Для тебя

Над тихой деревней, застывшей неподвижным пятном, раскинувшимся между лесов и полей, разгорался алым заревом закат, отражавшийся пожаром в окнах домов. Закончив прополку огорода, Матфей Степанович с облегчением вздохнул и буквально рухнул на скамейку, стоявшую около стайки с овцами. Он ощущал, как свинцовая усталость, томившаяся с первой зари в непроглядном ожидании окончания этого заурядного, но выматывающего трудового дня, наконец-то не спеша разлилась по сгорбившейся спине.

Один из ягнят, одолеваемый любопытством, высунул мордочку между досок загона, словно рвался узнать, что творится там, за стенами его привычного, но до жути наскучившего мирка, - в огромном и наполненном сплошными загадками мире за пределами ограды. Заметив это, старик широко улыбнулся и загрубевшей, мозолистой рукой ласково потрепал белевшую макушку животного. Казалось, что в то короткое мгновение, до краев переполненное безмятежностью, все вокруг словно замерло: и угасающий день, отбросивший ярмо дневных хлопот, и тихое дыхание самой земли, остывающей в объятиях наступающей прохлады, и даже едва различимый шепот вечернего ветра, нежно играющего с листьями деревьев за забором.

Матфей Степанович задумчиво уставился  на синие ставни, обрамлявшие крохотные окна в его доме. Облупившаяся на них краска, словно молчаливо свидетельствовала о неумолимом течении времени, ни на секунду не делающем остановок на своем пути, которое с каждым годом отдаляло его от родных, все глубже погружая в пучину тишины вместе с домом. Неплохо было бы их покрасить, подумал старик, словно этим решением желал повернуть все вспять. Но неожиданно из дверей дома выбежал Дима. Девятилетний, шумный и непоседливый ребенок, сразу же заполнивший затихший двор жизнью. Две недели назад дочка с зятем, отказавшись от путевки в детский лагерь из соображений экономии, привезли к нему внука - погостить на все лето. Они уехали с нескрываемым облегчением на лицах и так поспешно, будто бегством спасались из чумного лазарета, что серпом царапнуло где-то внутри, хотя он пытался не придавать случившемуся значения. Но даже сквозь звонкий смех, наполнивший собой дом и слившийся в один особенный момент, навсегда запечатлевшийся в изношенном сердце, старик не смог противиться заглянувшей к нему тоске.

Марфа… Дочь… Он редко виделся с ней. Когда-то давно, вскруженная мечтой стать художником, она упорхнула из отчего дома, отправившись, как ему казалось, навстречу абсолютной неизвестности в город, принявший ее сначала как студентку, а позже - как жительницу, сотворившую на мольберте свою жизнь и карьеру. Прежде их длившиеся часами разговоры, постепенно скатывались в обрубленные фразы, разделяемые опустошительными паузами. А ставшие настоящей редкостью ее регулярные приезды домой по выходным, то откладывались, то неожиданно переносились - пока однажды он не почувствовал подступившую к самому горлу отцовскую горечь: дочь больше не искала его поддержки и не нуждалась в опеке. Но он не упрекал ее. «У нее теперь своя жизнь», - утешал себя старик, неустанно повторяя въевшуюся за годы мысль, но щемящее одиночество лишь сильнее опутывало грудь цепкими прядями, не желая ослаблять своей хватки. И потому для него Дима был больше, чем внук. В отражении его глаз Матфей Степанович видел напоминание о том, что жизнь не застыла, трусливо спрятавшись в тени минувших дней, но непрерывно продолжает свой бег. И этот детский смех, словно солнечный луч, вплетаясь в серость дней, пробуждал его душу, и пусть всего лишь на короткое лето, возвращал позабытое, бесценное ощущение нужности.

- Деда! Смотри, что я нашел в сундуке! Что эта за штука? - радостно прокричал Дима, с таким довольным выражением лица, будто нашел сокровище.

И подбежав к нему, протянул маленькую ручонку, в которой сверкнул золотистый брусок.
- Это же… - пролепетал Матфей Степанович, в изумлении уставившись на губную гармошку.

На его губах дрогнула улыбка. А взгляд, пробравшись сквозь пелену заблестевших слез, устремился к нахлынувшему бурлящему потоку воспоминаний, внезапно проснувшимся в памяти при одном лишь виде этого музыкального инструмента. Эту губную гармошку ему подарил, вернувшийся с войны отец. В памяти Матфея Степановича навсегда запечатлелся отцовский рассказ о том, как к нему в руки попала эта вещь. После очередного ожесточенного и изнуряющего боя, солдаты наконец-то заняли разбомбленный окоп противника, превратившийся в сплошную братскую могилу. Среди грязи и обломков отец неожиданно увидел раненного немецкого солдата. Тот лежал в луже собственной крови и словно не замечая боли, и обжигавшего спину дыхания смерти, играл на той самой губной гармошке. Его переполненные тихой и отчаянной нежностью глаза были неподвижно прикованы к фотографии возлюбленной, валявшейся рядом в грязи. Отец присел напротив него. Мелодия лилась так чисто и проникновенно, что весь взвод завороженно замер, не решаясь нарушить этот странный и одновременно священный момент. Когда последние звуки стихли, немец поднял исполненный печали взгляд на отца, горько усмехнулся и с трепетом протянув ему гармошку, испустил последний вздох. И отец сберег этот инструмент, пройдя с ним сквозь неописуемые ужасы войны. Постоянно вспоминая тот эпизод, произошедший в окопе и оставивший неизгладимое впечатление, он назвал его «гармонью любви», и научился сам играть, нескладно по слуху, но с какой-то особой, сокровенной заботой. И в редкие минуты затишья, когда смолкали свирепые бои и воздух переставал дрожать от нескончаемых взрывов, он извлекал из гармошки тихие мелодии, переплетая в этих звуках, и боль, и память, и надежду.

- Это губная гармошка. Мне ее отец подарил, твой прадед, - пояснил Матфей Степанович, вынырнувший из глубин воспоминаний к внуку и бережно взяв в руки инструмент. - На ней музыку играют.
- Музыку? - вскинув бровь спросил Дима, недоумевавший, как из куска железа можно выудить хоть какой-нибудь приятный уху звук.
- Ага. Видишь эти маленькие отверстия? Дуешь в них или втягиваешь воздух - и она заливается песней.
- Ух, ты! Покажешь? Научишь? - оживленно пролепетал внук, присаживаясь рядом, словно ожидая услышать тайну рождения, загоравшихся в небе первых звезд.
- Конечно.

Приложив к губам гармошку, старик осторожно попытался выдавить из нее мелодию, но звук вышел довольно паршивым - резким, грубым, лишенным всякой прелести. Он резанул по слуху так, что даже ягненок, продолжавший выглядывать из загона, вздрогнул и недовольно поморщился, захлопав ушами, словно упрекая незадачливого музыканта в неумелости. Поймав на себе озадаченный взгляд внука, Матфей Степанович почувствовал, как изрытые глубокими морщинами щеки наливались стыдом. Опустив гармошку, он вновь невольно окунулся в прошлое. Перед глазами настойчиво замаячил тот самый день, когда он в последний раз играл на ней. Тогда же свечой угасла жизнь Глафиры, его горячо любимой жены, долгие годы отчаянно боровшейся с раком и не терявшей надежды до самого конца. Раздавленный горем, он больше не смел прикоснуться к этой губной гармошке, в которой не то что звук - каждая царапинка, каждая мельчайшая отметина кричала о ней. И сейчас потревоженный инструмент, словно утративший голос после внезапной, и слишком долгой разлуки, обиженно коверкал мелодию - та, едва зародившись, ускользала в пустоту, оставляя после себя лишь безжалостную тишину.

И вновь взглянув на губную гармошку, Матфей Степанович вспомнил, как отец терпеливо учил его играть, показывая, как дышать, чтобы звук шел ровно, а мелодия плавно. Все детство он провел у забора на скамейке, наигрывая для случайных прохожих и соседей, с улыбками поглядывавших на мальчугана, который, казалось, не вынимал гармошку изо рта. Ему нравилось играть на ней - и нравился этот завораживающий, пронзающий и чуть хрипловатый звук, разгонявший на лицах людей тоску, словно ветер расчищавший небо от туч. И даже вернувшись с похорон матери, он не остался за поминальным столом, а выйдя во двор, уселся у громадного тополя, безмолвной тенью возвышавшегося над домом, и достал из кармана гармошку, расплакавшуюся протяжной грустью. Продолжал играть на ней и в школе - на переменах, сидя на лавочке у крыльца, окруженный одноклассниками и подбадриваемый их веселыми визгами. Играл и в тот вечер, когда Глаша - будущая жена, кажется, предначертанная ему самой судьбой - прошла мимо в компании подруг. Он сидел под тем же старым тополем в ограде и сквозь ритмичную мелодию, изливаемую гармошкой, невольно ухватился взглядом за ее легкой, почти невесомой походкой. Играл на их первом свидании, на берегу спокойной речушки, залитом ярким светом серебряной луны. Едва слышно улыбнувшись, старик вспомнил их первый поцелуй. Не зная, как быть, его дрожавшие губы, преданно служившие лишь прохладному металлу гармошки, неловко прижались к ее теплым и нежным губам, словно пытались в тщетной надежде извлечь из нового «инструмента» знакомый звук. И искренне рассмеявшись, она заразила и его своим звонким смехом, рассыпавшимся искрящимся фейерверком между ними. Он не расставался с губной гармошкой даже в армии: не только чтобы развлечь выбившихся из сил сослуживцев в минуты короткого перекура, но и чтобы не утратить свой музыкальный навык. Вкладывая душу в каждую ноту, играл и на собственной свадьбе, восторженно проливая музыку в разгоряченные весельем сердца гостей, разрывавшихся в громких аплодисментах. И даже в тот самый день, освященный прилетевшей из роддома счастливой весточкой о рождении дочки, он, опьяненный свалившейся радостью, выбежал на крыльцо, сжимая бережно в руках губную гармошку. Несмотря на застрявшее комом в горле волнение, мелодия вышла по-ангельски светлой, будто первый луч, ласково скользящий по каплям росы на траве, или словно обещание чего-то нового, еще несказанного, но уже повисшего в самом воздухе.

Неожиданно захлестнувшая ностальгия, осевшая сладковатой горечью на сердце старика, выдавила из его глаз слезы, тонкими струйками побежавшими по лицу.

- Деда, ты чего? Не плачь. Ты обязательно вспомнишь, как играть на гармошке, вот увидишь! - устало зевнув, подбодрил Дима, наконец-то дождавшийся возвращения дедушки из длительного путешествия по запылившимся закоулкам памяти.

Но в ответ старик лишь крепко обнял внука.
- Не бери в голову, Димка. Пошли лучше ужинать да спать ложиться. Время-то уже позднее. - смахнув слезы, сказал Матфей Степанович.

Положив губную гармошку в карман, он взял внука за руку и они направились в дом. Легкие шаги по растрескавшейся тропинке и тепло детской ладошки рождали атмосферу уютной близости, повисшей между ними этим летним вечером. Он разогрел, приготовленный еще ранним утром и рассчитанный на весь день борщ, и дом мгновенно оживился, пропитавшись густым, родным ароматом свеклы, капусты и мяса. Поужинав, довольный и разомлевший от сытной еды, внук неторопливо поплелся в свою комнату, приготовившись провалиться в объятия желанного сна, спрятавшего от него очередное, преисполненное новых открытий утро в деревне. Вымыв дочиста посуду, Матфей Степанович прошел к себе, в маленькую клетушку и небрежно положил гармошку на резной комод, стоявший напротив кровати. Раздевшись, он лег, завернувшись в одеяло. Ведь старость, со всеми своими неизбежными прелестями, настойчиво давала о себе знать: даже в легкую летнюю прохладу, дымкой опускавшуюся ближе к ночи, его до самых костей пробирал озноб. Взгляд невольно скользнул на гармошку, а затем медленно переполз к пожелтевшим фотографиям в рамках, развешанным по всей стене. На одной - жена, еще совсем молодая и улыбающаяся. На другой - маленькая дочка, заливающаяся смехом, с косичками и бантами. На третьей - все вместе, радостно обнявшись. На него смотрели лица, давно ставшие такими далекими, недосягаемыми, но по-прежнему остававшиеся близкими сердцу.

Ему не хотелось тревожить память о том дне, когда умерла его жена. Но подкравшееся воспоминание, блеснувшее лезвием бритвы в тусклом лунном свете, заполнявшем комнату, оказалось куда более настойчивее любых запретов. Незваным и весьма разбуянившимся гостем, оно внезапно ворвалось в сознание, ногой вышибая запертую дверь, которую он старательно держал на замке. В то мрачное, осеннее утро он был сам не свой. За что бы ни брался - все валилось из рук, словно заскучавший черт, неожиданно нашедший себе новую игрушку, развлекался, ставя подножки. Все мысли неотступно кружились вокруг Глафиры, которая уже больше месяца изнемогала в больничных стенах пасмурного города и день ото дня вести о ее состоянии звучали все безнадежнее. Сердце, сдавленное леденящей рукой тяжелого предчувствия, мерзко нашептывало ему, что сегодня с ней непременно произойдет что-то страшное. И не раздумывая, он завел свою старенькую «Волгу», и машина, резко сорвавшись с места, устремилась в город. Наплевав на все правила и часы покоя, движимый лишь немым отчаянием, пульсирующим где-то в груди, мужчина ворвался в больницу, и свирепым вихрем сметая ошарашенных охранников на своем пути, ринулся к ее палате. Добравшись, подпер дверь стулом, чтобы задержать всполошенных врачей и медсестер, уже бежавших за ним по коридору. В памяти явственно всплыл ее взгляд, затуманенный действием морфия, сонная пелена которого мгновенно рассеялась, когда она увидела его на пороге. Вспомнил заострившееся и иссохшее лицо Глафиры, старательно выточенное беспощадной болезнью, медленно разъедавшей ее изнутри. И тогда, глядя на нее, ему вдруг все стало ясно: она умирала. Опустившись рядом с ней, он сквозь хлынувшие слезы, желая хоть как-то облегчить ее уход в вечную тишину, поднес к губам гармошку, которую прихватил с собой. И в душном воздухе, пропитанном стойким запахом лекарств и резкой хлорки, заструилась та самая ангельская мелодия, сочиненная им в день рождения их дочери. И даже возмущенные голоса, раздававшиеся за стеной, постепенно умолкли. Глафира же, подобно остальным несчастным пленникам мучительного недуга, застыла в блаженной улыбке, словно уже прогуливалась посреди райского сада. Так она и ушла. Тихо. Спокойно. С улыбкой на губах.

Наконец вырвавшись из этого затягивающего омута, Матфей Степанович вновь окинул взором губную гармошку. Она приветливо подмигнула ему мерцающими гранями в лунном свете - та самая, чью жизнь он хладнокровно оборвал много лет назад, похоронив среди ненужного хлама в запылившемся сундуке на чердаке. И помедлив, повернулся к фотографии жены. В ее глазах, замерших в нетленном счастье вечности, ему почудилось безмолвное осуждение: будто она упрекала его за то, что он больше не прикасался к инструменту - без колебаний задушив музыку в своей душе после ее смерти. Пристыженный этим, старик присел, и обхватив лицо руками, бесшумно разрыдался, стараясь сдерживать всхлипы, чтобы не потревожить спавшего внука. Тяжело вздохнув, он взял себя в руки, оделся и схватив гармошку, вышел на крылечко. Ночное небо раскинулось над ним мягким покрывалом звезд, чьи мигающие огни в темной вышине напоминали мудрецов, оживленно споривших о неведомых человеческому уху тайнах. Но одна из них, затмевая прочих сестер, выделялась своим жемчужным сиянием, бережно лаская благодатным светом крыши дремавших домов. Старик искренне улыбнулся этой звезде, словно разглядел в ее отблеске родное лицо умершей жены, по-прежнему озаренное любовью, оказавшейся нетленной даже сквозь годы безотрадной разлуки. И в тот миг боль вновь всколыхнувшихся в душе воспоминаний, неожиданно утратившая власть, сменилась кроткой, лучистой грустью.

- Для тебя. - прошептал он, приложив к губам гармошку.

И тишину, заботливо окутывавшую деревенскую улочку, вдруг вспорола та самая мелодия, прозвучавшая в последний раз у ее больничной койки. Но сейчас в ней будто слышались голоса самой жизни и смерти, что переплелись в поцелуе, обжигающем, как пламя, и холодном, как лед. И даже проснувшийся Дима, укутавшись в одеяло, бесшумно вышел к деду, завороженный таинственным журчанием музыки. Затаив дыхание, он присел рядом, не смея потревожить его, и с раскрытым в изумлении ртом, проглатывал каждую ноту, пока не растаяла последняя.

- Красиво. - наконец прошептал Дима.
- Это тебе надо сказать спасибо. Ведь если бы не ты, я бы так, наверное, и не притронулся к губной гармошке. - улыбнувшись, отвечал Матфей Степанович, добродушно потрепав внука за макушку.
- Что ты такое говоришь, деда? Конечно же, ты притронулся бы. Я в этом уверен. - твердо возразил проницательный не по годам мальчишка.
- Может, ты и прав. Ну как, все еще хочешь научиться играть?
- Конечно, хочу!
- Ну тогда садись поближе.