Расстояние до мира

Когда началась война, я не стала выбирать сторону.

Я выбрала другую планету.

До неё было семнадцать световых лет и шесть шагов.

Именно столько я успела насчитать от белой линии на полу до центра кольца, прежде чем пространство перестало вести себя прилично.

До этого дня я никогда не задумывалась, как должно выглядеть место, в котором заканчивается один мир и начинается другой. Почему-то ожидала темноты. Или света. Чего-нибудь торжественного.

Ничего подобного.

Бетонный зал. Кабели. Люди в одинаковых серых комбинезонах. Запах пластика и человеческого пота. Где-то наверху несколько часов подряд выли сирены.

На стене мелко дрожала пыль.

— Ещё раз, — сказал мужчина возле кольца. — Не останавливайтесь внутри перехода. Не пытайтесь коснуться края. Если начнёт тошнить — продолжайте идти.

— Очень успокаивает.

Он посмотрел на меня так, будто за последние сутки эту шутку слышал раз двадцать.

Возможно, так и было.

По плану нас должно было быть тридцать восемь.

Биологи, врачи, инженеры, двое агрономов, энергетики и четыре человека, про которых в документах было написано что-то непонятное, но очень важное.

Я занималась замкнутыми экосистемами.

Именно поэтому, когда несколько лет назад объявили набор для первой постоянной колонии, моё резюме каким-то чудом оказалось среди тех, которые не выбросили.

Тогда никто не называл это эвакуацией.

Тогда это называлось экспедицией.

Потом у человечества, как обычно, изменились планы.

Первый удар нанесли не по институту.

Насколько я знаю, по институту вообще никто не собирался бить.

Просто в какой-то момент погас город.

Потом пропала мобильная связь.

Потом человек в военной форме, которого я до этого не видела, вошёл в зал и тихо сказал руководителю проекта, что ждать остальных больше нельзя.

Я оказалась первой возле кольца только потому, что стояла ближе.

Вот и вся великая логика человеческого спасения.

— Идите.

Я сделала шаг.

Потом второй.

На третьем зал впереди исчез.

Не погас.

Именно исчез.

Мне потом долго объясняли, что свет продолжал вести себя совершенно нормально. Просто его путь больше не совпадал с тем, что мой мозг считал пространством.

На четвёртом шаге меня вывернуло наизнанку, хотя физически со мной ничего не произошло.

На пятом я увидела другое небо.

На шестом упала на колени.

Под ладонями была тёплая чёрная земля.

Я вдохнула.

Воздух пах камнем.

Первое, что я подумала на другой планете:

«Кажется, я сейчас блевану».

— Скажи что-нибудь.

Я подняла голову.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий, худой, небритый. На нём был такой же серый комбинезон, только слишком чистый для человека, который выглядел так, будто давно перестал понимать, какой сегодня день.

Он смотрел на меня совершенно ненормально.

— Что?

— Что-нибудь.

— Меня сейчас стошнит.

Он засмеялся.

А потом почему-то закрыл лицо ладонью.

Я решила, что одиночество действует на людей быстрее, чем говорили психологи.

Только потом заметила, что он плачет.

;

Планету называли Берегом.

У неё, конечно, было нормальное каталожное название — несколько букв, цифры и индекс, который никто не произносил правильно. «Берег» появился ещё тогда, когда до поверхности добрался первый автоматический зонд.

Если есть мост, рассудил кто-то, значит, у него должен быть второй берег.

Мне понравилось.

Льва я сначала не любила.

Не в том смысле, в котором потом полюбила.

В самом обычном.

Он меня раздражал.

Лев оказался одним из физиков проекта и первым человеком, отправленным на Берег. Его перебросили сюда заранее, чтобы проверить оборудование перед прибытием основной группы.

Он прожил один почти четыре месяца.

Потом пришла я.

А больше не пришёл никто.

Первые сутки мы ждали.

На вторые тоже.

Лев почти не отходил от кольца.

Оно стояло посреди приёмного модуля — совершенно мёртвое. За ним была обычная металлическая стена.

Я сидела рядом.

Иногда мне казалось, что сейчас поверхность внутри кольца дрогнет и оттуда выйдет кто-нибудь знакомый.

Мне было всё равно кто.

Человек.

Любой.

На третий день Лев выключил систему ожидания.

— Зачем?

— Она жрёт энергию.

— Они могут прийти.

Он посмотрел на кольцо.

— Могут.

— Тогда какого чёрта ты его выключаешь?

— Я выключаю не мост. Только автоматику оповещения.

— А если он откроется?

— Увидим.

— А если будем спать?

— Услышим.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Это его «знаю» особенно меня бесило.

Лев вообще слишком многое знал.

;

О мосте Эйнштейна — Розена я впервые прочитала ещё в школе.

Разумеется, почти всё, что я тогда запомнила, оказалось неправильным.

— Вообще-то это даже не мост Эйнштейна — Розена, — сказал Лев однажды.

Мы сидели снаружи модуля.

На Берегу можно было дышать без маски, но первые месяцы нам всё равно рекомендовали фильтры. Я сняла свой. Лев сделал вид, что не заметил.

— Издеваешься?

— Нет.

— Я пролетела через штуку, которую двадцать лет во всех новостях называли мостом Эйнштейна — Розена, а теперь ты говоришь, что это не он?

— Настоящий мост Эйнштейна — Розена непроходим. Он схлопнется раньше, чем через него успеет пройти даже свет.

— Отлично. Значит, я умерла.

— Тогда ты очень разговорчивый покойник.

Я толкнула его плечом.

Он улыбнулся.

— Мы используем похожую геометрию. Только горловину удерживает область с отрицательной плотностью энергии.

— Конечно.

— Ты спросила.

— Я уже жалею.

— Эффект Казимира знаешь?

— Слышала.

— Очень грубо говоря, мы научились делать с вакуумом то, что раньше он позволял делать только в микроскопических масштабах.

— И поэтому семнадцать световых лет превратились в коридор?

Лев подумал.

— Нет. Они всё ещё там.

Он показал куда-то в небо.

— Мы просто не шли через них.

Это я поняла.

Наверное, поэтому и запомнила.

Вселенная не стала меньше.

Мы просто нашли место, где можно было срезать.

;

На Берегу были длинные сутки.

Почти на пять часов длиннее земных.

Поначалу организм радовался дополнительному времени, потом понял, что его обманули, и начал требовать сон когда попало.

Гравитация была слабее земной. Совсем немного, но достаточно, чтобы первые недели я постоянно вкладывала в шаг больше силы, чем нужно.

Лев смеялся.

На третий раз я кинула в него ботинком.

Ботинок пролетел неожиданно далеко.

Он смеялся ещё минут пять.

Растения Берега не были растениями.

Мы так их называли, потому что человеческому мозгу неприятно постоянно пользоваться словами «фотосинтезирующая колониальная форма».

Они стелились по земле почти чёрным ковром и раскрывались, когда оранжевое солнце опускалось ниже.

Животных в нашем понимании мы не нашли.

Зато над равнинами по вечерам поднимались полупрозрачные существа, похожие на огромные тонкие листья.

Они не летали.

Они позволяли ветру себя нести.

Мы спорили, животные это или растения.

Я говорила, что ни то ни другое.

Лев называл их рыбами исключительно для того, чтобы меня раздражать.

На втором месяце мы добрались до океана.

Ехали почти двое суток.

Последние километры пришлось идти пешком, потому что базальт разрезал равнину острыми пластинами и колёса ровера начали сдавать.

Я увидела океан первой.

Он был тёмный.

Не синий.

Почти чёрный, с серебряной полосой там, где отражалось солнце.

Я стояла на скале и молчала.

Над горизонтом уже появилась маленькая луна.

У Берега их было две.

Большая всходила редко, медленно и занимала слишком много неба.

Маленькая была почти всегда где-нибудь рядом.

— Она за мной ходит, — сказала я.

— Кто?

— Маленькая.

Лев посмотрел вверх.

— Спутники обычно так и делают.

— Душнила.

— Я физик.

— Это диагноз?

— Профессиональная деформация.

Я рассмеялась.

А потом совершенно неожиданно для себя заплакала.

Наверное, из-за океана.

Или из-за луны.

Или потому, что впервые за два месяца увидела что-то настолько красивое и не смогла никому об этом рассказать.

Лев подошёл.

Не обнял.

Он вообще никогда не трогал меня без разрешения.

Просто встал рядом.

И тогда я впервые подумала, что хорошо, что через мост успел пройти именно он.

;

Мы не влюбились друг в друга у океана.

Было бы красиво.

Но нет.

По дороге обратно Лев едва не перевернул ровер, я назвала его идиотом, он сказал, что я могла бы хотя бы иногда пристёгиваться, после чего мы не разговаривали несколько часов.

Наверное, любовь вообще редко начинается там, где её потом хочется вспоминать.

Она собирается из какой-то ерунды.

Из того, что он всегда оставлял мне горячую воду.

Из того, что я научилась по шагам определять, злой он или просто устал.

Из того, что однажды ночью я проснулась и обнаружила его сидящим на полу возле мёртвого кольца.

— Опять ждёшь?

— Нет.

Он соврал.

Я села рядом.

Так мы просидели до утра.

Из того, что мы впервые поцеловались после совершенно чудовищной ссоры из-за сломанного насоса.

Из того, что через несколько месяцев перестали делать вид, будто спим в одном отсеке ради экономии отопления.

Из того, что иногда он смотрел на меня странно.

Слишком долго.

Будто вспоминал.

— Что?

— Ничего.

— Лев.

— Правда ничего.

— У меня что-то на лице?

— Нет.

— Тогда не смотри так.

Он отворачивался.

А через минуту снова смотрел.

Иногда мне казалось, что до меня у него кто-то был.

Я никогда не спрашивала.

У каждого из нас осталась Земля, о которой мы говорили только тогда, когда могли выдержать.

;

Мост не открылся ни через месяц, ни через год.

Война могла закончиться.

Могла уничтожить оба конца.

Мы не знали.

Радиосигналу понадобилось бы семнадцать лет, чтобы добраться сюда обычным путём.

Мы перестали ждать раньше.

На Берегу появился дом.

Не модуль.

Именно дом.

Сначала мы пристроили дополнительную секцию. Потом сделали окно там, где по проекту его быть не должно. Потом я вырастила первую земную траву.

Она прожила восемь дней.

Я рыдала над ней так, будто умер родственник.

Лев собрал семена и сказал:

— Ещё раз.

Вторая прожила три недели.

Через четыре года возле дома был маленький зелёный квадрат.

Абсолютно бесполезный.

Самая прекрасная вещь на планете.

Мы отмечали дни рождения.

Потом перестали.

Отмечали дату перехода.

Потом перестали и её.

Однажды Лев обнаружил у себя седой волос, вырвал его и торжественно показал мне.

— Мы стареем на другой планете.

— Невероятное открытие.

— Это важно.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Значит, получилось.

Я поняла, что он имеет в виду.

Мы собирались сюда как в экспедицию.

А получилась жизнь.

;

На седьмой год Лев сказал, что знает, как попробовать открыть мост.

Не для человека.

Даже не для атома.

Для информации.

— Радио?

— Свет.

— Земля?

— Если второй конец существует.

Я не спросила, что будет, если его не существует.

Мы оба слишком хорошо умели не задавать вопросы, ответы на которые ничего не меняют.

Работали почти год.

Мне досталась самая унизительная роль в истории межзвёздной физики: держать, подавать, записывать и не трогать ничего без разрешения.

Периодически Лев вспоминал, что я вообще-то учёный, и извинялся.

Через десять минут снова кричал:

— Не трогай!

Я обещала убить его, если мы когда-нибудь вернёмся на Землю.

— Запомнил, — отвечал он.

Как выяснилось позже, с памятью у него действительно всё было хорошо.

Микроскопическую горловину удалось восстановить зимой.

Зимой мы называли период, когда температура ночью опускалась особенно низко. Настоящих земных времён года у Берега не было.

Я сидела на полу возле оборудования.

Лев возился с системой стабилизации.

Воздух слегка задрожал.

Больше ничего.

Никакого портала.

Никакого сияющего кольца.

Горловина была меньше атома.

Человек не увидел бы её, даже если бы знал, куда смотреть.

— Есть, — сказал Лев.

Я не поверила.

Потом из динамика послышался шум.

Я замерла.

Семь лет мы слышали только друг друга.

Человеческий голос, появившийся из шума, сначала показался мне настолько невозможным, что мозг отказался распознавать слова.

— …лаборатория… слышу несущую… повторите…

Я схватила Льва за руку.

Он не ответил.

Я повернулась.

Лев побелел.

Не просто испугался.

Я никогда не видела такого выражения на его лице.

Голос повторил:

— Кто в канале? Ответьте.

Мужской.

Молодой.

Незнакомый.

И всё-таки было в нём что-то такое, от чего я посмотрела на Льва ещё раз.

Он закрыл глаза.

— Лев?

— Да.

— Что «да»?

Он сел.

Очень медленно.

— Это я.

Я засмеялась.

Наверное, от страха.

— Нет.

— Я.

Из динамика снова донёсся голос.

Теперь я услышала.

Интонацию.

То, как он проглатывал окончания, когда нервничал.

То, как чуть тише произносил последнюю часть предложения.

Лев.

Только молодой.

Очень молодой.

— Я не понимаю.

— Дальнюю горловину разгоняли почти до скорости света, — сказал он. — Ты знаешь.

— И что?

— Для неё прошло другое время.

— И что?

— Две стороны моста не одного возраста.

Я смотрела на него.

— Объясни нормально.

Он провёл ладонью по лицу.

— Пространство между нами и Землёй — семнадцать световых лет. Но мост соединяет не просто два места. После разгона одной горловины он перестал соединять одно и то же «сейчас».

Я посмотрела на динамик.

— Это Земля?

— Да.

— Когда?

Лев молчал.

И тогда мне впервые стало по-настоящему страшно.

— Когда, Лев?

— До войны.

Я ничего не сказала.

— Задолго до неё.

Голос в динамике снова позвал нас.

Лев поднялся и ушёл.

Вернулся с металлическим ящиком.

Я видела его раньше.

Он привёз его с Земли и никогда не открывал при мне.

Внутри лежала тетрадь.

Обычная бумажная тетрадь.

Потрёпанная.

С загнутыми углами.

Лев положил её передо мной.

— Я вёл её ещё на Земле.

На первых страницах были расчёты.

Я ничего не поняла.

Тензоры, индексы, какие-то схемы.

Потом почерк становился всё менее аккуратным.

На одной из страниц я увидела предложение, написанное отдельно от всего остального.

«Лев, если ты меня слышишь, пожалуйста, не выключайся».

У меня похолодели пальцы.

— Что это?

Он не ответил.

Я прочитала ещё раз.

Почему-то вслух.

— Лев, если ты меня слышишь, пожалуйста, не выключайся.

И увидела его лицо.

То самое выражение.

Как в первый день.

Когда я вышла из кольца, упала на чёрную землю, а он попросил меня сказать что-нибудь.

— Нет, — сказала я.

Лев молчал.

— Нет.

Я перелистнула страницу.

Дальше шли расчёты.

Потом ещё.

— Я получил первый сигнал через несколько месяцев после того, как дальнюю горловину отправили к Берегу, — тихо сказал он. — Она тогда была микроскопической. Мы проверяли устойчивость связи. Однажды ночью появился голос.

Я уже знала.

Но всё равно спросила:

— Чей?

Он посмотрел на меня.

— Твой.

В комнате стало очень тихо.

Даже голос молодого Льва исчез.

Остался только слабый шум канала.

— Ты слышал меня до того, как мы познакомились?

— Да.

— Сколько?

— Одиннадцать лет.

Я встала.

Мне нужно было отойти от него.

Не потому, что я боялась.

Просто внезапно всё вокруг оказалось слишком близко.

Дом.

Стол.

Его руки.

Наша кровать за стеной.

Семь лет.

— Поэтому ты смотрел на меня так.

— Да.

— Поэтому попросил сказать что-нибудь.

— Я знал только голос.

— Ты ждал меня.

Лев опустил голову.

— Да.

Мне хотелось ударить его.

Потом обнять.

Потом снова ударить.

— Ты знал, что мы будем вместе?

— Нет.

— Не ври мне сейчас.

— Не знал.

— Ты одиннадцать лет слушал меня.

— Несколько коротких передач. Всё.

— И что я говорила?

Он посмотрел на тетрадь.

Я сама перевернула страницу.

Там была формула.

Я видела её.

Совсем недавно.

Именно по ней мы восстанавливали горловину.

— Что это?

Лев ничего не ответил.

— Это твои расчёты?

— Я думал, что твои.

Я уставилась на него.

— Лев, я биолог.

— Я в курсе.

— Я не могу вывести это.

— Я тоже.

— Но ты построил по этому мост?

— В том числе.

Я снова посмотрела на формулу.

— Откуда она у тебя?

— Ты продиктовала.

— Откуда она у меня?

Лев перевернул несколько страниц и указал на ту же запись.

— Отсюда.

Несколько секунд я просто смотрела на бумагу.

Потом поняла.

И рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

— Подожди.

Лев молчал.

— Ты записал эту формулу, потому что услышал её от меня.

— Да.

— А я знаю её только потому, что сейчас читаю твою запись.

— Да.

— Тогда кто её придумал?

Лев улыбнулся.

Очень устало.

— Вот это я пытался выяснить последние восемнадцать лет.

Я снова посмотрела на тетрадь.

У формулы не было автора.

Она существовала потому, что однажды я прочитала её в тетради человека, который записал её с моих слов.

Причина шла за следствием.

Следствие создавало причину.

Змея не ела свой хвост.

Она каким-то образом родилась уже замкнутой.

— Значит, без этого сообщения ты бы не закончил мост.

— Скорее всего, нет.

— Я не попала бы сюда.

— Нет.

— Мы бы не встретились.

Лев ничего не сказал.

Я посмотрела на него.

И вот тогда стало действительно страшно.

Не из-за времени.

— А это?

Я показала между нами.

Он понял.

— Что — это?

— Мы.

Голос сорвался.

— Я тоже была в твоей тетради?

Лев подошёл ко мне.

Остановился далеко.

Как тогда, у океана.

Не прикоснулся.

— Я знал, что ты существуешь. Знал твой голос. Знал, что однажды ты окажешься на Берегу.

— И всё?

— Всё.

— Ты не знал…

— Нет.

— Про океан?

— Нет.

— Про дом?

— Нет.

— Про нас?

Он покачал головой.

— Больше всего на свете я боялся, что ты придёшь, а я окажусь для тебя просто каким-то мужиком, который слишком долго ждал незнакомую женщину.

Несмотря ни на что, я рассмеялась.

— Так и было.

— Я помню.

— Ты меня ужасно бесил.

— Это тоже помню.

Я подошла сама.

Коснулась лбом его груди.

Он обнял меня.

— Почему ты не рассказал?

— Потому что однажды голос попросил меня этого не делать.

Я отстранилась.

— Что?

Лев открыл другую страницу.

Там была всего одна строчка.

«Когда я приду, ничего мне не говори. Пусть хотя бы это будет моим».

Я долго смотрела на собственные слова, которых ещё никогда не произносила.

А потом поняла, почему произнесу.

Мне нужно было хотя бы одно.

Один взгляд.

Одна ссора.

Один поцелуй.

Один выбор, про который я могла бы сказать: этого не было в тетради.

Это сделали мы.

;

Молодой Лев снова заговорил.

— Если кто-нибудь меня слышит, ответьте.

Мы посмотрели друг на друга.

— Можно закрыть, — сказал Лев.

— И что будет?

— Не знаю.

— Ты не получил сообщение.

— Но получил.

— Если я сейчас ничего не скажу?

— Не знаю.

Впервые за всё время знакомства он действительно не знал.

И мне почему-то стало легче.

Передо мной лежала тетрадь.

Старая.

Земная.

В ней была формула, которую никто не придумал.

За окном стоял наш маленький дом.

Чёрные поля.

Квадрат земной травы.

Далеко над равниной поднимались прозрачные «рыбы», как продолжал называть их Лев.

А ещё дальше, за семнадцать световых лет и несколькими невозможными сантиметрами пространства, сидел молодой мужчина.

Он ещё не построил мост.

Не прилетел на Берег.

Не научился варить отвратительный кофе.

Не увидел чёрный океан.

Не постарел рядом со мной.

Он ничего обо мне не знал.

Я села возле передатчика.

Лев остался стоять за моей спиной.

Я положила перед собой тетрадь.

Нашла нужную страницу.

Вдохнула.

— Лев, если ты меня слышишь, пожалуйста, не выключайся.

На другом конце стало тихо.

Потом молодой голос ответил:

— Я слышу.

Я начала читать.

Медленно.

Символ за символом.

Строку за строкой.

Формулу, которой никто никогда не придумал.

Когда закончила, долго никто не говорил.

А потом молодой Лев спросил:

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Я обернулась.

Мой Лев стоял возле окна.

Седой.

Постаревший.

Живой.

За его плечом поднималась маленькая луна.

Та самая, которая всё это время ходила за мной.

Из прошлого снова донёсся его голос:

— Мы знакомы?

Я посмотрела на человека, с которым прожила семь лет на другой стороне Вселенной.

— Пока нет.