мой брат Евклид

Прошёл год. Я жил на помойке. Горожане гоняли меня, а кто-то жалел и подкармливал, видя, что я не представляю опасности. Стали считать меня местным дурачком и юродивым. Я пытался разыскать чертежи, полученные когда-то от жрицы, и мои записи с выводами, но узнал, что жители сожгли все вещи, оставшиеся от меня, сестры и солдат отряда. И я, как говорится, поставил на себе крест, решив, что проживу изгоем до своей кончины.
Так я прожил ещё пять, а может, семь лет.
Но в один из дней ко мне подошли трое мужчин и дали мне свёрток. Я узнал свои записи. Ошеломлённый, я спросил: «Откуда, ведь записи сгорели?»
— Рукописи не горят, — ответила троица, и они ушли.
В тишине ночи я вспомнил: я видел этих мужей среди друзей Майи, той, что когда-то была моей спутницей в поисках истины. Майя, чьи глаза хранили мудрость веков, а слова всегда были полны загадок. С того дня моя жизнь преобразилась. Почти всё свободное от поиска пропитания время я проводил за изучением своих записей.
Я был поражён, насколько много я помнил. Основные узлы моих исследований, выводы, к которым я пришёл — всё это оживало в моей памяти, словно было вчера. Но не только это радовало. Я чувствовал, как во мне происходят изменения. Появились желания, которых раньше не было. Я стал следить за чистотой своего тела и одежды. Мой ход мыслей стал более упорядоченным, ясным.
И как-то раз, раздумывая о родне, я осознал, что у меня осталась лишь египетская жена отца. То ли мысли о ней, то ли желание вернуться в Египет, к истокам моего исследования, к месту древних тайн и загадок, что-то подтолкнуло меня к решению. Я решил направиться в Египет. Я стал присматриваться к торговым караванам, идущим в сторону Египта.
Просился взять работником без оплаты, за еду. Нашёлся добрый хозяин, человек с добрыми глазами и морщинистым лицом, который взял меня. И вот мы идём по пустыне. Караван из двух десятков верблюдов, нагруженных товарами, и трёх всадников-охранников, чьи мечи блестели на солнце. Пятеро работников, включая меня, и хозяин с его молодой, красивой дочерью.
Я работал без устали, настроение было приподнятое. Я познакомился с дочерью хозяина, и мне даже показалось, что я ей симпатичен. Её смех, лёгкий, как пение птиц, разносился по бескрайней пустыне. Работники в разговоре между собой ругали хозяина: «Поторопился с походом, — говорили они. — Надо было объединиться с другими караванами».
Участились нападения разбойников на торговцев. Их слова, словно предвестники беды, заставили меня насторожиться. Пустыня, такая прекрасная и величественная, таила в себе и опасности. Но я был готов. Мои записи вернули мне не только знание, но и силу духа. И я знал, что, куда бы ни вела меня дорога, я найду свой путь.
На третий день пути, когда солнце уже начинало припекать нещадно, а миражи танцевали на горизонте, один из охранников, ехавший впереди, резко остановил коня. Его рука метнулась к мечу. «Разбойники!» — крикнул он, и его голос прозвучал как набат в звенящей тишине. Вдалеке из-за бархана показались всадники. Сначала трое, потом ещё двое и ещё. Их было не меньше десяти, и они стремительно приближались, поднимая клубы пыли.
Хозяин каравана побледнел, его дочь прижалась к нему, дрожа. Работники, до этого такие разговорчивые, замерли, их лица выражали ужас. «Приготовиться к бою!» — скомандовал хозяин, пытаясь придать своему голосу твердость, но было видно, что он сам напуган. Три охранника выхватили мечи, но их было слишком мало против такой оравы.
Я почувствовал прилив энергии. Мои записи, мои знания вернули мне не только разум, но и инстинкты. Я вспомнил техники боя, которые когда-то изучал. Мое тело, хоть и не тренированное годами, казалось, само знало, что делать. «Укройте женщин и ценности за верблюдами!» — крикнул я, и мой голос прозвучал неожиданно громко и уверенно. — «Охранники, держите строй! Работники, хватайте что можете: палки, камни!» Мои слова, казалось, немного отрезвили людей.
Хозяин удивленно посмотрел на меня, но кивнул. Работники, повинуясь инстинкту самосохранения, стали искать хоть какое-то оружие. Дочь хозяина, хоть и испуганная, посмотрела на меня с новой надеждой.
Разбойники уже были совсем близко. Их лица были скрыты повязками, но глаза горели жадностью и жестокостью. Они не ожидали сопротивления. Обычно караваны сдавались без боя. Первый разбойник с криком бросился на одного из охранников. Я, не раздумывая, схватил тяжелую палку, которую нашел среди поклажи, и метнулся вперед.
Мои движения были быстрыми и точными. Я ударил разбойника по руке, выбив у него меч, а затем, развернувшись, нанес удар по голове. Он рухнул без сознания. Остальные разбойники на мгновение замешкались, не ожидая такого отпора от простого работника. Этого мгновения хватило. Охранники, воодушевленные моим примером, стали сражаться с удвоенной силой. Работники, хоть и неумело, но отчаянно бросали камни и размахивали палками. Я двигался, словно в трансе, вспоминая каждое движение, каждый прием. Мои руки и ноги действовали сами по себе, уворачиваясь от ударов, нанося ответные.
Я чувствовал, как адреналин бурлит в моих жилах, как возвращается былая сила. Один за другим разбойники падали. Некоторые, видя, что сопротивление оказалось сильнее, чем они ожидали, начали отступать. Их предводитель, крупный мужчина со шрамом на лице, яростно кричал на них, но было поздно. Паника охватила их ряды. Вскоре оставшиеся разбойники, бросив своих раненых, обратились в бегство.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и стонами раненых. Мы победили. Хозяин каравана подошел, поблагодарил и пообещал награду, когда доберемся до Египта.
Мы шли еще три дня. И ситуация повторилась. Показались всадники. Их было не меньше десяти, и они приближались. Но они не стали нападать, а начали круговое движение вокруг каравана. Главарь расправил черное знамя на коротком древке, а остальные приготовили луки для обстрела.
«Черные волки!» — ахнули охранники и, побросав оружие, поскакали сдаваться. Работники, сбившись в кучку, упали на колени. В отважно стоявшего хозяина попало несколько стрел, и он упал. Я, с хозяйской дочкой, были поодаль и понимали, что геройствовать теперь бесполезно, но и сдаваться я не собирался. Наша участь была незавидной. Видя, что мы не сдаемся, по нам выпустили несколько стрел. Две мне попали в ногу, и я упал. Видя, что мы не сопротивляемся, нападавшие устремились грабить купеческий груз. Дочь хозяина помогла мне встать, и мы попытались уйти подальше от разбоя.
Какое-то расстояние мы успели пройти, бежать мешали мои раны. Оглянувшись, я увидел быстро приближающегося всадника. Это был главарь, с черным знаменем в одной руке и копьем в другой. Девушка в страхе побежала, теперь я мог только ползти. Всадник с копьем встал прямо надо мной, копье уперлось в мою голову. Я посмотрел на всадника, и мы узнали друг друга. Это был солдат, помогавший мне привязывать Майю. «Я не ошибся, это ты!» — сказал он. — «Тогда ты избежал казни, но теперь будешь убит».
Еще недавно, до получения рукописей, я не боялся смерти, даже искал ее. Но сейчас испугался, как за свою жизнь, так и за жизнь девушки, убегавшей в пустыню. Чтобы как-то протянуть время, я начал отползать. Это развеселило бандита, и он, понимая, что жертва в его власти, наслаждался моментом. Он наносил мне раны, тыкая копьем в извивающееся тело. Вдруг мне отчетливо вспомнилась смерть Майи.
Тогда я вышел из себя, и мое тело совершило то, чего я не хотел делать. И вот, я со стороны наблюдаю всадника с копьем, извивающееся и ползающее в песке тело. Тело руками схватило копье с силой, не позволяющей всаднику им управлять. Копье замерло и остановилось. Мое лицо с красными глазами окаменело. Солдат, видимо, тоже что-то вспомнивший, запаниковал. Он не смог вырвать копье из рук тела, отпустил его и ускакал. Банда с караваном удалились. Я сидел, обездвиженный, вцепившись в копье.
Девушка вернулась и села рядом. Она собрала оставшиеся после разбоя вещи. Это было всё, что мы имели, помимо моей заплечной сумки с рукописью. Но сидеть было опасно: надвигалась ночь, а с ней — холод и новые опасности. Мы решили идти по следам разбойников, держась поодаль, надеясь на чудо. Но ночь наступила.
Нам пришлось укрыться тем, что было, прижаться друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. На следующий день, когда надежды догнать караван иссякли, мы увидели сцену, от которой кровь застыла в жилах. Верблюды стояли, вьюки с товаром были раскиданы, а бывшие охранники каравана лежали мертвыми, как и работники. Бандиты сражались между собой, и половина из них уже была убита. Мы замерли в оцепенении. Такого не ожидали от наших обидчиков.
И тут Лия, словно озаренная, прошептала: «Может, они нашли мешочек с алмазами?» И это было так. Они нашли то, что можно было легко унести и продать, то, что стало причиной их собственной гибели. В это время схватка закончилась.
В живых остался один победитель – тяжело раненый главарь, тот самый всадник с копьем, который пытался ранее меня убить. Мы подошли. Раненый только хрипел, его взгляд был затуманен болью и предсмертной агонией.
Так и есть, мешочек с алмазами был у него в руках. Нам достался караван с товаром и драгоценностями. В этой жестокой пустыне, где смерть подстерегала на каждом шагу, судьба преподнесла нам неожиданный дар.
Солнце клонилось к закату. Лия, сжимая в руках мешочек с алмазами, смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них читалась смесь страха, облегчения и какой-то новой, робкой надежды.
«Что теперь?» – прошептала она, и ее голос дрогнул.
Я оглядел поле битвы. Мертвые тела, раскиданные в песке. Верблюды стояли поодаль, их горбы были нагружены товаром. Это был целый караван, брошенный на произвол судьбы. «Теперь мы должны решить, что делать», – ответил я, пытаясь придать своему голосу уверенности.
Лия кивнула. Она была умна и сообразительна, ее взгляд пробежался по товарам, по верблюдам, по бескрайним просторам пустыни. «Мы можем взять верблюдов и часть товара», – предложила она. «Остальное придется оставить. Мы не сможем увезти всё». Я согласился.
Это было разумное решение. Мы выбрали самых сильных верблюдов, нагрузили их самым ценным товаром: шелками, специями, драгоценными камнями, которые были спрятаны в тайниках. Мешочек с алмазами Лия спрятала за пазуху.
Когда мы были готовы, я оглянулся на мертвых разбойников. Среди них был и тот, кто пытался меня убить – часовой. Было непонятно, живой он или уже умер. Я не стал разбираться, и мы двинулись в путь. Всю ночь мы шли, не останавливаясь. Утром, когда солнце начало подниматься над горизонтом, мы увидели вдали очертание оазиса.
«Оазис!» – воскликнула Лия, и ее голос был полон радости. Мы ускорили шаг и вскоре оказались у источника воды. Верблюды жадно пили, а мы, умывшись и напившись, почувствовали прилив сил.
В оазисе мы встретили торговцев, которые направлялись в крупный город. Мы решили присоединиться к ним. Рассказали им историю о том, как мы чудом спаслись от разбойников, не упоминая о мешочке с алмазами. Торговцы, сочувствуя нам, согласились взять нас с собой. Путь до города был долгим и трудным, но мы справились. В городе мы продали часть товара, купили себе новую одежду, еду и нашли себе жилье.
Лия, с ее красотой и умом, быстро освоилась в новой обстановке. Мешочек с алмазами мы хранили в тайне. Он был нашим секретом, нашим сокровищем, которое давало нам надежду на будущее. Мы знали, что с этими алмазами мы сможем начать новую жизнь, построить свой дом, создать семью.
Однажды, прогуливаясь по шумным улицам, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Странное предчувствие, словно что-то должно было случиться, охватило меня. Я насторожился, оглядываясь по сторонам, и предложил Лии немедленно вернуться домой.
Уже подходя к нашему жилищу, мы увидели на небольшом пустыре только что прибывший караван. Работники ставили шатры, и руководила ими Одина. Да, я узнал ее сразу.
Мои мысли неслись, как неуправляемая конница, галопом и в разные стороны. Сильное желание броситься к ней и обнять захлестнуло меня. Но как она отреагирует? Отряд Таины несколько лет гонялся за караваном Одины, угрожая расправой. И я, в этом отряде, был помощником Таины. Я предал Одину, рассказав Таине, где искать караван. И кто я после этого в глазах Одины? Я стоял, как вкопанный, не в силах совладать с собой.
Лия смотрела на меня недоуменно. Надо было на что-то решаться. Я отправил Лию домой, сказав, что отлучусь ненадолго по делам. Она ушла, а я пошел к Одине.
«А, это ты», – спокойно, даже равнодушно, встретила меня Одина. Я поздоровался, что-то начал говорить, кажется, оправдываясь. Она не слушала, занимаясь своими делами. Вдруг, резко повернулась ко мне и сказала: «Хватит мямлить. Если хочешь поговорить как мужчина, приходи в мой шатер, как стемнеет. Охрану я предупрежу. Назовешься Платоном». Я радостно ушел. Приглашение на разговор было шагом к примирению.
Лия, будто что-то чувствуя, к вечеру сказала, что устала, и пораньше легла спать. Я вышел из дома и направился к каравану Одины. Сердце колотилось в груди, как барабан. Я не знал, что меня ждет, но надеялся, что смогу искупить свою вину. Подойдя к каравану, я увидел, что охрана была на своих местах. Двое крепких мужчин с копьями стояли у входа в лагерь, их силуэты четко вырисовывались на фоне мерцающих огней. Я подошел к ним, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри все сжималось от волнения. «Я к Одине», – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. «Она ждет меня. Назовите меня Платоном». Один из охранников кивнул, его глаза внимательно изучали меня.
Он что-то пробормотал своему товарищу, и тот, не говоря ни слова, жестом указал мне на шатер, который стоял чуть в стороне от остальных, выделяясь своим размером и богатым убранством. Я направился к шатру, чувствуя, как напряжение нарастает с каждым шагом. Полог был приоткрыт; я остановился у входа, глубоко вдохнул и, собрав всю свою волю в кулак, вошел.

Одина сидела на мягких подушках, расстеленных на ковре. Перед ней стоял низкий столик, уставленный фруктами, сладостями и кувшином с вином. Она была одета в легкое шелковое платье, которое подчеркивало изящество ее фигуры.

Она подняла на меня взгляд, и я почувствовал, как по телу пробежал холодок. В ее глазах не было ни гнева, ни радости — лишь холодное спокойствие. «Садись», — сказала она, указывая на подушки напротив себя.

Голос ее был ровным, без единой эмоции. Я опустился на подушки, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. Воздух в шатре был пропитан ароматом благовоний и специй, создавая дурманящую атмосферу.

«Я... я пришел, чтобы...» — начал я, но Одина прервала меня.

«Не надо оправданий, — сказала она, и ее голос стал чуть жестче. — Я знаю, зачем ты пришел. И я знаю, что ты сделал».

Я замолчал, опустив голову. Слова застряли у меня в горле. Что я мог сказать? Как объяснить ей то, что казалось необъяснимым?

«Ты предал меня», — продолжила Одина, и в ее голосе появилась легкая горечь. — «Ты отдал меня в руки Таины, зная, что это значит».

Я поднял на нее глаза. В них читалась боль, которую я причинил.

«Я... я был молод и глуп, — прошептал я. — Я думал, что поступаю правильно. Таина обещала мне...»

«Обещала тебе что? — резко спросила Одина. — Богатство? Власть? Что бы она ни обещала, это не стоило того, чтобы предать того, кто тебе доверял».

Я не мог ничего ответить. Она была права. Никакие обещания не могли оправдать моего поступка.

«Я знаю, что ты думаешь обо мне, — сказал я, наконец собравшись с духом. — Я заслуживаю твоего презрения. Но я прошу тебя: дай мне шанс искупить свою вину».

Одина молчала, глядя на меня. Ее взгляд был пронзительным, словно она пыталась заглянуть мне в душу.

«Искупить вину? — наконец произнесла она. — Как ты собираешься это сделать? Что ты можешь предложить мне взамен того, что ты отнял?»

Я почувствовал, как надежда, которая только что теплилась в моей груди, начала угасать. Что я мог предложить? Я был всего лишь бродягой, без имени и без будущего.
«Я... я не знаю, — признался я. — Но я готов на все. Я буду служить тебе, защищать тебя. Я сделаю все, что ты скажешь».
Одина откинулась на подушки; ее взгляд скользнул по мне, а затем остановился на кувшине с вином. Она налила себе полный бокал и сделала глоток.

— Ты говоришь, что готов на все, — сказала она, и ее голос стал чуть мягче. — Но готов ли ты к тому, что я попрошу?

— Да, я готов, — ответил я. В этот момент, казалось, вся моя сущность, вся моя жизнь, вся моя боль и надежда были заключены в этом простом, но таком весомом слове.

— Прошло много лет со дня нашей последней встречи, — начала Одина. — Ты вырос и уже не тот наивный мальчик, которого можно обвести вокруг пальца. Это не пустые слова: все эти годы я не забывала тебя и собирала новости о твоей жизни. Я не могла поверить, что ты убил свою сестру, после смерти которой отряд, преследовавший мой караван, распался. Надеялась, что сделал ты это из-за любви ко мне. Ведь я тебя тоже любила! Ждала тебя, но ты нашёл другую и идёшь с ней в Египет.

Каждое её слово било по мне, как удар кнута. Сестра… любовь… Египет… Всё смешалось в один клубок боли и разочарования. Я хотел крикнуть, оправдаться, объяснить, что смерть сестры была не моей волей, а роком, но её взгляд, полный древней мудрости и скрытой печали, заставил меня замолчать.

— Когда я выкрала установку у твоей сестры, конечно, можно сказать, что совершила преступление, — продолжила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Но я выполняла свои обязанности. Да, я служу правителю моего народа и храню верность своему Учителю. Таких, как я, очень мало. И в тот момент, когда войска Македонского подошли к границе моей родины, я долго не раздумывала. Сейчас, после того как ты раскрыл мою тайну Птолемею, в Египет мне не попасть. А попасть мне туда необходимо, так как больше нет подготовленных шпионов. В Египте же у нас осталось всего три агента. Каждый из них работает поодиночке. Теперь, когда я полностью перед тобой раскрылась, готов ли ты предать Птолемея — друга Македонского — и Грецию в целом?

Предать… Слово, которое раньше казалось мне чужим, теперь звучало как приговор. Греция… Птолемей... Но что такое Греция для меня теперь? Далёкая тень прошлого, где я был никем.

— Не спеши. Всё, что от тебя требуется, — это найти агентов и передать им небольшую посылку. И твоя вина передо мной будет искуплена. Ты просишь дать время подумать? А понимаешь ли ты, что теперь, когда ты узнал слишком много, так просто отсюда тебе не выйти? Хорошо, оставайся здесь до завтра. Рано утром я вернусь, и ты дашь твёрдый ответ.
Одина вышла из шатра. Меня оставили одного, но у выхода стояли двое охранников. Иногда один обходил вокруг шатра, а другой оставался у входа. Это я определил по шагам и разговорам. Мне, конечно, не спалось. Одина своим монологом не дала мне и рта раскрыть. Меня расстроило то, что она знает про смерть сестры и считает меня убийцей. Я и тут хотел оправдаться, но она не стала слушать. Конечно, я был потрясён тем, что Одина оказалась патриоткой своей страны до такой степени. И это её предложение — предать мне свой народ! Хотя Птолемея я не считал настоящим правителем, а родная Греция была далеко и давно. Получается, у меня нет ничего, что стоило бы защищать. Да и кто я такой? Ещё недавно жил на помойках. Обидно, что она загнала меня в угол, не оставив выбора, когда сказала, что мой отказ — это моя смерть.

Сон пришёл не сразу: он был рваным, полным обрывков воспоминаний и кошмаров. Я видел лицо сестры, искажённое болью, слышал её последний вздох, видел на своих руках её кровь. Видел Одину — то нежную и любящую, то холодную и безжалостную; её глаза горели то страстью, то огнём мести. Птолемей, Греция — все они были лишь тенями, марионетками в чьей-то чужой игре, а я — лишь пешка, которую двигали по доске.

Предать. Это слово не давало мне покоя. Но что я должен был защищать? Иллюзии? Воспоминания о прошлом, которое давно умерло? Одина… Она любила меня. Или так говорила. Её слова о любви звучали как эхо из далёкого прошлого, когда я был наивным мальчиком, готовым верить в любую сказку. Теперь я знал, что любовь — это лишь ещё один инструмент, которым манипулируют люди.

Я встал, подошёл к выходу из шатра. Охранники стояли на своих местах, их силуэты были едва различимы в предрассветной мгле. Я прислушался к их разговорам, пытаясь понять, о чём они говорят, но их язык был мне незнаком. Внутри меня боролись два голоса. Один кричал о чести, о верности, о том, что я не могу предать тех, кто дал мне шанс. Другой шептал о выживании, о том, что у меня нет выбора, что я должен принять свою судьбу, какой бы она ни была.

Я закрыл глаза, пытаясь представить себе будущее. Если я соглашусь, то стану шпионом, предателем, человеком без родины и без имени. Если откажусь, то умру здесь, в этом шатре, и никто даже не вспомнит обо мне. Внезапно меня осенило. А что, если есть третий путь? Что, если я смогу использовать эту ситуацию в своих интересах? Я не собирался умирать и не собирался становиться пешкой в чужой игре. Одина думала, что загнала меня в угол, но она лишь открыла мне глаза. Она показала мне, что мир, в котором я живу, — это мир сделок, предательств и выживания. И я был готов играть по этим правилам.
Я поднялся. Охранники у входа напряглись, но я не обратил на них внимания. Я подошёл к выходу, где стояла Одина, ожидая моего ответа. Её лицо было непроницаемым, но я видел в её глазах тень нетерпения.
— Я готов, — сказал я, и мой голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

Она кивнула, и на её губах появилась едва заметная улыбка.

— Я знала, что ты сделаешь правильный выбор.

— Я найду твоих агентов, — сказал я, подходя ближе. — Я передам им посылку. Но я также узнаю всё, что смогу, о твоей организации, о твоих планах. И когда придёт время, я использую эту информацию против тебя.

Её глаза сузились.

— Ты играешь с огнём.

— Я живу в огне, Одина, — ответил я. — И я научился им управлять. Ты думала, что я предам Грецию ради тебя? Ты ошибалась. Я предам всех, кто встанет у меня на пути. И ты — не исключение.

Я видел, как она оценивает меня, как просчитывает мои слова. Она поняла, что я не просто выполняю её приказ, а превращаю её предложение в свою игру.

— Ты очень рискуешь, — прошептала она.

— Риск — это моя жизнь, — сказал я.

В этот момент я не знал, какие события происходили с Лией. Оказывается, она сразу после моего ухода встала и пошла к шатрам Одины. Лия видела, в какой шатёр я зашёл и как из него вышла Одина. Просидев до рассвета и видя, что ничего не происходит, она стала пробираться к шатру, в котором я находился. Одина, которая уже не спала, увидела Лию и поймала её, зажав рот рукой. Нарушительницу затащили в небольшую палатку охранников, раздели и обыскали. Одина нашла мешочек с алмазами и забрала его себе.

И вот теперь, после моего заявления о том, что я буду собирать данные на неё, Одина объявила о пленении Лии, показав мне знакомый мешочек с ценностями как доказательство. Я стоял ошеломлённый, глядя на Одину. Её слова, произнесённые с ледяным спокойствием, обрушились на меня, как удар. Мой пыл поутих, и подспудные планы скрыться с Лией и алмазами рассыпались в прах. Я снова нищий. Теперь, даже если я дам слово работать на Одину, ему грош цена. Довыступался!

Как теперь поступит Одина? Тут охранники, грубые и молчаливые, схватили меня. Их прикосновения были холодными, как сталь. Меня затолкали в палатку, где, прижавшись к стенке, сидела Лия — голая, дрожащая, с испуганными глазами. Я снял свою верхнюю накидку — грубую ткань, но единственное, что я мог ей предложить, — и накрыл её.

— Лия, — мой голос дрожал. — Как ты здесь оказалась?

Она начала рассказывать тихим голосом:

— Когда мы возвращались домой и ты остановился, чтобы посмотреть, как ставят шатры нового каравана, я начала наблюдать за тобой. По движению твоих глаз я поняла, что это женщина. Теперь я знаю, что её зовут Одина и вы давно знакомы. Дома я притворилась усталой и легла спать, чтобы наблюдать за твоими действиями. Как только ты ушёл, я пошла за тобой следом. Видела, что ты зашёл в главный охраняемый шатёр. Потом из него вышла эта Одина. Я долго ждала тебя, но ты не выходил.

Я представила, что там есть ещё женщина и ты с ней. Я прокралась к шатру, хотела тебя позвать, но меня схватили, зажали рот и уволокли. Потом что-то надели на голову — наверное, мешок. И вот я здесь. Да, меня ещё раздели и нашли наш мешочек с самоцветами. Вещи и камешки унесли. Объясни мне, кто это? Что им надо от нас? Что с нами будет? Когда нас отпустят? У нас дом остался без присмотра, там монеты за проданный товар, наша одежда. У нас лошади и верблюды не кормлены. Я и сама хочу есть и пить.

Я обнял её, пытаясь придать ей хоть какое-то подобие уверенности. Что я мог ей ответить? Мы были в чужой стране, где законы писались силой, а справедливость была лишь иллюзией. Искать защиты у местной власти было бесполезно. Одина, с её связями и влиянием, могла купить кого угодно. Надежда на освобождение, после того что я узнал, казалась призрачной. Мы были полностью во власти Одины, в этой далёкой и чужой земле. В этот момент, когда я пытался собраться с мыслями, я услышал шаги снаружи.

Дверь палатки отворилась, и на пороге стояла Одина. В её глазах не было ни тени сострадания, только холодный расчёт. Взгляд скользнул по Лии, задержался на накидке, которой я её прикрыл, и затем остановился на мне. Её голос был низким и насмешливым:
— Теперь ты понимаешь, кто здесь хозяин? Твои алмазы у меня, твоя женщина у меня. И твоя жизнь тоже.

Я сжал кулаки, но понимал, что любое сопротивление сейчас было бы самоубийством.
— Что ты хочешь от нас? — спросил я.
— От тебя? От тебя я хочу твою преданность, твои знания, твои связи. Ты умеешь находить то, что другим недоступно. Ты умеешь выживать. И всё это теперь будет работать на меня. Что касается твоей женщины — она будет залогом. Залогом твоей верности. Попытаешься сбежать, попытаешься обмануть меня — и она заплатит. Дорого заплатит.

Моё сердце сжалось от боли и ярости. Я посмотрел на Лию, на её испуганное лицо, и понял, что у меня нет выбора. Я должен был согласиться. Я должен был играть по её правилам, чтобы спасти Лию.
— Я согласен. Я буду работать на тебя. Но Лия... она не должна страдать.

Одина снова улыбнулась:
— Вот это уже другой разговор. Твоя Лия будет в безопасности, пока ты будешь мне полезен. Она будет жить в моём лагере, под моей защитой. Но не забывай, что она — моя собственность. И я могу распоряжаться ею, как захочу.
Она повернулась к охранникам:
— Оденьте её и отведите в шатёр для служанок. Пусть ей дадут еды и воды. И приставьте к ней двух стражников. Никто не должен к ней приближаться без моего разрешения.

Охранники кивнули и подошли к Лии. Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел смесь страха, отчаяния и немого вопроса. Я ничего не мог ей ответить. Я мог только смотреть, как её уводят.

Когда Лия исчезла за дверью палатки, Одина снова повернулась ко мне:
— Ты знаешь, а мне понравилось твоё высказывание — искренне, честно. Слова не мальчика, а мужа. Значит, и задание сможешь выполнить. Но теперь условия изменились. Алмазы, которые мне не очень-то и нужны, и твоя девка останутся у меня в заложниках. Тебе я отдам в напарники своего человека. У него будет с собой талисман. Помнишь, я когда-то его тебе показывала? Такие же точно талисманы есть у агентов. Эти талисманы не подделать, да и пользоваться ими надо уметь. Показав талисман агенту и увидев такой же у него, вы узнаете друг друга. Как найти агентов, ты спрашиваешь? Вам надо сразу направиться в храм, где мы с тобой познакомились. Помнишь? Найдёшь жрицу Амину, у неё ещё наряд был такой чудной. Ну, та, которая начала первый рассказ. Вспомнил? Она даст тебе сведения, как найти агентов. Может, приютит вас на время. И пусть, если захочет, поговорит с моим человеком наедине. Тебя это не должно волновать, так как не относится к твоему заданию. Не мешай им. По твоим семейным делам: всё, что можно будет продать, мои люди продадут, и все монеты я отдам Лие.

Жить она будет в отдельном шатре, при ней будет служанка, но под присмотром. Ты за неё не переживай, я ведь добрая. Твои чертежи у меня, сейчас в надёжном месте. Я на них взглянула — мне кажется, они ни о чём. Наши янтры и мандалы намного интереснее. Но я знаю, что, когда ты опустился и жил на помойке, чертежи вернули тебя к нормальной жизни. Откуда знаю? Друзья Майи — мои друзья! Майю жалко, её не вернёшь. И вот ещё... Не знаю, как сказать. Ты только спокойно выслушай... Твоя жена беременна, но сама об этом не знает.

Эти слова прозвучали как приговор — окончательный и бесповоротный. Я, уже уставший от бесконечной череды новостей, предательств и событий, просто сел на холодную землю, чувствуя, как ноги становятся ватными. В голове пульсировала одна мысль: у меня будет ребёнок. У меня, человека, который завтра может не проснуться, который не в силах обеспечить даже собственную безопасность, не говоря уже о защите матери моего будущего дитя.

Одина, видя моё состояние, лишь коротко бросила:
— За тобой скоро придут.
И вышла, оставив меня наедине с пустотой.
Вскоре за мной пришли охранники и провели в шатёр. Я хотел поговорить о беременности жены, как только увижу Одину, но, войдя внутрь, я замер. Пол шатра был усеян папирусами. Мои чертежи, над которыми я корпел ночами, выверяя каждый угол, каждую линию, были разбросаны, словно мусор. Это стало последней каплей. Моя психика, и без того натянутая как струна, лопнула.

— Зачем ты их раскидала?! — я шагнул к Одине, которая сидела в кресле с невозмутимым видом. — Чтобы отомстить мне? Чтобы показать, что моя жизнь для тебя — лишь набор каракулей на бумаге?

Одина медленно подняла взгляд, в котором читалось странное спокойствие.

— Успокойся, — тихо произнесла она. — Я только что зашла. Папирусы не раскиданы, их сейчас рассматривает мой человек. Твой, кстати, напарник.

Я огляделся, сбитый с толку. В углу шатра, в тени, сидел мальчик лет десяти. Он был настолько мал, что я не сразу заметил его среди свитков. В руках он держал один из моих чертежей, изучая его с пугающей сосредоточенностью.

— Кто напарник? Где он? — прорычал я, чувствуя, как внутри закипает безумие.

— Вот Евклид, — Одина указала на мальчика. — Он сейчас изучает твою работу.

Я подскочил к ребенку, выхватывая папирус из его рук.

— Зачем ты раскидал мои работы?! — закричал я, срываясь на хрип.

Мальчик поднял на меня ясные, не по годам серьёзные глаза. Он не испугался.

— Мне стало интересно, — спокойно ответил он, указывая пальцем на схему. — Здесь получается гармоничная, идеальная модель пирамиды. Если её основание привязать к окружности квадрата, высоту разделить по «живому сечению», то площади квадратов будут числами этого сечения. Это же очевидно.

Я застыл. Мир вокруг начал стремительно терять очертания. Мальчик говорил о вещах, которые я выводил годами, о математической гармонии, которую считал своим личным секретом, своей единственной опорой в этом хаосе.

Я открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это невозможно, что он просто ребенок, что он не может понимать... Но мысль оборвалась. В голове что-то щелкнуло. Я смотрел на этого ребенка, на разбросанные чертежи, на Одину, на свою жизнь, которая превратилась в математическую формулу, лишённую человеческого тепла. Моя психика, уже трещавшая по швам, окончательно рассыпалась. Я не упал. Я просто перестал чувствовать пол под ногами. Звуки в шатре стали глухими, словно доносились из-под толщи воды. Голос Евклида, продолжавшего что-то бормотать о пропорциях и иррациональных числах, превратился в монотонный гул, в котором тонули остатки моего рассудка.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — мой собственный голос прозвучал чуждо, будто я слышал его со стороны. — Ты не просто прочитал чертёж. Ты взломал код моей реальности.

Я опустился на колени прямо среди свитков. Пальцы дрожали, когда я коснулся края папируса, который держал мальчик. В этот момент я увидел не линии и углы, а саму структуру мироздания, которую пытался скрыть от всех, включая самого себя. Если этот ребёнок видит то же, что и я, значит, никакой тайны больше нет. Значит, всё, ради чего я жил — мои расчёты, мои бессонные ночи, моя попытка упорядочить этот безумный мир — было лишь прелюдией к тому, чтобы этот мальчишка просто «прочитал» меня, как открытую книгу.

Одина поднялась с кресла. Её шаги по ковру казались ударами молота по наковальне. Она подошла ко мне и положила руку на плечо. Её прикосновение было холодным, как лёд, и отрезвляющим.

— Ты искал истину, — прошептала она, наклонившись к самому моему уху. — Но ты забыл, что истина не принадлежит тому, кто её открыл. Она принадлежит тем, кто способен её осознать. Твой сын... — она сделала паузу, и в этой тишине я услышал, как где-то снаружи завыл ветер, — ...он родится в мире, который ты уже перестал понимать. Ты хотел оставить след? Ты оставил чертёж, по которому этот мир будет перестроен. Без тебя.

Я закрыл глаза. В темноте за веками я видел только бесконечные ряды цифр, складывающиеся в очертания колыбели, которая была одновременно и саркофагом. Моя психика, окончательно сдавшая позиции, погрузилась в спасительную тьму, где не было ни Одины, ни чертежей, ни будущего, которое я был не в силах изменить. Последнее, что я осознал, — это тяжесть руки Одины на моём плече, которая не отпускала меня, удерживая в этой реальности, ставшей для меня персональным адом.

Утром меня усадили на лошадь, и мы отправились в путь: я, Евклид и двое охранников. Для меня всё было как во сне. Только на третий день пути я полностью пришёл в себя. На привале я впервые внимательно посмотрел на напарника. Мы смотрели глаза в глаза. Я впервые видел такой взгляд и такие глаза. Это было что-то сверхчеловеческое. Мало сказать, что я увидел родственную душу, — я увидел себя. Это было не здесь: мы встретились взглядом там, в ином мире. И с нами был Творец всего.

— Кто ты? Расскажи всё о себе.

— Меня зовут Евклид. Одина говорит, что мои родители жили в Дамаске. Отец был агентом, но его казнили. Мать потеряла рассудок и память. Одина приютила нас у себя, а потом устроила мать на лечение к знахарке. А недавно рассказала, что мать на меня плохо влияла. Я же помню, что мне всегда было с ней хорошо, спокойно и беззаботно. Она не казалась мне больной: рассказывала сказки, мифы, легенды, мы с ней читали стихи, пели песни, играли. Но Одина отсылала маму куда-то. В такие времена меня вводили в транс, я получал какие-то видения, появлялись знания о чём-то, ни мне, ни другим непонятные. Мать возвращалась, мы встречались, и я забывал видения и знания. Мне было просто хорошо. Мама говорила, что я ещё маленький для серьёзной учёбы. Одина утверждает, что мне сейчас двенадцать лет, но, если верить маме, мне всего девять. Уже год, как маме стало хуже, и Одина отослала её на лечение.

За этот год я много медитировал, чувствую, что во мне содержится много знаний. Но не знаю, к чему они. Я не вижу ничего вокруг себя, чтобы связать эти знания с окружающим миром. Вот поэтому, когда я увидел твои чертежи, то вдруг осознал, что всё понимаю.

— Значит, — прошептал я, глядя на его тонкие, почти прозрачные пальцы, которыми он чертил на песке идеальный треугольник, — ты не учился. Ты просто вспоминал?

— Я не вспоминал, — ответил он. — Я просто перестал сопротивляться потоку. Одина называет это «даром», но для меня это похоже на болезнь. Представь, что ты слышишь музыку, которая звучит везде: в шуме ветра, в биении сердца, в том, как ломается сухая ветка. Но ты не можешь записать ноты, потому что у тебя нет бумаги. А потом я увидел твои чертежи. И бумага нашлась.

Я вздрогнул. Мои чертежи. Моя «математическая гармония», мой личный щит от безумия мира, оказался лишь инструментом для этого ребёнка. Я чувствовал себя не учителем, а лишь карандашом в руках неведомой силы, которая решила наконец-то изложить себя на языке людей.

— Одина… — я произнёс это имя с горечью. — Она знает, что ты такой?

— Она знает, что я — ключ, — Евклид стёр треугольник ладонью. — Она не понимает формул, но она понимает власть. Она думает, что я — оружие, которое поможет ей упорядочить хаос. Но она ошибается. Хаос нельзя упорядочить, его можно только осознать.

Я внимательно слушал Евклида, но в какой-то момент меня осенило. Девять лет, а не двенадцать. Именно столько должно быть ребёнку, за которым мы с Таиной охотились. Он не помнит отца, жизни в Дамаске. Скорее всего, Одина наврала. Она не приютила Евклида с его матерью.

Хотя то, что она лгала, понятно — конечно, такого ребёнка надо скрывать. Вот, значит, он какой! Рождённый при непорочном зачатии. Надо сказать ему, что у него нет отца и мать не больна.

Но если он найдёт мать и встретится с ней, то снова всё забудет. Нет! Хватит везде совать свой нос, пусть всё идёт своим чередом.

Я уже начинал привыкать, что живу в сказке наяву, до того были необычны события и люди.

— Ты сказал, что видел Творца, — я понизил голос, чувствуя, как пересыхает в горле. — Там, в трансе. Что Он сказал?

Евклид замолчал. Он долго смотрел на догорающие угли, и в этот момент я увидел, как меняется его лицо. Оно стало старше, жёстче, словно маска ребёнка сползла, обнажив нечто древнее и пугающее.

— Он не говорил словами, — ответил он наконец. — Он показал мне чертёж. Тот самый, который ты пытался вывести годами. Но в Его версии не было ошибок. Там была только чистота. И знаешь, что самое страшное?

— Что? — спросил я, затаив дыхание.

— Мы с тобой — единственные, кто может это прочесть. Но как только мы закончим этот труд, как только последняя теорема ляжет на пергамент, мир перестанет нуждаться в нас. Мы станем лишними.

Вся моя жизнь, все мои страдания, вся моя попытка найти смысл в этом хаосе — всё это было лишь подготовкой к тому, чтобы этот мальчик, этот девятилетний старик, смог продиктовать мне истину, которая уничтожит нас обоих.

— Мы продолжим? — спросил я, хотя знал ответ.

Евклид кивнул и снова взял палочку.

— У нас нет выбора. Мы — лишь инструменты, которые осознали, что они инструменты. Я хочу увидеть, что будет, когда последняя точка встанет на своё место.