Быть первым

У меня не получается быть первым, но зато я эксклюзив

В трактире «Стокгольм» за мраморным столиком, на котором остались темные пятна от пива и глубокие вмятины от каблуков, сидел Пётр Сергеич Копылов и с видимым удовольствием поглаживал свои лоснящиеся усы. На лице его играла блаженная улыбка человека, который только что удачно сбыл с рук залежалый секундный товар и теперь чувствовал себя авантюристом высшей марки.
Напротив него сидел его давний приятель, учитель географии Павел Иванович. Он с искренним недоумением смотрел на толстую книгу в ярком, пронзительно-глянцевом переплёте, которую Пётр Сергеич торжественно водрузил между бутылкой солодового напитка и тарелкой с жирной селедкой.
— Что это? — наконец спросил Павел Иванович, поправляя очки.
— Это, голубчик мой, — Пётр Сергеич понизил голос до заговорщического шепота и прищурился, — это мой новый монументальный труд. «Бережное пробуждение: как обнять свою душевную энергию и не пасть в обморок». Выходит в свет на днях.
Павел Иванович взял книгу, недоверчиво взвесил её на ладони и полистал. Книга была пухлая, тяжелая, как кладбищенский кирпич, а нумерация страниц доходила до четырехсот пятидесятой.
— Позволь, — пробормотал географ, вглядываясь в оглавление. — Да это ж... Послушай, Пётр Сергеич! Это же чистой воды книга того сибирского лидера по эффективности! Ну, помнишь, бестселлер, который весной взорвал все чарты? Вот тут у тебя глава «Когнитивная перегрузка», тут «Отказ от силы воли», тут «Энергоаудит». Ты что же это, издеваешься над публикой? Ты ведь просто взял его методику и переписал другими словами!
Пётр Сергеич ничуть не смутился. Наоборот, он вальяжно откинулся на спинку скрипучего стула и издал мягкий, бархатный смех — из тех, какими благовоспитанные господа обычно успоивают чересчур истеричных дам в вагонах первого класса.
— Мой дорогой друг, — сказал он сладко, — вы ужасно, невыносимо грубы. Что значит «переписал»? Тот автор — человек резкий, угловатый, несгибаемый. Он как хирургический скальпель: режет по живому, заставляет людей кровоточить, потеть и работать до изнеможения. А я? Я — нежный терапевт. Я взял его холодную, безжалостную сталь и аккуратно обшил её мягким, пушистым плюшем.
— Каким ещё плюшем?
— Обыкновенным, сударь мой! Нынешнему читателю ведь страшно. Настоящий лидер ему прямо в лоб кричит: «Встань в шесть часов утра, переломи себя и иди к великой цели!» Читатель, разумеется, пугается и плачет. А я подхожу к нему со спины, укутываю пледом и шепчу: «Лежите, мой хороший. Вы имеете полное право никуда не вставать. Мир вокруг ужасно жесток, но мы с вами сейчас тихонечко подышим». И потом, незаметно, между делом, втискиваю ему в сознание тот же самый энергоаудит. Только я его, упаси бог, так по-солдатски не называю. У меня это — «внутреннее путешествие к истокам ресурса».
Павел Иванович беззвучно раскрыл рот, но Пётр Сергеич мгновенно перехватил инициативу. Он даже привстал от нахлынувшего воодушевления, едва не задев рукавом солонку.
— Вы сейчас обвините меня во вторичности! Глупости! Я — эксклюзив! Вы вообще понимаете, как это парадоксально трудно — быть вторым? Быть первым — что за хитрость? Человек бьется лбом о стену, рвет на себе волосы, годами докапывается до истины, а потом просто неотесанно вываливает её на бумагу. Сплошное варварство и отсутствие манер. А вот взять уже готовую, кем-то добытую истину, разбавить её теплой водичкой, размягчить, раздуть до солидного, благородного объема и преподнести публике с кружевного краешка — это, голубчик мой, требует колоссального, я бы сказал, ювелирного таланта!
— Но зачем столько страниц? — Павел Иванович с брезгливостью ткнул сухим пальцем в непомерно толстый корешок. — В оригинале всё сжато, строго по делу, едва двести страниц наберется. А у тебя четыреста пятьдесят! Из чего?
— Ох, Павел Иванович, какая же вы всё-таки наивная, ветреная птица! — вздохнул Копылов с видом утомленного вселенской мудростью философа. — Двести страниц — это, простите меня, не книга. Это брошюрка, земский циркуляр. Как я могу продавать куцую брошюрку за восемьсот рублей? Помилуйте! Современный читатель платит исключительно за физический объем. Он берет фолиант в руки — чувствует, вещь тяжелая. Значит, дорогая. Значит, внутри сокрыта истина. Я беру одну короткую, емкую фразу автора-лидера — например, «откажитесь от многозадачности» — и легким движением пера превращаю её в целую пространную главу. Привожу подробнейший пример, как моя покойная тетя Поля пыталась одновременно варить борщ и говорить по аппарату с модисткой, и как от этого фатально пострадала её трепетная, ранимая душа. Читатель доходит до тети Поли — умиляется, пускает благостную слезу. И совершенно забывает, что сама мысль-то утащена со двора соседа. А я сижу, благословляемый издателем, и получаю свои законные, эксклюзивные проценты с продаж.
— Воровство это, Пётр Сергеич, как ни крути — обыкновенное воровство! — строго, со школьной непреклонностью отрезал учитель.
— Экое страшное слово выискали! — Копылов даже картинно вздрогнул и прижал ладонь к жилетному карману. — Ну зачем же так топорно? Это не воровство. Это... деликатная адаптация. Локализация для нежных натур. Тот лидер выпустил серию — и я выпускаю серию. Он разобрал привычки — я тут же издаю «Плюшевые привычки для уставших». Он препарировал жесткие цели — я пишу «Мягкие цели для израненного сердца». У меня, бог даст, скоро целая именная полочка в магазине будет! Я ведь как тот сапожник на Арбате: один мастер принес удачную модель — и все мастерские шьют точно такие же сапоги, только из разноцветной, мягкой кожи.
Пётр Сергеич плутовски подмигнул собеседнику, налил себе из запотевшей бутылки и сделал глубокий, горделивый глоток.
— Пусть лидеры там себе пашут. Пусть ломают шаблоны, бьются в истерике и двигают науку вперед. А я буду тихонько сидеть в прохладных кустах с бамбуковой удочкой. Как только кто-то вытащит из пруда крупную, жирную рыбу — я тут как тут. Перехвачу, очищу от чешуи, приправлю солью, заверну в пергамент с розовым бантиком и продам почтеннейшей публике как редкий заграничный деликатес. Мой читатель ведь думать не желает. Мой читатель жаждет, чтобы его погладили по плечу, поднесли чашечку ромашкового чая и ласково нашептали: «Ты ни в чем не виноват, голубчик, ты просто немного выгорел на службе, купи мою книжку за девятьсот рублей и поплачь».
Павел Иванович молча смотрел на своего приятеля. На душе у старого географа стало как-то скребуще, душно и неуютно. Он перевел взгляд на глянцевую, пахнущую свежей типографской краской обложку, затем снова посмотрел на самодовольное, лоснящееся лицо Петра Сергеича. И вдруг ему до ужаса отчетливо представился весь этот ночной процесс: как взрослый, бородатый человек при свете лампы сидит за столом, берет чужую умную, выстраданную книгу, аккуратно вырезает ножницами из нее живой смысл, набивает его дешевой ватой, вешает кокетливый бант и торжественно несет в редакцию под видом нового слова в науке.
— Знаешь что, Пётр, — тихо сказал Павел Иванович, медленно поднимаясь из-за стола и беря в руки свою потертую шляпу. — Ты, может, господин Копылов, и эксклюзивный. Но от тебя и от твоих сочинений почему-то за версту пахнет чужими сожженными нервами и трижды разбавленным трактирным чаем.
Он нахлобучил шляпу на лоб и, не прощаясь, быстро вышел на пыльную улицу.
А Копылов остался сидеть. Он ничуть не обиделся — у таких людей напрочь отсутствует орган, отвечающий за обиды. Он бережно взял свою тяжелую, пухлую книгу, нежно погладил ладонью тисненый корешок и благодушно крикнул в глубь шумного зала:
— Человек! Принеси-ка мне еще порцию селедки и расстегай!
Ведь быть первым — это всегда так хлопотно, шумно и беспокойно. А вот быть мягким, вороватым и вечно вторым — это сплошное, скажу я вам, удовольствие, и, главное, совершенно не напрягает префронтальную кору.
________________________________________