Янка. Глава 5

— Когда ты в кровь обдираешь лоб, руки и коленки, стремясь пробить бетонную стену, самое главное — помнить, что там, за этой вроде бы неприступной толщей, кто-то есть. И этот кто-то (или что-то) с интересом наблюдает за твоими бесплодными, как тебе самой начинает казаться, попытками. И вот когда ты доходишь до высшей точки отчаяния, когда ты почти сложила руки, в стене открывается дверь и некто или нечто удивлённо спрашивает, так ты действительно хотела сюда попасть? А почему сразу не сказала? Так бывает абсолютно всегда, а если вдруг тебе не открывают, ты просто ошиблась стеной.
   Янка ничего не поняла, но побоялась переспрашивать. Инесса была в редком для себя благодушном настроении. Лекцию прочитала спокойно, не язвила и не обзывала студенток сонными мышами на сносях, а позже, когда лекционный зал опустел, и Янка робко спросила, продолжит ли Инесса свой рассказ, она кивнула, вытащила из сумки термос и пакет с бутербродами, и сказала вот эти странные слова о стене.
   — Я это к тому, — Инесса поняла, что выразилась абсолютно туманно, — к тому, что мне довольно скоро надоела навязанная мне роль, и я начала пробивать стену, вырываться на свободу (которая, вне всякого сомнения, вещь весьма условная). Почему так произошло? Да я два года варилась в этой помойной яме и, что меня спасло, меня это страшно разозлило! Эти постоянные намёки, взгляды, шепот за спиной, ехидные улыбки и постоянные неприятности. Что я могла сделать? Уехать, убежать? Я почти дозрела до этого. Тем более, что измученный Павел (жена не позволяла ему обрести покой; впрочем, он получил по прошлым заслугам: в ветвистых рогах его дражайшей жёнушки могла поселиться стая соловьёв) продолжал предлагать мне откупные (сумма всё увеличивалась и увеличивалась и, признаюсь, я почти заглотила эту приманку). Но наконец-то я пораскинула мозгами и решила не бежать с поля боя.
   — И что вы сделали? — Янку настолько захватил рассказ, что она даже не притронулась к еде, хотя мечтала об этих бутербродах с колбасой весь день.
   — Для начала я добилась, чтобы в вестибюле института прошла выставка моих картин. Да, я продолжала писать, это была единственная отдушина в моей жизни, поэтому полотен накопилось предостаточно. Это были незрелые, робкие работы, но в них была вся я, вся моя боль и все мои переживания. Они дышали и жили, эти мои картины! Мне не сразу позволили, конечно, но я интриговала, настаивала, даже притворно рыдала и добилась своего! Мой враг — Людмила Дмитриевна — узнала о моей крошечной победе постфактум, когда картины были расставлены в вестибюле. Ах, как же она бесилась, поняв, что я сделала крошечный, но очень верный шаг в сторону, ушла с дороги, на которую она меня запихнула. Я стала не только «той самой бл...ю, попытавшейся разрушить райскую семейную жизнь», но и начинающей художницей, стойким борцом с невзгодами, о котором даже написала местная «сплетница»!
   — Кто написал?
   — Ты разве не знаешь, что нашу местную прессу так называют? «Городская сплетница». Я познакомилась с корреспондентом, когда он пришёл к нам на кафедру делать репортаж о заведующей. Тогда нашей бабке стукнуло семьдесят, она была бодра и отказывалась уходить на пенсию. Не знаю, кому пришло в голову написать о ней, видимо нужна была статейка в раздел «образование и культура», но мне эта случайность сослужила огромную пользу. В те годы я была молода и привлекательна, несмотря на хромоту и полноту (и как тут не растолстеть, когда двигаться толком не можешь!), но, как и ты, считала себя несчастной, покалеченной уродиной. А тот корреспондентик оживил меня, вернул в этот мир, сказав банальное «красота в глазах смотрящего», и цинично или прагматично добавил, что я теперь могу требовать от мира огромную компенсацию за своё увечье. Я, конечно же, спросила, что он имеет в виду. Ответ мне не очень понравился. «Не скрывай свою ногу, наоборот, утрируй уродливую походку, тычь всем в лицо своей хромотой, вызывай чувство вины и желание тебе помочь!» Странные слова, жестокие. Но знаешь, я запомнила их. Кстати когда этот корреспондент писал обо мне статью (это была моя идея), он всерьёз сокрушался, что я не передвигаюсь на инвалидной коляске, представляешь! Сказал, так бы эффект был сильнее! — Инесса засмеялась и, на секунду став прежней, ворчливо сказала:
   — Ешь бутерброды! Для кого я это принесла?
   Янка послушно откусила большой кусок и, прожевав, быстро спросила:
   — А дальше? Дальше что было? И почему о вас согласились написать статью в газету?
   — Видишь ли, в любом институте ведётся научная, серьёзная работа. Но её плохо видно, она долгая, нудная, кропотливая. Это ещё Стругацкие отметили, читала их «Понедельник»? Нет? Зря! Так вот, о настоящей работе писать скучно, не интересно (не всегда, но, как правило), поэтому нужны события, конфетти, фантики, что-нибудь яркое, запоминающееся, простое! Чтобы любой мог вспомнить, чем же славен институт! Вот я этим ярким пятном (одним из них, конечно же, все пятна имеют обыкновение приедаться, поэтому людям нужно постоянное мелькание красок) и стала. «Калека, превозмогающая страшные боли, вкладывающая в картины душу и последние силы». Что-то в этом роде. Весьма забавно, я хохотала, читая этот бред, вспоминая, как мы его с корреспондентом (забыла его имя, представляешь?) сочиняли. Хорошо помню, как он велел мне придумать цель жизни и планы на будущее, а то статья родится куцей, без громкого финала. Ну я и ляпнула, мол, хочу второе высшее образование, с детства мечтала лопотать на французском (брехня, конечно), поэтому и собираюсь поступить на заочное, чтобы потом самой рассказывать восторженным парижанам о своих картинах. Сказала и тут же забыла об этом, но позже задумалась: а почему бы и не поступить? Это был ещё один самостоятельный шаг!
   — И вы...
   — Да, подала документы на заочное отделение французского факультета (экзамены я и не заметила, как сдала; ещё бы! ведь я уже была своей, а к своим не придираются), где и познакомилась с Мишаней, то есть можно сказать я приняла судьбоносное решение!
   — Он ваш муж? — Янка и сама не поняла, как этот простой вопрос сорвался с языка.
   — Бывший, а сейчас просто любовник, — честно ответила Инесса, а Янка рот разинула. Ну дела!
   — Всё, надоела мне эта история! Ты скажи мне...
   — Нет, погодите! Хоть коротко, расскажите, что дальше-то было!
   — Дальше? Какая ты любопытная! Ну, ладно, позволю себе слегка насладиться воспоминаниями. Видишь ли, я стала прислушиваться и присматриваться. В любом коллективе есть группировки, а между ними, как правило, вражда и интриги. Я очень аккуратно, очень медленно разнюхала, кто против кого воюет и какие цели перед собой ставит. Так вот, у «святой» Людмилы Дмитриевны конечно же были враги, желавшие, чтобы эта амбициозная дама (если бы она пробралась на ректорское кресло, многим пришлось бы несладко) сломала себе если не шею, то гордыню, а лучше карьеру. Так вот, у неё (впрочем, как и у многих преподавателей, я прекрасно понимала, в какое интригующее место меня занесла судьба и розовые очки сняла очень быстро) на каждом курсе были осведомители, они же передавали ей «благодарности» за сданные зачёты и экзамены. Не буду тебя утомлять, но я выяснила имена всех тех, кто вечерами имел обыкновение наушничать в деканском кабинете.
   — Зачем? Что вам было от их имён?
   — Мне? Абсолютно ничего! Но я шепнула эти имена тем, кто не хотел, чтобы Людмила Дмитриевна устроила свой подтянутый зад в кресле ректора (да, тогда ей было до него далеко, но люди умные прекрасно провидели эту возможность, равно как и решимость, с которой будет сметено любое препятствие). К событиям, произошедшем далее, я не имела прямого отношения. Просто однажды Людмилу Дмитриевну схватили за руку, когда она принимала стопку зачёток с денежными «благодарностями». Надо же было такому произойти! — злорадно захихикала Инесса, и Янка поняла: этой калеке дорогу тоже лучше не переходить, забьёт палкой до смерти. — Её не уволили, конечно, да и делу ход не дали, просто цыкнули и указали на её место. Если бы хотели жизнь сломать, так бы и сделали, а так просто попугали и отпустили слегка помятой. Мирное соглашение было достигнуто. Но какой ценой? «Сиди под лавкой, то есть в деканском кресле, пока сиди, и не смей вякать!» Думаю, что-то в этом роде кто-то обречённый властью сказал дорогой Дмитриевне и, тем самым, сломал её.
   — Как это?
   — Видишь ли, есть люди, для который покой и неизменная рутина, смерти подобны. Моему врагу закрыли путь наверх, да ещё и пригрозив (как я думаю, при судьбоносном разговоре я не присутствовала, как ты понимаешь) сбросить её на несколько ступенек ниже. Была бы она помоложе, могла бы перейти в другой ВУЗ, начать всё заново, сплести более прочную и умную паутину интриг, но ей в те годы  было лет пятьдесят. Не старость, конечно, но и не расцвет сил. Вот события её и подкосили. С виду ничего не было заметно, вроде бы всё та же властная Людмила Дмитриевна, уверенная в себе, когда надо святая, когда надо беспощадная и всегда энергичная. Но я иногда видела тоску и ужас в её глазах. Думала, мне это просто мерещится, я просто придумываю то, что хочу видеть, но вскоре поняла, что ничего мне не показалось: у Дмитриевны обнаружили рак груди (то ли совпадение, то ли переживания действительно сыграли свою роль, не знаю), и она очень быстро отправилась на тот свет, да не одна, а ещё и мужа позвала за собой. Бедняга, освободившись от строгого пригляда жены, не долго притворялся горюющим, вскоре пустился во все тяжкие и, какая ирония, его прирезал ревнивый муж.
   — И вот так всё и было? — ахнула Янка. — Вы не врёте?
   — Следи за языком, а то зубов не досчитаешься когда-нибудь, — рявкнула Инесса, а потом очень мирно добавила:
   — Не вру, зачем мне это делать? Они получили по заслугам, да и я наверное тоже. Кто знает, какими законами и резонами руководствуются высшие силы, когда казнят и милуют. Они меня, конечно, покарали, но и дали сил выстоять. Сначала тебе дают по физиономии, потом ты падаешь, но когда поднимаешься, становишься сильнее и идёшь вперёд. Поняла?
   — Да, — соврала Янка. — А французский вы выучили? Выставку в Париж возили?
   — Выучила, не возила. Художник из меня вышел посредственный, малюю на продажу всякую приторную банальщину. Миленько и сладенько. Тьфу, самой противно, но денежно, а деньги нужны, чтобы в Парижах разных себя человеком ощущать, да и не только там, здесь тоже.
   Это Янке было понятно. Были бы у неё деньги... Янка тяжело вздохнула.
   Эта ведьма Инесса хмыкнула и спросила:
   —  Вот представь, дали бы тебе тысячу рублей, что бы ты купила в самую первую очередь?
   — Мамину швейную машинку выкупила бы, — быстро, не задумавшись ни на секунду, ответила Янка. — Её отец и мачеха вот-вот пропьют. Мачеха раньше шила, а сейчас... А мама... — Янка махнула рукой и отвернулась, чтобы Инесса не увидела лишнего. И так разоткровенничалась с почти незнакомой тёткой.
   — Ты меня снова удивила, Нуянка, — ответила Инесса и неожиданно спросила:
   — Чем будешь заниматься после школы? Ты же десятый класс заканчиваешь, так?
   — Работать пойду.
   — А учиться? Что умеешь делать?
   — Ничего, — буркнула Янка и засобиралась уходить. Что о себе говорить, только настроение портить.
   — Сиди смирно, уйдёшь, когда я разрешу! Хорошо, что хотела бы делать? Чему научиться?
   — Ничего, ничему. Я бездарь и бестолочь без всяких дарований.
   — Так не бывает, всё равно к чему-то должно тянуть.
   Янка чуть не сказала, что её тянет к варёной колбасе и ромовым бабам, но сдержалась и лишь плечами пожала. Вот пристала эта Инесса!
   — Ну и куда ты пойдёшь работать?
   — Уборщицей наверное, куда мне ещё.
   — Угу, ладно. — Инесса помолчала а потом приказала:
   — Вот что, завтра приходи в вестибюль ровно в десять. Подождёшь меня около кафе.
   — Зачем? Да и уроки у меня.
   — Прогуляешь, не велика трагедия, всё равно ничего не учишь, сидишь мебелью. Приходи обязательно, иначе пожалеешь, — чуть ли не с угрозой велела Инесса, оделась и велела проводить её до стоянки такси.
***
   «Идти или не идти? Зачем вообще Инесса велела приходить? Чего ей ещё от меня надо?» — думала Янка и медленно шла по улице (на первый урок уже опоздала, зачем торопиться, а если решит ехать в институт, то и подавно бежать не надо). «Вдруг на работу меня устроит! А кем? Уборщицей, ясное дело, я сама ведь ей сказала!» Янка остановилась и задумалась. Уборщица. Это что же получается, она будет в грязном халате полы драить, а мимо неё будут торопиться на занятия её ровесницы, нарядные, взволнованные, румяные, радостные. Они будут учиться, получат диплом и уедут в Париж или ещё куда-нибудь, а Янка будет продолжать таскать тяжёлые ведра с грязной водой и сварливо кричать на тех, кто топает по чистому полу в грязных сапожищах. Янка настолько ясно представила себе эту картину, что её затошнило. Вот это будет её жизнь? Не песни про «шанселизе», кофе и пирожные, а синий халат, косынка и швабра с тяжёлой тряпкой? Янка встала посреди улицы (прохожие обходили девчонку и тихонько ругались, обзывая её растяпой и балдой) и, с трудом сдерживая слёзы (коварная Судьба нарочно подсунула ей тот вечер, тот концерт, поманила пряником, а потом отвесила королевский подзатыльник, пнула под лавку, как ту Инессину «святую»), почему-то швырнула сумку с учебниками на грязный тротуар, а потом и пнула её изо всех сил.
   — Что, двойку получила? Мстишь? — ехидно спросил кто-то (потом Янка даже не могла вспомнить, мужской или женский голос то был).
   — Да! — рявкнула Янка, схватила сумку и побежала, куда глаза глядят.
   Янкины ноги сами решили, куда идти, так как прибежала девчонка на трамвайную остановку, а тут как раз и «четвёрка» подошла. Значит, надо ехать на встречу с Инессой.
   «Ну и ладно, ну и буду полы мыть! Что же, уборщицы не люди, что ли?» — думала Янка, всё же капельку надеясь, что Инесса задумала нечто более привлекательное, нечто, что поможет Янке войти в мир, наполненный французскими песнями, картинами Джотто  и всякими разными Парижами.
   А с чего она вообще решила, что Инесса призвала её, чтобы помочь, Янка и не подумала. Просто затеплилась в груди глупая надежда.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко