Пленник Таис Афинской. начало

Погружённый в свои думы, я даже не заметил, как ехавшие с нами сопровождающие повернули обратно. Это было сделано по прямому указанию Евклида — ребёнка, который, по нелепой иронии судьбы, считался здесь главнее меня. Я лишь механически следовал за ним, пока знакомые очертания ландшафта не вырвали меня из оцепенения.

Мы добрались до храма. Место, где когда-то началась моя духовная жизнь, теперь казалось декорацией к забытому спектаклю. На меня нахлынули воспоминания: отец с его бесконечными торговыми караванами,  игры с сестрой, первая встреча с Платоном. Я вспомнил маму — образ, который я старательно вытеснял из памяти годами. Но здесь, под влиянием рассказов маленького Евклида о его собственной матери, ледяная корка на сердце треснула. Я вдруг осознал, что моё детство было наполнено покоем, которого я тогда, в своей юности, просто не умел ценить.

Амину мы нашли сразу. Она встретила нас так, словно видела в своих снах каждый наш шаг. Меня она узнала мгновенно, а Евклида пригласила на разговор с глазу на глаз. Мне не дали времени на раздумья: служанки окружили меня, предлагая вино, закуски и мягкое кресло. Я сидел, глядя на закрытые двери, за которыми Жрица беседовала с мальчиком, чья судьба была сплетена с моей до самой смерти.
Когда пришло моё время, мы с Евклидом поменялись местами. Он вышел, спокойный и не по годам серьёзный, а я вошёл в полумрак святилища.

— Что ты думаешь про Евклида? — спросила Амина без предисловий.

Под её пронзительным взглядом я почувствовал, как рушатся все мои защитные барьеры. Мне хотелось выговориться, рассказать о странностях этого ребёнка, о его пугающей истории, но в памяти всплыла Одина и моя жена, оставшаяся у неё в заложницах. Я замолчал, подбирая слова, чтобы не выдать правду о возрасте мальчика.

Амина, видя мою заминку, продолжила сама:
— Он много хорошего говорил о тебе. О твоих рисунках на папирусе, об общей миссии. Ты ведь догадался, кто он? Тот самый ребёнок, которого отряд Таины искал годами. Зачатый от Духа. Вы охотились за ним, чтобы убить, а он вырос... Таина хотела вернуть установку, хотела отомстить Одине. Но скажи мне, — её голос внезапно стал холодным, как сталь, — за что ты убил сестру?

Вопрос ударил под дых. Я замер, пытаясь восстановить в памяти тот день, те события, которые превратили мою жизнь в пепел. Ничего не придумав, я сорвался на крик:
— Я не убивал! Так получилось! Я не хотел убивать ни Таину, ни мальчика! Жизнь меня уже наказала за всё! А сейчас у меня отняли всё, даже мечту. Этот мальчишка втоптал меня в грязь. Я — инструмент! Мною пользуются все, а что хочу я — никому не интересно! Только и знают, что вешать на меня свои грехи.

Вино, выпитое ранее, развязало язык, и я уже не мог остановиться.
— Одина взяла в заложницы мою беременную жену и алмазы. Наши алмазы! Она думает, что я буду на неё работать? Не буду! Мне и жена эта не нужна, откуда она вообще взялась? И этот тоже... «Мы инструменты, мы грязь под ногами».

Я вскочил, сжимая кулаки.
— Да я что, ваших богов боюсь? Ты видела, как твоё собственное тело,  с твоим лицом, убивает свою сестру? А я видел! Я на помойке жил годами. Меня огонь Ада жёг. Ты знаешь, что такое Ад? Ты там была? А я был!... Я Платона обманул, наследство отца пустил на ветер и мать предал...


Проснулся утром, голова раскалывается, как после большой пьянки, а я выпил вина с напёрсток. Помню, что  говорил с Аминой о чём-то. Я помню её взгляд. Надо узнать, о чём мы говорили. Вошла служанка. Показалась мне сегодня неприветливой, но я спросил, где Евклид и Амина. Служанка ответила, что все обедают. То есть, я проспал до обеда. Это точно не из-за вина!
Я умылся прохладной водой и вошёл в комнату, где уже обедали Амина и Евклид. За столом, кроме них, сидели две молодые женщины.
Амина указала мне на свободный стул. Её взгляд был холодным, деловым и лишён мягкости, которая была вчера.
"Видимо, ты сильно устал от дороги", - сухо начала она, не дожидаясь, пока я присяду. - "Вчера мы даже ни о чём не успели поговорить. Ты как-то странно заснул, я даже испугалась, что ты болен. Но осмотрели - вроде ничего. Как сегодня самочувствие?" "Лучше", - ответил я, чувствуя растущее внутри напряжение.
"Ну, ладно. Перейдем сразу к делу".
Она обвела рукой сидящих за столом  женщин.
"Это сёстры. Старшая замужем, младшей всего шестнадцать. Они приехали в Египет из Дамаска. Брат мужа был нашим агентом, но его раскрыли и казнили . Они здесь недавно, в городе их никто не знает. Вам нужно объединиться. Старшая будет играть роль твоей жены и матери Евклида, что соответствует её возрасту. Её муж станет её братом и будет иногда у вас гостить. Младшая будет сестрой. Получается, что ты - отец Евклида. Вы познакомились, как только отряд Таины начал поиск каравана. Потом расстались, а через какое-то время она сообщила тебе, что у неё родился сын. Ты за полгода до смерти сестры отпросился у неё проведать сына. Уехал в Дамаск, где и остался. И, вот сейчас вы всей семьёй здесь. Даже если тебя схватит Птолемей и начнёт допрос, все должны придерживаться этой легенды. И запомни: к смерти сестры ты не причастен. Вы разбогатели на торговле. Здесь купите хороший дом, наймёте слуг, которых я вам пришлю. Только их - чужих людей с улицы брать нельзя. Евклиду сразу наймёте дорогих преподавателей, устроите в греческую школу. Ты ведь грек? Значит, он тоже грек".
Я взглянул на Евклида. Мальчик сидел тихо и смотрел в свою тарелку, словно понимал, что его жизнь теперь - как сценарий для театральной пьесы.
— В моём храме больше не появляйтесь, — закончила Амина, поднимаясь из-за стола. — За нами следят. Она развернулась и вышла, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь далёким шумом александрийского рынка. Я посмотрел на «жену». Она подняла на меня глаза — в них читался страх, смешанный с решимостью выжить.
Теперь мы были семьей, связанной не кровью, а ложью, от которой зависели наши головы. — Ну что ж, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Начнём новую жизнь. Старшая из сестер, чьё имя, как я узнал позже, было Эйсена, едва заметно кивнула. Её пальцы, сжимавшие край кубка, побелели от напряжения. Младшая испуганно вздрогнула, когда послышались тяжелые шаги стражи, патрулирующей улицу.
 — Нам нужно уходить отсюда до полудня, — негромко произнесла Эйсена. Её голос был низким, с лёгким гортанным акцентом, выдававшим дамасское происхождение.— Амина оставила кошель с золотом в соседней комнате. Этого хватит на первое время, чтобы снять дом.
 Я перевёл взгляд на Евклида. Мальчик поднял на меня глаза, в которых застыло недетское понимание ситуации. Он не задавал вопросов, не плакал — он просто ждал команды. В этот момент я осознал, что Амина не просто дала нам легенду, она навязала нам роль, из которой не будет выхода. Если мы ошибёмся хоть в одной детали, если я запнусь, рассказывая о «нашем» знакомстве, или если Евклид проговорится о своем истинном происхождении — нас ждёт не просто изгнание, а эшафот.
— Как тебя зовут? — спросил я у Эйсены, стараясь придать голосу мягкость, подобающую мужу.
 — Эйсена, — ответила она, чуть помедлив. — А мою сестру — Ливия.
 — Хорошо, Эйсена. Ливия. С этого момента мы — семья. Забудьте о Дамаске, забудьте о том, что было до этого утра. Мы торговцы оливковым маслом и вином, приехавшие из Сирии в поисках лучшей доли. Евклид, — я положил руку на плечо мальчика, — ты теперь мой сын. Ты будешь учиться у лучших греческих риторов, как и подобает свободному гражданину.
 Нас ждала Александрия — город, где ложь была единственной ценностью, способной купить жизнь. Я обернулся к своим новым «родственникам».
 — Собирайтесь. У нас нет времени на прощания. Если Амина сказала, что за нами следят, значит, каждый наш шаг уже под прицелом. Я подошёл к столу, взял оставленный Аминой кошель и взвесил его в руке. Золото было тяжелым, холодным и пахло кровью тех, кто пытался играть в эти игры до нас. Мы вышли из храма через чёрный ход, растворяясь в шумной толпе, навстречу новой жизни, в которой каждый встречный мог оказаться палачом.
Неделя прошла в бытовых хлопотах. Как-то вечером в гости или с проверкой пришла Амина. Её сопровождали две служанки, а на улице остался телохранитель. Моя «семья» в полном составе и прислуга собрались в зале. Амина провела обычное собрание, распустила всех, кроме нас с Эйсеной. Когда все ушли, она сказала Эйсене, что её настоящий муж уехал выполнять задание на юге Египта. Должен вернуться в течение недели. Эйсена расстроилась, но не сильно — ведь всего неделя. Амина попрощалась с ней, и мы остались вдвоём.
 Оказалось, что жрица бывала в этом доме и прекрасно знала расположение комнат. Она повела в комнатку, которая находилась в задней части дома и была свободна. Мы зашли и закрылись.
 — «Здесь нам не помешают и не подслушают. Муж Эйсены вчера ходил за покупками и увидел знакомого человека. Его он видел в караване у Одины. Тогда он ездил со своим братом — агентом, которого казнили. Брат встречался с Одиной, и другого она не видела. Так вот, этот знакомый человек выходил из дворца Птолемея. Тут я думаю два варианта; или этот человек доносит на Одину, или Одина работает на Птолемея. Я послала мужа Эйсены в стан Одины для разведки. С ним послала помощницей гетеру».
Я, подумав, возразил. — «Одина послала меня с заданием против Птолемея. Она не может быть его агентом».
«Твоё задание — найти сеть спящих агентов, которых Одина и сама не знает. Может быть, когда ты их найдёшь, она сдаст их властям... Но в любом случае будем ждать возвращения нашего разведчика. Сейчас отвлечёмся и поговорим на более приятную тему, про Евклида и его знания. По Платону, если восприятие человека делить на чувственное и осознанное, то в мире осознанном геометрия — это как огонь, подаренный Прометеем в мире чувственном. На Евклида свалилась гора знаний. Эта гора может раздавить его, и он не сможет из-под неё вылезти. Нужно всё разложить по полочкам. Самое трудное для него — соорудить эти полочки, эту систему, как в библиотеке. Для этого к его знаниям нужна внутренняя дисциплина, его нужно постоянно подталкивать. Начните изучать то, что уже есть. Платоновы тела, теорему Пифагора. В Египте известно о прямоугольном треугольнике со сторонами три, четыре, пять — его используют «натягиватели верёвок». Легко строится прямой угол при закладке здания.»
«Что касается Евклида. Амина, скажи, ты таких людей, как он, знаешь ещё? Ведь, может быть, его необычный дар используют во зло? Может, моя сестра в чём-то была права и их надо убивать в младенчестве?»
 Амина расхохоталась. Я не ожидал такой реакции. «Всё сказал? Почему ты меня о таком спрашиваешь?»
« Как-то рассказывали, что в вашем храме рождаются дети, зачатые от Духа. Их судьба какая?» – допытывался я.
Амина сидела, сжав губы. Потом, как будто решилась на что-то, сказала: «А ты знаешь, у тебя с Евклидом много общего. Вы оба зачаты от Духов. Может, по-разному, но суть такая».
«Ты что, Амина! (чуть не сказал: «С ума сошла»). У меня есть отец, я его с детства помню. И мать — они жили вместе! Мы с сестрой вместе родились!
«Помнишь, я говорила, что у египетской жены твоего отца сестра родила двойню. Это были ты и твоя сестра».
«Нет. Ты выдумываешь, испугалась, что я сказал про убийство младенцев. Конечно, я так не думаю. Это полностью идея Таины. Амина, скажи, что ты всё выдумала! Я никогда не чувствовал, чтобы за мной кто-то наблюдал, опекал».
«Всё, я ухожу, а ты переваривай.»
Эту ночь я не спал.
Я начал внимательнее присматриваться к Евклиду. Да, у меня с ним была мыслимая связь. Чувствовал родственную душу, но списывал это на необычность Евклида. Оказывается, и я необычен. Была бы сестра — она бы во всём разобралась.
 Но размышлять не получилось. Опять пришла Амина и вызвала меня в потайную комнату.
 «У меня плохие новости — вернулась гетера, нашего разведчика она после первой ночёвки в караване Одины нашла мёртвым».
Мы вышли в зал.
— Аристотель ушёл к богам десять лет назад, — прошептала она. — Но его разум остался в словах. Мне нужна «Афинская полития». Это не просто история, это ключ к управлению миром. Он описал устройство ста пятидесяти восьми государств, греческих и варварских. Привези мне подлинник или хотя бы точную копию.

В тени колонн стояла женщина. Её глаза, подведённые сурьмой, лучились лукавством, которое она старательно прятала за маской покорности.

— Это Эла, — сказала Амина. — Она знает того, у кого сейчас хранится рукопись.

 Путь из Александрии был долгим. Чтобы избежать лишних вопросов, я объявил Элу своей дочерью.

— Веди себя скромно, — приказал я ей. Она лишь опустила глаза, но в уголках её губ играла едва заметная улыбка.

На судне Эла не отходила от меня ни на шаг. Болтала без умолку, рассказывая про своих знакомых философов. Оказывается, у неё была не показная тяга к знаниям: она знала труды Аристотеля и Платона, особенно мифы Платона. К концу пути мы с ней нашли общий язык.

Мы купили крепкую лошадь и двинулись вглубь материка. Жара стояла невыносимая. Эла сидела впереди, её тело, облачённое в лёгкий хитон, казалось невесомым. К вечеру, когда мы углубились в густой лес, её голова начала клониться к груди. Она уснула, и в полудрёме её тело подалось назад, плотно прижавшись ко мне. Я чувствовал тепло её бёдер, её дыхание, сбившееся от тряски лошади.

Моё терпение лопнуло. Я резко натянул поводья, и мы съехали с тропы в чащу. Не говоря ни слова, я подхватил её на руки и опустил на мягкий мох. Эла не сопротивлялась — в её глазах, когда она проснулась, не было испуга, лишь ожидание. В тот час я забыл об Амине и о великом философе, отдавшись во власть молодой красавицы.

На следующее утро мы были уже у цели. Владелец рукописи, старый философ-затворник, не ожидал визита. Эла, используя свои чары и знание тайных ходов в доме, отвлекла стражу, пока я пробирался в библиотеку. Папирус был тяжёлым, пахнущим пылью и мудростью веков.

Когда мы выскочили на улицу, поднялся шум. Погоня была яростной — всадники преследовали нас до самого леса, но Эла знала тропы лучше. Мы затаились, и воины проскакали мимо нас.

— Откуда ты знаешь такие прятки? — спросил я Элу.

— Здесь прошло моё детство и шальная юность, — ответила она.

Всё же, опасаясь погони, я решил замести следы. Прикинув, что порт и выезды из города возьмут под контроль в первую очередь, мы стали пробираться через лес.

На утро въехали на территорию соседнего полиса. Здесь мы сняли жильё, пробыли неделю и двинулись дальше. Денег, выданных Аминой, с лихвой хватало.
Рассчитывали на долгую и дорогостоящую операцию, но благодаря Эле всё прошло быстро и дёшево. В одном из городков сняли небольшой дом. Эла занялась бытом, а я решил ознакомиться с рукописью.

Я, уроженец Греции, проживший в Афинах детство и юность и доживший до зрелости, оказывается, толком не знал историю страны...

Полгода в тихом городке пролетели как один долгий, тягучий сон. За это время я успел прочесть «Афинскую политию» от корки до корки. С каждым разом слова Аристотеля переставали быть просто текстом — они превращались в чертежи, по которым строились судьбы империй. Я видел, как ошибки прошлого, описанные великим философом, зеркально отражались в политике нынешних правителей. Эла изменилась. В быту она была тихой, почти незаметной, но стоило мне открыть свиток, как её глаза загорались тем самым лукавым огнём, который я заметил ещё в Александрии. Она не просто слушала — она спорила с Аристотелем, поправляла его, указывая на те нюансы, которые он, возможно, упустил из-за своей приверженности логике.

— Он был гением, — говорила она, помешивая угли в очаге, — но он смотрел на мир как на механизм. А мир — это живое существо, которое кусает себя за хвост.

Я смотрел на неё и понимал: Амина не просто так выбрала её. Эла была не «дочерью», она была ключом. И, возможно, самой опасной женщиной, которую я когда-либо встречал. Когда пришло время возвращаться, мы сменили облик. Я отрастил бороду, Эла сменила изящные хитоны на грубую одежду странствующих торговцев. Мы двигались медленно, избегая главных дорог. Папирус был спрятан в двойном дне дорожного сундука, пропитанного воском, чтобы защитить его от морской соли и влаги. Путь до Александрии занял два месяца.

Мы пересекли пустыню и наконец увидели шпили города. Амина ждала нас в том же месте, в тени колонн, где всё началось. Она не изменилась — та же холодная уверенность, тот же взгляд, оценивающий не нас, а то, что мы принесли.

— Вы привезли его? — голос её прозвучал как шелест сухого пергамента.

Я молча передал сундук. Амина открыла его, её пальцы дрогнули, когда она коснулась папируса.

— Вы свободны, — сказала она, не глядя на нас. — Идите. И забудьте, что вы когда-либо держали в руках этот свиток.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух Александрии был пропитан запахом моря и пряностей. Эла остановилась, глубоко вдохнула и посмотрела на меня. В её глазах больше не было маски покорности. Только холодный, расчётливый блеск.

— Ты думаешь, она отдаст его в библиотеку? — спросила она, едва заметно улыбнувшись.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как тяжесть ответственности, которую я носил полгода, наконец спадает с моих плеч. — Она использует его, чтобы переписать историю.

— Пусть переписывает, — Эла взяла меня под руку, и мы затерялись в шумной толпе портового квартала. — Главное, что мы оставили себе копию.

Я вздрогнул. Она знала. Она знала всё с самого начала: пока я читал свиток, она успела переписать его слово в слово, пока я спал.

— Зачем тебе это, Эла? — спросил я, глядя на неё с опаской.

Она лишь рассмеялась — звонко, по-девичьи — и потянула меня в сторону гавани, где нас ждал корабль, идущий к далеким, ещё не описанным Аристотелем землям.

— Аристотель учил нас управлять миром, — прошептала она мне на ухо. — Но он забыл сказать, что тот, кто владеет знанием, не должен управлять.

— А кто же тогда должен? — спросил я, чувствуя, как холодный пот проступает на спине, несмотря на душный вечерний зной.

Эла остановилась у края причала, где вода лениво билась о гнилые доски, отражая огни ночных фонарей. Она обернулась, и в этот момент в её взгляде я увидел не просто женщину, а бездну, в которой тонули все мои представления о власти и долге.

— Тот, кто умеет направлять тех, кто управляет, — ответила она, поправляя на плече тяжелую сумку, в которой, я теперь был уверен, покоилась вторая рукопись. — Амина думает, что держит в руках рычаг, способный повернуть колесо истории. Она хочет стать советницей царей, серым кардиналом, который шепчет на ухо правителям, как им строить свои империи. Но она совершила ошибку. Она поверила, что знание — это инструмент. А знание — это яд.

— Пойми, нет Аристотеля, нет его «Политий» и нет тех, кто считает, что мир можно загнать в рамки логических умозаключений, — её голос звучал почти нежно. — Мы создадим нечто иное. Не империю, основанную на страхе и законах, а сеть. Мы будем теми, кто владеет информацией, пока остальные будут заняты дележом власти. Мы будем тенью, которая знает, когда наступит рассвет и когда придет время сменить правителя.

Я посмотрел на свои руки — руки человека, который полгода держал в руках судьбы государств, не осознавая этого. Теперь они были пусты, но в этой пустоте я чувствовал пугающую свободу. Эла достала из сумки свиток, переписанный её рукой. При свете луны я увидел, что она не просто скопировала текст. На полях, между строк, её почерком были сделаны пометки — короткие, язвительные замечания, которые превращали трактат великого философа в руководство по разрушению всего, что он так старательно описывал.

— Ты не просто переписала его, — прошептал я. — Ты его опровергла.
— Я его освободила, — поправила она, пряча свиток обратно. — А теперь, мой дорогой спутник, забудь о прошлом. Нам предстоит долгий путь, и в этом новом мире, который мы построим, Аристотель будет лишь одним из многих, кто пытался описать океан, стоя по колено в луже.

Я попал в плен к той, чьи амбиции были куда опаснее, чем жажда власти любой царицы. Но, странное дело, мне больше не хотелось бежать.

«Ну, что ты задумался? Думаешь, я и тебя когда-нибудь обману? Чтобы ты так не думал, возьми мою копию... А то меня Амина может убить. Тебе я доверяю полностью, ведь я беременна!»

Эла оставила меня ошарашенным. Я смотрел ей вслед. Это уходила мать моего будущего ребёнка. Ещё одного. Вдруг к Эле подбежали люди и надели ей мешок на голову. Я бросился на помощь, но в глазах стало темно. Сознание покинуло меня.