Бараки есть, а ветхого фонда нет

Эх, товарищи! Двадцать первый век на дворе, а в бараках, построенных при царе Горохе, до сих пор люди живут. И не просто живут — терпят, приспосабливаются, да ещё и оправдывают эту нелепицу тем, что, мол, «и не в таких условиях выживали». Прямо гордость какую-то из этого делают: из холода, из сырости, из вечного ожидания чуда.

Город наш, надо сказать, видом своим весьма даже благообразен — прямо как витрина, за которой прячут всё неприглядное. С главной улицы — прямо открытка: фонари новенькие, будто только вчера с завода привезли и лично глава проверял, ровно ли висят; клумбы с петуниями — такие яркие, что аж глазам больно; на площади — памятник в идеальном порядке, будто его каждое утро зубной щёткой чистят, да ещё с мылом. Пройдёшь по центру — и душа радуется: мол, и у нас не хуже, чем в столицах. Даже воздух тут, кажется, чище, потому что его специально для парадной улицы проветривают.

А стоит только свернуть с парадной улицы, нырнуть в какой-нибудь тихий переулок — и будто в другой город попадаешь. Там дома стоят, будто сами себя стыдятся. Стены в трещинах — ну прямо морщины у старика, который слишком много видел и уже устал всё это помнить. Обшивка осыпалась, и под ней — старые доски, потемневшие от дождей и времени: видно, что давно своё отслужили. Крыши просели, кое-где доски совсем прогнили, и ветер свободно гуляет под кровлей, будто хозяин там, а не жильцы. Иной раз ветер так разойдётся, что хлопает оторвавшейся доской, будто подаёт голос: «Сносите меня, ради бога, я уже ничего не могу!»

Окна в этих домах — как глаза усталых людей: рамы перекошены, будто от вечной тяжести, стёкла местами заменены фанерой, а где и вовсе зияют пустые проёмы, и ветер свищет сквозь них, как сквозь щели в старой памяти. Идёшь мимо — и слышишь, как где-то хлопает незакреплённая доска, да скрипит старая дверь, будто жалуется на свою судьбу. И этот скрип — он не просто звук, он как голос самого дома: «Я устал. Я слишком долго держался».

Вот неподалёку стоит дом, построенный силами рабочих самой фабрики, — да только фабрики той давно уж нет: разобрали на кирпич, растащили по доскам, и следа не осталось, будто и не дымила она трубами над городом полвека кряду. А дом всё живёт. Стоит, потемневший, перекошенный, будто стыдится самого себя: мол, зачем держусь, коли хозяина нет? Словно ждёт, что кто-то придёт и скажет: «Ну всё, хватит, теперь можно и упасть». Но никто не приходит.

А рядом — другой, 1914 года постройки, железнодорожной компанией поставленный. Его тогда ставили как временное жильё для путейцев: на пять, от силы на десять лет, чтобы люди могли пересидеть холода да дождаться казарм покрепче. Да только «временное» оказалось крепче вечного: фабрика исчезла, планы перекроили, а он всё стоит, будто назло всем срокам и расчётам. И теперь выходит удивительная вещь: дом, возведённый как временное пристанище, стал постоянным адресом для целых поколений. И живут в нём люди не по плану, а по привычке, не по праву, а по необходимости.

Зимой быт в этих домах становится прямо наукой: тут уж не быт, а целая наука, как бы не замёрзнуть. Топят тут не центральным отоплением — о таком и не слыхивали, — а печками-буржуйками, которые ставят прямо в комнатах, потому что старые печи давно рассыпались, а дымоходы забиты вековой сажей, будто нарочно, чтобы дым не уходил, а оставался, будто так и положено. Дрова носят с улицы в вёдрах и корзинах, складывают в углу, будто это не топливо, а часть интерьера, вроде этажерки или старого комода. Иной раз дрова сырые, и тогда дым ползёт по комнате, оседает на стенах, въедается в занавески, в одежду, в волосы. А запах сырого дерева и гари уже въелся в стены и в одежду: кажется, даже если дом снесут, запах ещё год будет держаться в кармане пальто.

Воду носят из колонки на углу. Вёдра тяжёлые, зимой по обледенелым дорожкам идти скользко, и каждый поход за водой — маленькое испытание, почти обряд. Кто-то берёт сразу два ведра, чтобы лишний раз не ходить, кто-то — одно, но тогда приходится ходить чаще, и в итоге всё равно устаёшь одинаково. В сильные морозы колонка подмерзает, и остаётся только ждать, пока управляющая компания пришлёт рабочих отогреть её. А пока ждёшь, стоишь, топчешься на месте, дышишь паром, смотришь, как иней оседает на рукавах, и думаешь: «Сто лет назад тут ставили дом на пять лет, а теперь я стою и жду, когда отогреют колонку». И эта мысль холодит даже сильнее мороза: не столько от ветра, сколько от нелепости положения.

Окна давно перестали быть окнами: стёкла треснули и выпали ещё в прошлом десятилетии, и теперь рамы забиты фанерой, картоном, затянуты полиэтиленовой плёнкой, прибитой гвоздями или прихваченной скотчем. Сквозь такую «заплатку» свет едва пробивается, и днём в комнатах полумрак. По краям плёнки намерзает лёд — тонкие наросты, будто сама зима ставит отметку: срок истёк.

Чинят всё это по-своему: где гвоздь, где кусок рубероида, где старое одеяло, которым обматывают угол, чтобы не дуло. Никакого ремонта тут не бывает, только латают на скорую руку: сегодня доску прибили, завтра щель замазали, будто не дом чинят, а уговаривают его не падать. Это не ремонт, а борьба за выживание дома, который по всем расчётам должен был исчезнуть ещё в прошлом веке. И дом держится не потому, что крепкий, а потому, что его некому бросить.

Зимой у нас своя климатическая особенность: вода в стояке замерзает ровно в полночь, будто по расписанию. Сантехник приходит, смотрит, вздыхает и говорит: «Ну, тут не ремонт нужен, тут чудо нужно». И говорит это без насмешки, с усталой искренностью человека, который уже всё понял, но обязан приходить и смотреть. А в администрации отвечают, что дом не аварийный, потому что стены крепкие. Крепкие, да. Только жить в нём холодно. И эта фраза — «стены крепкие» — звучит как приговор: будто главное — чтобы не упало, а что люди мёрзнут — это уже дело второстепенное.

Прямо над самой заметной трещиной на стене кто;то прилепил объявление на пожелтевшей бумаге: «Ремонт не требуется: стены крепкие». И все мы понимаем, насколько эта надпись нелепа — но она будто задаёт тон всему порядку вещей. Расселить бы все эти бараки, да куда там — их столько понастроено по всей стране, что на расселение и века не хватит. Люди хотят, чтобы их расселили, и потому ходят по инстанциям. Куда ни сунься — везде кабинеты с флагами, и в каждом сидит свой хмырь: очки протирает, бумаги перекладывает, на часы поглядывает. В каждом кабинете свой хмырь, и у каждого — своя отговорка, будто им заранее раздали шпаргалки.

В первом кабинете хмырь говорит:
— Дом не аварийный. Несущие конструкции в норме.
— А стояк? — говорю. — Стояк же замерзает!
— Стояк, — отвечает хмырь, не поднимая глаз, — это вопрос эксплуатационной службы.

Во втором кабинете хмырь другой, но интонация та же, будто одна и та же пластинка крутится в разных комнатах:
— Мы вопрос держим на контроле.
— Да как же на контроле, если у меня в ведре лёд?
— Не надо драматизировать, — строго так, по;государственному. — У нас комплексный подход.

А в третьем хмырь вообще философски высказался, будто лекцию читает:
— Если бы мы каждый дом, где вода замерзает, признавали аварийным, у нас бы полстраны расселять пришлось.

И тут я даже спорить перестал. Потому что понял: тут не с людьми спорить надо, тут с формулировками. С формулировками, которые гласят: «Физический износ не подтверждён», «Несущие конструкции удовлетворительны», «Вопрос на рассмотрении». И эти фразы звучат убедительнее любых жалоб, потому что они написаны на официальных бланках, а жалобы — только в сердцах.

Потом я зашёл ещё в один кабинет — уже почти наугад, будто на удачу, как в лотерею. Там хмырь сидел в очках на самом кончике носа, бумаги перебирал так аккуратно, будто не документы, а карты в пасьянсе раскладывал. И говорит, не глядя, ровным голосом, будто заученное:
— Согласно пункту 3.2 регламента № 117/в, признание жилого помещения непригодным для проживания возможно исключительно при наличии акта межведомственной комиссии, составленного по результатам инструментального обследования, проведённого в рамках утверждённого графика плановых проверок на текущий календарный год.

Я даже дышать перестал.
— То есть, — говорю тихо, — пока график не подойдёт, хоть весь дом льдом затянет, никто и не почешется?
Хмырь наконец на меня посмотрел — будто впервые заметил.
— График, — говорит спокойно, — не терпит суеты.

Вышел я из последнего кабинета, вдохнул морозный воздух, посмотрел на наш барак — стены в трещинах, крыша в заплатах, окна переклеены скотчем, — и подумал: «Бараки есть. А ветхого фонда нет. Значит, и проблем нет. По бумагам». И стало мне от этой безупречной логики так холодно, будто не мороз пробирал, а сама нелепость происходящего. Потому что если по бумагам проблем нет, значит, и помогать незачем. А если незачем помогать, значит, можно и дальше жить с ведром, с буржуйкой и с плёнкой на окне — будто так и задумано, будто временное жильё и должно служить вечностью.

И тут взгляд мой сам собой скользнул в сторону центра, и я увидел одну штуку, которая всё поставила на место. На главной улице, в витрине модного магазина, стоял манекен в добротном пальто — ровно так, как положено: воротник расправлен, пуговицы на месте, вид солидный, будто сам город в нём позирует для открытки. А в нашем переулке, на верёвке меж бараков, сушилось точно такое же пальто — только старое, выцветшее, с залатанным локтем и потёртым воротником. Будто это двойник того самого манекена, только жизнь его уже догнала и раздела до нитки. И от этого сходства становилось не смешно, а жутко: один и тот же фасон, одна и та же модель, только на одной стороне улицы — парадная картинка, а на другой — её измученная тень.

И тут в голову пришла такая щедринская мысль, будто сама собой сложилась: «В нашем отечестве временное нередко становится вечным не по прочности, а по удобству: вечное строить дорого, а временное — удобно отчитываться». Вот и выходит, что бараки стоят, люди терпят, а система исправно работает — ровно настолько, чтобы ничего не менять. А может, и вовсе не «работает», а просто крутится, как старая шарманка: одни и те же ноты, одни и те же слова, и всё ради того, чтобы казаться занятыми делом, пока настоящие дела замерзают вместе со стояком ровно в полночь.

С места событий, тов. Патраков.