Пленник Таис Афинской. продолжение

Первое, что я увидел, открыв глаза, было лицо младшей сестры моей фиктивной жены. Она склонилась надо мной так низко, что я чувствовал её тёплое дыхание. В памяти всплыло имя — Ливия. В голове гудело, а затылок пульсировал тупой, ноющей болью.

— Где я? Как я здесь оказался? — мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень.

Ливия вздрогнула, её глаза расширились, и она тут же подалась вперёд, поправляя влажную повязку на моём лбу.

— Тише, тише, — затараторила она. — Наши соседи увидели тебя на улице без сознания и принесли к нам домой. Видимо, кто-то сильно ударил тебя по голове. Мы сразу обработали рану. Вызывали лекаря, он сказал, что нужно долго лежать и не вставать. Две ночи ты уже спишь, я поила тебя с блюдца, меняла повязку. Я спала эти ночи с тобой!

— Помолчи, — перебил я её, пытаясь сфокусировать взгляд. — Скажи, там, где меня нашли, была девушка?

Ливия надула губы, явно обиженная тем, что я проигнорировал её заботу.

— Соседи видели только тебя. И вот, у тебя был папирус. Я хотела почитать, но язык мне не знаком. А о чём здесь написано?

Она протянула мне свёрнутый свиток.

— Ливия, помоги мне встать, — я стиснул зубы и начал приподниматься, опираясь на локти. — Мне надо найти девушку.

Не успел я оторвать спину от кровати, как Ливия с неожиданной для её хрупкого телосложения силой набросилась на меня. Она придавила меня к постели, навалившись всем весом.

— Не пущу! — воскликнула она, глядя мне прямо в глаза. — Лекарь сказал: надо лежать! Я буду с тобой, я никуда тебя не отпущу!

Её упрямство, смешанное с искренней тревогой, на секунду заставило меня забыть о боли. Меня рассмешило её поведение: эта девчонка вела себя так, будто я был её личной собственностью, которую она отвоевала у смерти. Но, придавленный её телом, я понял, что сопротивляться бесполезно — каждое движение отдавалось в голове новой вспышкой боли.

Я тяжело вздохнул и сдался, расслабившись на подушках.
— Хорошо, — сказал я, глядя в потолок. — Позови мне срочно Амину и свою сестру. Нам нужно поговорить, и это не терпит отлагательств. Ливия, позови ещё Евклида.

Пришла Эйсена, она подтвердила рассказ сестры и сказала, что Амине сообщили. Ей надо срочно передать, что Элу похитили. Их было несколько человек, которых я не знаю. Эйсена ушла. Пришёл Евклид. Я сказал ему, чтобы он спрятал мои чертежи, никому не говорил о них и не показывал. А если со мной что-то случится, постарайся оформить их в работу и опубликовать. Взял с Евклида слово, что тот всё сделает так, как я сказал.

Вечером пришла Амина, принесла какое-то зелье от головы. Про Элу сказала, что ничего не знает, а последние полгода у неё с Одиной необъявленная война: пропадают люди, некоторые убиты. Может, и Элу она похитила. Тебя и Евклида ищет, но не знает, что ты был в Греции. Не знает про Эйсен и Ливию. Тебе надо ехать к ней. Доложи, что агентов нашёл и сдал их мне. А я напишу письмо, что беру на себя твои обязательства, освобождаю тебя от них, а также твою жену и ребёнка. Если будет не согласна, то я начну с ней серьёзную войну.

Караван Одины стоял в том же городе, на том же месте, словно застыл во времени. Я переоделся в нищего и несколько дней бродил по улицам, тщательно наблюдая за происходящим. Сама Одина переселилась в большой двухэтажный дом, который выделялся среди соседних построек своей массивностью. У входа постоянно стоял охранник, но самой хозяйки не было видно. Пройдя по крышам соседних домов, я осмотрел здание со двора. С высоты мне открылся лучший обзор.

В небольшом окне второго этажа я заметил Лию. Она часто подходила к нему и смотрела на улицу. Окно было маленьким и, видимо, не открывалось. Как-то мне повезло: охранник отлучился, видимо, по нужде. Я пробрался в дом и, таясь, поднялся на второй этаж. Зная, где находится окно, нашёл небольшую дверь. Она была припёрта снаружи. Тихо, чтобы не издать ни единого скрипа, я аккуратно открыл дверь и вошёл. Лия лежала на кровати, прижав к себе ребёнка, и была повёрнута к стене.
Увидев меня, она хотела закричать, но я успел вовремя зажать ей рот и прошептал:

— Это я.

Лия успокоилась, недоверчиво и брезгливо осмотрела мои лохмотья и показала на сына.

— Вот, знакомься.

Потом, узнав, как я зашёл, она испугалась, что дверь не припёрта снаружи, и сказала, что выйдет по делам и припрёт её.

— Не было ли у вас новых пленниц? — спросил я.

— Нет, — ответила Лия.

— Сколько ребёнку лет?

— Год с половиной, — сказала она и, не дожидаясь ответа, ушла, оставив меня одного в комнате.

Я остался. Ребёнок смотрел на меня, вот-вот готовый заплакать. Мне стало тяжело на душе. Всё вокруг казалось чужим и враждебным. Сидеть взаперти — это чувство несвободы давило так сильно, что я едва мог сдержаться. Неосознанно я начал связывать простыни и покрывала, превращая их в верёвку. Когда она была готова, я привязал один конец к ножке кровати, а другой осторожно сбросил в окно. Не посмотрев на ребёнка, я вылез в окно и убежал.

Дорога обратно в Александрию казалась бесконечной. Я думал только об Элле и о том, что должен вернуться к ней как можно скорее. Проехав половину пути, я заметил вдалеке скопление людей. Сначала не придал этому значения, но когда приблизился, понял, что происходит что-то ужасное.

Вооружённые люди сжимали в руках мечи и копья, их лица были искажены гневом. В центре толпы лежала Одина: её одежда была разорвана, а тело покрыто кровавыми пятнами. Она была без сознания или мертва — я не мог понять сразу.

Вокруг неё валялись тела её охранников и слуг. Внезапно ко мне подскочил всадник в тяжёлых доспехах; лицо его было закрыто шлемом, но голос звучал грозно:
— Хватайте его! — прокричал он, указывая прямо на меня.
Несколько человек окружили меня, схватили за руки и ноги, сбросили с лошади и связали. В голове роились мысли: кто эти люди? Почему они напали? И что теперь будет с Лией и ребёнком?

Из рассказов, позже, я узнал, что происходило в стане Амины. Оказывается, это её люди похитили Элу. Казалось бы, она сама её отпустила, даже наградила, но это был хитрый ход, чтобы Эла расслабилась и не ждала ничего плохого от Амины. На самом деле Элу приволокли в храм, связали и подвесили на верёвках. Амина начала допрос. Её интересовало, как я себя вёл во время поездки в Грецию, почему у нас всё удачно получилось и почему мы вернулись почти через год.

Эла тянула время, притворялась наивной девчонкой и внимательно наблюдала за происходящим в стане Амины. Амина не считала Элу врагом или серьёзным объектом и вела подготовку к войне с Одиной прямо там, где допрашивала Элу. Сам захват Элы совершила бригада вольных каменщиков, но на второй день всё изменилось: главаря бригады перевербовали, и они стали работать на власть. Каменщики освободили Элу, а Амина оказалась подвешенной на её месте.

Отряд воинов, расправившийся с Одиной и взявший меня в плен, въезжал в Александрию. Я ехал с мешком на голове, который снимали только тогда, когда меня кормили или когда нужно было сходить по нужде. Окончательно мешок сняли перед храмом, где Амина была жрицей. И опять я увидел сцену казни, только убитых было гораздо больше. Воины, прислуга и служители храма лежали друг на друге. Амина, единственная ещё не казнённая, но уже раненая, вся в крови ползала у ног Элы.

Эла приказала убить жрицу, и приказ был немедленно исполнен. Она отдавала распоряжения, и все её слушались и подчинялись. Я лихорадочно искал глазами среди убитых Евклида, но, слава богам, не увидел его. Начал соображать, что вообще происходит и кто такая эта загадочная Эла, которая так быстро обрела власть и влияние. В голове роились вопросы, но ответов не было. Меня снова накрыли мешком и куда-то повезли. Когда его сняли, я оказался в камере с каменными стенами и узким отверстием для света.

Из кучи брошенных одеял я соорудил себе подобие постели и рухнул на неё. Долгий переход и шок от увиденного отняли последние силы.

Я лежал на своей постели из одеял. Мои мысли возвращались к той сцене в храме — Эла. Та самая девушка, которую я считал лишь спутницей, чьи глаза светились наивностью, теперь предстала передо мной как карающая богиня. Я провалился в тяжёлый сон.

Солнце Александрии, беспощадное и белое, как раскалённый известняк, пробивалось сквозь щели в стене моей темницы. Я снова здесь. На помойке, которую в этом городе называли тюрьмой. Вонь гниющей рыбы, нечистот и застоявшейся крови пропитала мои поры, стала моей второй кожей. Обида, тяжёлая, как свинец, давила на грудь: неужели это финал? Неужели вся моя жизнь, все мои поиски истины, все мои мысли об Эвклиде — лишь бред, сгоревший в этом пекле?

Крысы, жирные и наглые, шныряли у моих ног, приветствуя старого знакомого. Я был пуст. Рукописи нет. Знаний нет. Только адская жара и безумие, подступающее к горлу.

— Пошёл отсюда! Ступай прочь! Это не твоё место! — резкий, каркающий голос вырвал меня из оцепенения.

На меня замахнулась палкой старуха, закутанная в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогими накидками. Я всмотрелся в её лицо, изрытое морщинами, как пески пустыни, и вздрогнул. Глаза. Эти глаза я знал. Сестра Амины.

Та же искра безумия, та же обречённость.

— Кто меня отпустит отсюда? — прошептал я, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Ты спроси у госпожи, — проскрипела она, не опуская палки. — Она власть, сила и воля. Она завтра будет с утра.

Утро принесло не свободу, а грохот копыт. Всадник влетел на помойку, словно вихрь, подняв облако пыли. На коне, прижимаясь к его холке, сидела женщина. Полуголая, с распущенными волосами, она даже не заметила моего присутствия, продолжая предаваться страсти прямо на лошади. Всадник, не прерывая ритма, лениво вытянул копьё и начал тыкать меня в голову, словно проверяя, жив ли я.

Я заплакал. Не от боли — от унижения. К тому же я узнал обидчика — это опять был часовой.

Госпожа, заметив мои слёзы, на секунду отвлеклась и швырнула мне яблоко. Оно было неестественно ярким, красно-жёлтым. Я потянулся, чтобы поймать его, но в воздухе плод начал стремительно расти. Он стал тяжёлым, неподъёмным, холодным. И вдруг я понял: это не яблоко.

Это отрубленная голова Эвклида, чьи глаза смотрели на меня с укором геометра.

— Поговори с моим джинном! — крикнула госпожа, и они, не оглядываясь, ускакали прочь, оставив меня наедине с левитирующей головой.

Голова вдруг вспыхнула, превратившись в шаровую молнию — белую, слепящую, ледяную.

— О чём ты хочешь узнать у меня? — пророкотал голос, исходящий из самого центра света.

— Госпожа обещала омолодить меня, — прошептал я, дрожа. — Обманет или нет?

— Она, когда стала и моей госпожой, сразу потребовала исполнить много желаний, — ответил шар. — Но запас моей энергии иссякает. Я предложил выбор: омоложение или власть над Азией. Она выбрала молодость. Теперь она молода, но надеяться может только на себя.

— Как она завладела тобой? — спросил я, чувствуя, как холод молнии проникает в мои кости, вытесняя египетский зной.

Шар на мгновение замер, его пульсация стала рваной, болезненной. Внутри белого пламени замелькали тени: пески, караваны, шёпот в ночных покоях дворца.

— Извини, память меня подводит, — пророкотал он, и цвет его сменился с мертвенно-белого на багровый, густой, как запёкшаяся кровь. — Она нашла меня в сосуде, зарытом под фундаментом маяка. Я был голоден, а она была полна амбиций. Мы заключили сделку, но цена оказалась выше, чем мы оба предполагали.

Внезапно шар схлопнулся, сжался в точку и вновь развернулся в знакомые черты Эвклида. Лицо выглядело умиротворённым, почти живым.

— У нас всё хорошо, — произнёс он, и голос его звучал теперь как шелест папируса. — Амина успела переслать нам денег. Мы уехали на юг, в сторону Нубии. Хотели в Грецию, но Ливия воспротивилась. Сказала, что не покинет Египет, пока не найдёт тебя. Мне кажется, она по тебе скучает. Твои записи и труды Аристотеля — они со мной, в полной сохранности.

Голова начала стремительно терять очертания, превращаясь в спутанный тяжёлый клубок серой шерсти. Он подскочил, ударившись о землю с такой силой, что помойка содрогнулась, а крысы в ужасе бросились врассыпную. Клубок покатился прочь, набирая скорость, вращаясь с гулом, похожим на гул работающего ткацкого станка. Я бросился следом, спотыкаясь о камни и собственные лохмотья. В последний момент, когда клубок уже готов был исчезнуть в мареве горизонта, я выбросил руку и вцепился в торчащий конец нити.

Рывок был такой силы, что меня оторвало от земли. Я летел вслед за клубком, чувствуя, как нить впивается в ладонь, обжигая кожу. Мир вокруг начал распадаться на геометрические фигуры: прямые линии стен, углы домов, идеальные круги солнца. Я видел, как Александрия превращается в чертёж, в схему, в холодную логику, лишённую жизни.

— Держись! — донёсся до меня голос Эвклида, уже совсем далёкий. — Если отпустишь — вернёшься в начало. Если удержишь — дойдёшь до края доказательства.

Я зажмурился, сжимая нить так, что костяшки пальцев побелели.

Вонь помойки сменилась запахом свежего морского бриза и старой бумаги. Я чувствовал, как реальность тюрьмы истончается, как рвётся ткань моего сна, и где-то там, на другом конце нити, меня ждала Майя, папирусы и ответ на вопрос, который я боялся задать самому себе: была ли моя жизнь ошибкой в расчётах или единственно верным решением?

Клубок дёрнулся в последний раз, и я провалился в пустоту, где не было ни жары, ни госпожи, ни всадника — только бесконечная, звенящая тишина математической истины. Тишина была не пустой — она была наполнена гулом чисел. Я висел в этой пустоте, держась за нить, которая теперь казалась не шерстяной, а сотканной из чистого света. Внизу под моими ногами проплывали города.

Я открыл глаза. Вокруг меня не было ни стен тюрьмы, ни помойки. Я лежал на прохладном каменном полу, устланном сухими тростниковыми циновками. Воздух пах кедровым маслом и морской солью. В полумраке комнаты, освещённой лишь узким лучом утреннего солнца…

На рассвете в камеру ворвались стражники. Накинув мне на голову мешок, они куда-то повели меня. После долгого ожидания в тишине двери наконец отворились. Когда с меня сорвали мешок, я оказался в роскошной комнате, обставленной с поистине царским размахом: тяжёлые портьеры, дорогие ковры и стол, уставленный вином и фруктами. Мне позволили сесть и угоститься.

Вскоре вошла Эла. Отослав охрану, она опустилась в кресло напротив. Её красота, молодость и сияние драгоценностей ошеломили меня. Сделав глоток вина, она предложила мне задать вопросы. Я не сдержался:
— Откуда у простой гетеры такая власть? Мы были вместе полгода, ты говорила, что ждёшь ребёнка — это правда? За что казнили Одину и Амину? Кто я для тебя — следующий на очереди? И нужен ли тебе тот папирус?

Эла прервала мой допрос. Она призналась, что хотела поговорить по душам, но, видя моё состояние, сразу раскрыла карты. Её зовут Таис Афинская, а молодость — результат операции, проведённой тем самым «Джином».
— Установку я забрала у Одины, представилась Амине гетерой, рассказала, что знаю в Афинах местонахождение рукописи Аристотеля, и навела её на мысль об экспедиции. Рукопись нужна была мне самой, и когда мы с тобой похищали её, мои люди уже выкупили «Афинскую политию», поэтому у нас всё прошло гладко и мы легко оторвались от погони, — Эла замолчала, наблюдая за моей реакцией.

Пока я осознавал услышанное, мой разум погрузился в транс. Единственное, что пульсировало в голове: передо мной легендарная Таис, любовница Александра Македонского. Как меня вернули в камеру, я не помнил — в руке я сжимал лишь яблоко, прихваченное со стола.