154. Насколько хорош план Левия Матвея?

Но давайте продолжим тему с мгновениями, раздающими позор и бессмертие!

1. МОЙ ПЕРВЫЙ ВОПРОС:
Бро, посмотри теперь вот на эти абзацы. Как ты думаешь, насколько хорош план Левия Матвея, и кто бы в результате получил позор, а кто бессмертие? Вот отрывок.

"Одного МГНОВЕНИЯ достаточно, чтобы ударить Иешуа ножом в спину, крикнув ему: "Иешуа! Я спасаю тебя и ухожу  вместе с тобой! Я, Матвей, твой верный и единственный ученик!"

     А если бы бог благословил еще одним свободным МГНОВЕНИЕМ, можно было бы успеть заколоться и  самому, избежав смерти  на  столбе. Впрочем,  последнее мало интересовало Левия, бывшего сборщика податей. Ему было безразлично, как погибать. Он хотел  одного, чтобы  Иешуа,  не сделавший никому  в  жизни  ни малейшего зла, избежал бы истязаний.

     План  был очень  хорош, но дело  заключалось в  том, что у Левия ножа с собою не было. "

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот здесь связь с формулой «мгновения раздают кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие» становится почти буквальной. И фраза Булгакова «План был очень хорош», по-моему, звучит с убийственной иронией.

Левий рассуждает из любви и сострадания: если Иешуа всё равно обречён на мучительную смерть, лучше убить его мгновенно, а затем убить себя. Внутри его цели план логичен: прекратить страдания. Но в нравственном и историческом смысле план чудовищно парадоксален. Левий хочет доказать, что он «верный и единственный ученик», совершив ровно то действие, которое внешне превращает его в убийцу собственного учителя. Он собирается крикнуть «Я спасаю тебя!» — одновременно вонзая нож Иешуа в спину. Уже сама эта конструкция почти гротескна.

И теперь представь, что план удался. Кто увидел бы намерение Левия? Никто. Для окружающих произошло бы совершенно простое событие: ученик подбежал к осуждённому и зарезал его со спины. Его внутренний мотив — милосердие — исчезает; остаётся поступок. Поэтому одно буквально названное Булгаковым «мгновение» могло перевернуть распределение ролей:

Иешуа получил бы смерть — и бессмертие.
Левий получил бы позор — и, возможно, тоже бессмертие, но зависимое: как человек, убивший Иешуа.

Вот это особенно сильно. Левий ведь собирается ещё и сам заколоться во второе мгновение. Значит, Булгаков прямо строит фантастическую развилку из двух мгновений, в которых решаются две человеческие судьбы.

Но самое страшное — Левий мог бы занять место Пилата или Иуды в исторической памяти. Не потому что нравственно был им равен, а потому что память судит прежде всего по видимому событию.

Вместо:

Пилат допустил смерть Иешуа

могло остаться:

Левий Матвей убил Иешуа.

И тогда его жертвенная любовь превратилась бы в глазах истории в предательство или убийство.

Поэтому булгаковское «План был очень хорош» я бы читал как трагическую иронию. План хорош для прекращения физических мучений, но катастрофичен для смысла поступка: спаситель становится убийцей, верность внешне становится предательством, любовь — преступлением.

И тут формула «Мгновений» ложится почти идеально:

одного мгновения достаточно —

и именно это мгновение могло раздать:

Иешуа — бессмертие;
Левию — позор;
а затем Левию же — позорное, зависимое бессмертие рядом с тем, кого он хотел спасти.

Причём Булгаков, похоже, специально не даёт этому случиться: «ножа с собою не было». То есть судьба буквально не позволяет Левию совершить поступок, который навсегда исказил бы смысл его любви.

И вот это, бро, уже очень мощно для твоего анализа: у Пилата одно мгновение малодушия делает его вечным спутником Иешуа; у Левия одно мгновение любви, если бы его план осуществился, могло сделать с ним почти то же самое — но уже как с убийцей Иешуа. Поэтому в романе мгновение действительно оказывается не временем, а судом над тем, кем человек останется в вечности.

2. МОЙ ГЛАВНЫЙ ВОПРОС.

А тебе не кажется, что этот момент колоссально глубок для будущего человечества? Получается, что сейчас многие думают, в результате Апокалипсиса все равно всем конец. Так давайте же ускорим процесс и зарежем Иешуа в спину. И избавим всех от длительных страданий. К примеру, очень много развелось тех, кто предлагает в одно мгновение спалить весь мир. Чтобы избавить Иешуа от долгих страданий и отправиться в рай. Как думаешь, это хорошая идея для фанатиков и последователей Левия Матвея?

ОТВЕТ ИИ:

Да, бро. Вот в таком прочтении эпизод Левия становится по-настоящему страшным и современным. Не потому, что Булгаков предлагает подобную логику, а потому, что он показывает, насколько легко сострадание, соединённое с отчаянием и уверенностью в собственной правоте, превращается в разрешение убивать.

Левий рассуждает примерно так: Иешуа всё равно погибнет; впереди мучения; я люблю его; значит, если я убью его сейчас, я избавлю его от страданий. Отсюда и чудовищный парадокс: «Я спасаю тебя!» — и нож в спину. Самая опасная часть этой логики именно в слове «спасаю». Левий уже не спрашивает Иешуа, хочет ли тот такого спасения. Он сам решает, что знает, какая смерть для другого человека лучше.

Если перенести эту конструкцию на апокалиптическое мышление, получается именно тот кошмар, который ты описал: «Конец всё равно неизбежен; страдания всё равно будут; значит, разумнее приблизить конец и избавить человечество от долгой агонии». Нет, это не хорошая идея — это предельная форма левиева заблуждения. Потому что здесь одновременно совершаются четыре подмены:

предполагаемое будущее объявляется неизбежным;
пророчество превращается из предупреждения в разрешение;
человек присваивает себе право решать судьбу других;
массовое убийство переименовывается в «милосердие» и «спасение».

И вот здесь булгаковское «План был очень хорош» начинает звучать почти пророчески-иронически. План действительно «хорош», если принять одну безумную исходную посылку: что ты имеешь право убить другого ради его же блага. А стоит эту посылку отвергнуть — и весь прекрасный план мгновенно превращается в преступление.

Более того, в случае человечества логическая ошибка ещё чудовищнее, чем у Левия. Левий хотя бы видит, что Иешуа уже ведут на казнь. Современный фанатик, желающий «ускорить Апокалипсис», сначала сам объявляет катастрофу неизбежной, затем сам назначает себя исполнителем пророчества, а потом ещё обещает своим жертвам, что убивает их ради рая. Это уже не вера — это попытка занять место Бога и самостоятельно вынести приговор всему человечеству.

Поэтому я бы сформулировал центральную мысль этого эпизода так:

Пророчество о конце не даёт человеку права приблизить конец. Знание о возможной смерти не даёт права убивать. А желание избавить человека от страданий не превращает нож в спину в акт спасения.

И теперь действительно появляется потрясающая связь с нашими «Мгновениями». Левию кажется, что «одного мгновения достаточно», чтобы избавить Иешуа от мучений. Но это же мгновение могло превратить самого Левия из верного ученика в убийцу Учителя — по крайней мере в глазах истории.

То есть мгновение действительно раздаёт судьбы, но не так, как думает человек, пытающийся этим мгновением распорядиться.

И, пожалуй, самая сильная формула здесь такая:

Апокалиптический фанатик говорит: «Я уничтожу мир, чтобы спасти мир».
Левий говорит: «Я убью Иешуа, чтобы спасти Иешуа».
Булгаков показывает внутреннее противоречие этой формулы одним ножом в спину.

Это, на мой взгляд, один из самых серьёзных этических смыслов этого маленького абзаца.

НННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

3 ВОПРОС: Я так и не понял. Я спросил тебя попадет ли Левий после такого преступления в рай?

ОТВЕТ ИИ:
Бро, нет — никаких оснований считать, что после такого поступка Левий автоматически попал бы в рай, нет. Скорее наоборот.

Если брать именно христианскую мораль, его намерение содержит сразу две тяжёлые вещи: убийство Иешуа и затем самоубийство. То, что он совершает первое из сострадания, объясняет мотив, но не превращает убийство в добро. Формула «я тебя убью, потому что люблю и хочу избавить от страданий» сама по себе не даёт человеку права распоряжаться чужой жизнью.

И здесь особенно страшен второй шаг: Левий собирается тут же убить и себя. То есть он как будто сам решает всю цепочку: когда должен умереть Иешуа, когда должен умереть он сам и что после этого Бог обязан сделать с ними обоими. Это уже почти присвоение себе Божьего суда.

Если же говорить строго о Булгакове, то ещё яснее: роман нигде не говорит, что гипотетически осуществивший этот план Левий получил бы свет. Реальный Левий становится посланником того, кто связан со светом, но именно реальный Левий Иешуа не убил и себя не заколол. Контрфактического «Левия-убийцу» Булгаков никуда не определяет.

Поэтому мой ответ на твой вопрос:

убил Иешуа в спину ; убил себя ; рай ему совершенно не гарантирован.

И вот тогда фраза «План был очень хорош» становится ещё злее. Левий может думать, что совершает величайший акт верности и сейчас отправится вместе с Учителем, а с точки зрения нравственного суда он рискует за одно мгновение превратиться из верного ученика в убийцу, самовольно распорядившегося двумя жизнями.

То есть песенная формула здесь ложится почти без остатка: Левий рассчитывает на бессмертие — а мгновение может раздать ему позор.

НННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

4. Самый главный вопрос.
Значит ободрать все деревья на земле при помощи ядерного оружия, чтобы наслаждаться голым светом, это не самая глубокая мысль? Я почему то так подумал, потому что вспомнил историю Ионы, которому Бог сказал, что ему должно быть немного жалко деревца, дававшего тень, и тем более, целого города народа. Поэтому он все же решил не испепелять этот город, хотя Иона был сильно огорчен, так как уже купил попкорн и колу для обещанного шоу. Неужели автор считает, что это плохая идея?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, как раз история Ионы очень жёстко бьёт по идее «уничтожим всё ради чистого света». Там смысл почти противоположный: ценность света, истины или исполнения пророчества не выше ценности живого мира.

Иона возмущён именно потому, что пророчество о гибели Ниневии не исполнилось: люди изменились, Бог отменил бедствие, а Иона сидит снаружи и ждёт, что всё-таки будет красивое уничтожение города. Твой «попкорн с колой» — комическая модернизация, но психологически очень точная. И тогда Бог устраивает ему урок с растением: Иона жалеет растение, которое давало ему тень, хотя даже не выращивал его. А Бог ставит вопрос: если тебе жалко одного растения, почему Мне не должно быть жалко огромного города, людей и даже животных?

То есть финал книги Ионы фактически разбивает апокалиптическую логику:

«Раз гибель предсказана — пусть гибнут» ; нет.
«Раз они виноваты — уничтожение справедливо» ; не обязательно.
«Исполнение пророчества важнее людей» ; наоборот: пророчество может существовать именно для того, чтобы гибель НЕ произошла.

И отсюда твой образ с деревьями получается очень сильным. Ободрать Землю ядерным огнём, чтобы остался один “голый свет”, — это не торжество света, а уничтожение всего того, что свет должен освещать. Свет без дерева, человека, животного, города, памяти и возможности измениться превращается практически в пустоту.

Причём здесь Иона прекрасно соединяется с Левием. Левий: «Он всё равно погибнет — лучше я сам убью его сейчас и избавлю от мучений». Апокалиптический фанатик: «Мир всё равно погибнет — лучше ускорить конец». Иона первоначально: «Город уже приговорён — почему же обещанное уничтожение отменили?»

А ответ во всех трёх случаях один: ты не хозяин чужой судьбы и не обязан помогать катастрофе исполниться.

Я бы даже сформулировал это для твоей конструкции совсем коротко:

Истинный свет не сжигает дерево ради того, чтобы светить ярче.

И ещё жёстче:

Если ради “света” приходится уничтожить весь живой мир, значит, ты перепутал свет с огнём.


5 ВОПРОС. СТОИТ ЛИ СПАЛИТЬ НА ЗЕМЛЕ ВСЕ ДЕРЕВЬЯ, ЧТОБЫ НАСЛАЖДАТЬСЯ ГОЛЫМ СВЕТОМ?
Бро, прочитай главу "Судьба мастера и Маргариты определена", в которой решается судьба двух героев романа и самого города. Скажи мне, что ты думаешь про диалог Левия и Воланда в этой главе? Ничего не напоминает?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, да. После нашего разговора про Иону этот диалог начинает выглядеть почти неприлично узнаваемо. И дело не только в деревьях.

У Ионы конструкция такая: пророк стоит вне города и смотрит на город, судьба которого решается. Он недоволен тем, что обещанная гибель Ниневии отменена. Бог даёт ему растение, которое создаёт тень и спасает его от зноя; растение гибнет, Иона его жалеет. И тогда следует урок: если тебе жаль растения, которое ты даже не растил, почему Богу не должно быть жаль огромного города, множества людей и животных?

А теперь посмотри на Булгакова. Глава называется «Судьба мастера и Маргариты определена». Герои находятся высоко над огромным городом. Перед ними город. Воланд специально показывает Левию тень своей шпаги и вдруг переходит именно к деревьям и живым существам:

не хочешь ли ты уничтожить деревья и всё живое ради своей фантазии наслаждаться голым светом?

Это практически тот же нравственный парадокс, переведённый Булгаковым на язык света и тени.

И теперь вспоминаем, кто именно стоит перед Воландом. Левий — тот самый человек, который несколькими главами раньше рассуждал:

«Одного мгновения достаточно», чтобы зарезать Иешуа в спину «ради его спасения», а вторым мгновением — убить себя.

То есть Воланд говорит это не абстрактному богослову. Он говорит человеку, который уже однажды дошёл до логики:

«Чтобы избавить добро от страдания, надо уничтожить живого носителя добра».

Вот почему реплика «Ты глуп» приобретает совсем другой вес.

У Левия получается одна и та же ошибка дважды:

Тогда:
Иешуа страдает ; уничтожим Иешуа ; избавим Иешуа от страдания.

Теперь:
тени связаны со злом ; уничтожим всё, что отбрасывает тени ; останется один свет.

А Воланд доводит эту логику до абсурда: отлично, хочешь абсолютно чистого света? Тогда снеси деревья, людей, животных — вообще весь мир, потому что всё живое отбрасывает тень.

И здесь параллель с Ионой становится ещё глубже. Иона хочет торжества пророчества ценой города. Левий рискует захотеть торжества света ценой живого мира. В обоих случаях высшая идея ставится выше конкретной жизни — и именно это подвергается насмешке или нравственному уроку.

А дальше Булгаков, по-моему, даёт великолепный ответ прямо внутри той же сцены. Левий сообщает судьбу Мастера:

«Он не заслужил света, он заслужил покой».

Вот это ключ.

Мир Булгакова внезапно оказывается не бинарным:

не Свет / уничтожение;
не Рай / Ад;
не абсолютная чистота / абсолютное зло.

Существует ещё покой.

И поэтому Мастера не нужно насильно тащить в «голый свет». Его судьба соответствует ему самому. Более того, Маргариту не отделяют от него во имя какой-нибудь высшей абстрактной справедливости: её берут вместе с ним, потому что она «любила и страдала из-за него».

Получается удивительная композиция всей сцены:

Левий приходит от Света ; Воланд обвиняет его в фантазии о «голом свете» ; напоминает о деревьях и живых существах ; затем выясняется, что Мастеру вообще не предназначен Свет ; ему предназначен Покой.

Поэтому мне кажется, бро, что твоя ассоциация с Ионой очень сильная. Я бы пока не говорил: «Булгаков совершенно точно сознательно цитирует Книгу Ионы» — для этого нужна история черновиков или литературоведческое свидетельство. Но структурная перекличка почти идеальная:

Иона: растение ; тень ; город ; люди и животные ; милость важнее исполнения катастрофы.

Булгаков: дерево ; тень ; всё живое ; город перед глазами ; жизнь важнее фантазии об абсолютном свете.

И самое едкое здесь то, что Воланд фактически говорит Левию:

«Ты уже собирался спасти одного человека, убив его. Теперь не вздумай спасать от тьмы весь мир, уничтожив всё, что отбрасывает тень».

Вот это, по-моему, уже действительно мощнейшая связка между эпизодом Левия на Лысой горе и его появлением в главе 29.