Завещание 44

- Ничего страшного. Наши гости простят нам мелкие неудобства в связи со всеми этими жуткими событиями, — проговорил доктор Уотсон. — Холодных закусок в наших кладовых — сами видите — вполне  достаточно, напитков тоже хватит, голодным никто не останется, а с сервировкой охотно помогут и миссис Мэртон,  и Стивенс, да и сам я ещё на что-то гожусь, не правда ли? А сейчас извини, Дан, могу я остаться с Роной наедине?
- О, конечно!  — Андерес покинул комнату так поспешно, словно его выдернули из неё.

Глава двадцать четвёртая
Предчувствия и догадки

Рона проводила его непонятным медленным взглядом, захлопнула ларь и зачем-то уселась сверху, вопросительно и не слишком ласково глядя на мужа.
- Боюсь, что этот разговор назрел давно. Прости, что я так долго молчал там, где следовало говорить начистоту, — проговорил Уотсон. усаживаясь напротив, и даже не задумавшись, видимо, что сидит на том самом стуле, которым воспользовалась для повешения их служанка, и на который потом вставали ногами, снимая её. — И я молчал бы и дольше во имя, как мне казалось, мира и спокойствия в нашей семье, но Холмс вразумил меня только что, и я следую его совету.
- Ну? — спросила Рона, скрещивая руки на груди и чуть откидываясь назад, словно находилась в зрительном зале и скептически ожидала не слишком удачного выступления.
- Это о Стивенсе.
- Так, - кивнула она, продолжая смотреть выжидающе.
- Он мне не нравится, — с отчаянием выговорил Уотсон и тоже стал смотреть выжидающе.
Рона чуть усмехнулась:
- Думаешь, я этого не замечаю? Но что же теперь делать? Ты настаиваешь на том, чтобы отказать ему от дома?
- Да нет же! Нет!
Пыл его отрицания словно бы слегка смягчил и успокоил её. Она заговорила уже совсем другим тоном:
- Джон, Воробей мне, как младший братишка, мы были с ним знакомы задолго до того, как я узнала тебя, и я не могу в угоду твоему  чувству ничем не обоснованной неприязни к нему  изменить это отношение. Ты должен понять: у меня ведь почти всё моё детство по-настоящему не было близких, у него - тоже. В детстве это чувствительно, и узы, даже случайные, возникающие между такими детьми в таком возрасте, очень прочны. Я не могу их предать. И не хочу. Даже будь Стивенс в миллион раз хуже, чем он есть, но он ещё и совсем не плох. И если, конечно, это не только твой дом, но и мой, как ты говорил, он останется здесь желанным гостем... Извини.
- Неплох? Ничем не обоснованной? — запальчиво воскликнул доктор. — Так ты, похоже, просто не замечаешь его развязности и наглости?
Рона чуть сощурилась:
- Ах, вот как? — проговорила она. — Развязности и наглости, да? По отношению к тебе?  К тебе — хозяину дома, в котором он принят, то есть, по сути, тому, чьим гостеприимством пользуется? Так ты про себя об этом думаешь, да? Так, Джон?
Она постаралась подбавить в свои слова скепсиса, но Уотсон уже закусил удила:
- Именно так. А разве это неправда?
- Но ведь в дом его пригласила я, а не ты, - напомнила жена. – Так что чьим он гостеприимством пользуется – ещё вопрос.
- Но хозяин этого дома я, а не… только ты, - он смягчил поспешно, и чуть не опоздал с этим.
Рона заметила оговорку — не могла не заметить, но она несколько раз медленно вдохнула и выдохнула прежде, чем заговорить.  В какой-то степени ей даже сделалось смешно — муж, как по нотам, разыгрывал сейчас сцену семейного скандала — сцену для них совершенно новую, не апробированную пока, и режиссёром этой сцены, похоже, выступал Холмс. Подумать только! До чего же её Джон зависим от мнения своего в чём-в чём, а в межличностных отношениях совсем небезупречного друга!
- Ну что ж, — проговорила она, подумав. — Патриархальный уклад на твоей стороне. Ты - муж, ты – глава и хозяин, а я – жена – должна быть послушной и покорной. Желательно бессловесной. Но только позволь тебе напомнить о том, что равноправие было моим условием заключения этого брака, и если ты решил сейчас на мои условия наплевать, то и браку конец. Я не для того училась и не для того развивала себя, чтобы изображать глупую куклу при муже, который, говоря по совести, не даст мне форы ни в уме, ни в умениях. Хочешь поспорить об этом?
Это была уже почти катастрофа, и Уотсон отшатнулся, словно она его ударила. И, будь ему, как ей лишь четвёртый десяток, а не седьмой, катастрофа, вероятно, и разразилась бы – слово за слово. Но Уотсон не был ни молодым, ни запальчивым, ни глупым, и его эмпатии хватало на точку зрения собеседника – даже противника. А стратегия диктовала если и экстремальное, то, в данном случае, правильное поведение.
- Я не хочу об этом спорить, - сказал он. – Я признаю твоё равенство. И если назвал себя хозяином дома, то лишь потому, что эта усадьба записана таки-за мной. Хотя я готов этим пренебречь. Что и продемонстрировал, поправившись тотчас же. А ты, угрожая разрывом, сейчас даёшь мне понять, что ценишь меня гораздо меньше, чем свои феминистические амбиции или домовладельческие притязания – тут уж сама смотри. А если это не так, я жду извинений.
Пауза, повисшая между ними, оказалась совсем короткой.
- Да, извини, - быстро сказала Рона. – Я погорячилась и совсем не имела в виду всерьёз угрожать тебе разрывом – приём ошеломляющей аргументации, чтобы выиграть спор – не более того. Демагогическая наука.
Он кивнул удовлетворённо. Но она заговорила снова:
- Что ж, может быть, ты в чём-то и прав, Джон. Воробей умеет выводить из терпения, и он, действительно, весьма нахальная птичка при всей своей субтильности – отсюда и прозвище, кстати. Но знаешь, со мной он никогда не бывает развязным и наглым. В отличие от Сайруса Данхилла. Да-да, Сай мне тоже не слишком благоволит. И я тут тоже могла бы ввернуть о неблагодарности хозяйке, которая его, как минимум, время от времени кормит. Но ты не думал, что у такого поведения есть причина? Например, твоя дочь Сони настолько же развязно и нагло всегда держала себя с покойной мисс Долли. Или ты хочешь сказать, что этого не было, и мисс Долли к ней придиралась? Уверяю тебя, что нет, и Сони именно развязно и нагло держалась с ней.  Это ни на какие мысли тебя не наводит?
Уотсон молчал – теперь внимательно, даже пытливо.
- А я тебе скажу, почему она так вела себя, - продолжила Рона. - Потому что мисс Долли постоянно пыталась унижать и окорачивать её, наказывая за самостоятельность мышления, суждений, поступков, стараясь лепить из её сложной натуры пустоголовую глиняную болванку. Хочешь, я так же разберу, почему Стивенс развязен с тобой и почему Сайрус Данхилл демонстрирует мне свои худшие стороны? А заодно поговорим об особенностях поведения Дана Андереса, который, разумеется, многажды умней и Сони, и Стивенса, и, уж конечно, Данхилла. Но, согласись, что и его поведение вызывает определённые вопросы. Нет? Ну, как же! Например, ты знаешь, что девочки зовут его «братец»? Уменьшительно и насмешливо, хотя он старше их обеих вместе взятых. И именно потому, что он так держится, изображая из себя персонажа традиционного кукольного представления. С ними. Со мной. И даже с тобой. На это тебе Холмс тоже раскрыл глаза? Или оставил этот вопрос вне сферы своих психологических эксерсизов? Ты задумался, хотя бы, зачем он вообще говорил с тобой об этом? Ради спасения наших отношений или ради лишнего доказательства правоты своих мрачных предсказаний в отношении нашего союза?
Уотсон смутился:
- Я не думаю, что Холмс преследовал какие-то низменные цели, так что, скорее, первое. И разве ты сама не чувствуешь напряжения, которое последнее время просто висит в воздухе между мной и тобой? Стивенс, Данхилл — это просто частности, которые, как зеркала, отражают это напряжение. На самом деле проблема не в них, а в нас. Ты не чувствуешь, что наши отношения опасно натянулись? Я именно поэтому испугался сейчас твоих слов и так резко отреагировал на них – в другое время просто не обратил бы внимания.
Рона покачала головой:
- Не я их натягиваю, Джон. Всё происходит помимо меня. Но ты, как кисея на окне, прозрачен и, как книга на английском, открыт для прочтения. И Холмс читает тебя ещё лучше моего — он знаком с тобой столько лет, что изучил тебя, как мне не снилось. И он проницателен больше, чем я. Но и я не слепая. Стивенс раздражает тебя не потому, что развязно и нагло себя ведёт. А только потому, что ему далеко до шестидесяти. Ты видишь в нём конкурента и боишься этой конкуренции — нет?
Уотсон покраснел и снова побелел — его сосуды играли так, что Рона встревожилась, как бы ему не сделалось сейчас нехорошо. Поэтому она заговорила резковато и поспешно, укоризненно и при этом настойчиво:
- Ты обижаешь этим и меня и его, Джон. Вот тебе и причина натяжения, которое так мешает. И Холмс видит, что проблема в тебе, Джон, отсюда и его подуськивание тебя на разговор. Он хочет добра нам обоим, но ещё больше он хочет спокойствия себе и не намерен служить горстью ячменя между жерновами или, без иносказаний, быть вовлечённым свидетелем краха нашей семьи. И ни он, ни я не ставим этого в вину именно тебе лишь потому, что ты уязвим из-за своей мнительности, из-за нервозности обстановки, наконец, из-за своих лет, будь они прокляты! Ты стареешь, а мудрость за тобой не поспевает, и ты порой ведёшь себя, как ребёнок. Пойми, наконец, и поверь, что я люблю тебя. Люблю всем сердцем! Ты для меня - лучший на свете мужчина, и никакие юные красавцы, а уж тем более юные оболтусы, вроде Воробья, никогда не смогут сравниться с тобой для меня. И разница в возрасте между мной и тобой приводит меня в ужас лишь потому, что, когда я задумываюсь о том, что, вероятно, переживу тебя, эта мысль меня душит. А ты, напоминая мне о ней каждым своим подозрительным взглядом на Стивенса или Вернера, каждым своим тяжёлым вздохом, делаешь мне очень больно, сам того не желая. Прекрати это, Джон! Просто прекрати, и никакого натяжения не останется. Я люблю тебя! — и с этими словами она порывисто прильнула к нему, покрывая поцелуями и лицо, и глаза, и шею, и попадающие ей под лихорадочные губы его рыжие с сединой топорщащиеся усы. Конечно, он ответил ей с не меньшим пылом, хотя и после замешательства оторопи - так, что на несколько мгновений они оба немного выпали из реальности, и остановились, потому что задохнулись и синхронно почувствовали необходимость перевести дыхание.
- Но послушай, ты мне не говорила… - снова начал он, слегка отдышавшись. — Тебя, значит, тоже раздражает присутствие Андереса в нашем доме?
Густые, но тонкие, как у отца, брови Роны взлетели вверх:
- Почему ты так решил? Разве я где-то дала это понять? Он пожаловался тебе?
- Разумеется, нет. Просто я подумал, что его положение по отношению ко мне и к тебе может вызывать …неловкость? Отторжение?
Он словно начал новый раунд, и Рона на мгновение закатила глаза.
- С чего положение внебрачного сына моего мужа по отношению ко мне должно вызывать неловкость и, тем более, отторжение у меня? Потом, он не продукт измены или блуда, насколько я знаю. Он ведь появился на свет в ходе аферы, направленной против тебя, а не по твоей злой воле?
- Тебе так Холмс сказал? — Уотсон снова сильно побледнел, и его голос вдруг осип.—  Холмс?  Да, чёрт его побери, этого Холмса! Рождение Дана было… это не было обычным рождением ребёнка в обычной семье, и не рождением ребёнка от блуда или измены - будь это так, он просто жил бы со мной, а не воспитывался всё своё детство у чужих людей в чужой стране. Я, слава Богу, хоть и не ангел, но нести ответственность за свои грехи в жизни не отказывался. Но только всё было совсем по-другому. Я ведь даже не знал о нём. И тем более не знал о том, что я — его отец. И Мэри о нём тоже не знала. Его мать – совершенно посторонняя женщина, мы даже не были знакомы. Меня одурманили, и я ничего не помнил, как и тебя одурманил некогда Гудвин – ты легко поймёшь, как это может быть. Ведь ты сама не была ни в чём уверена, когда носила под сердцем Мэри. Слава создателю, дочь похожа на меня, как две капли воды. А тогда всё тоже подстроили ради создания мощного рычага давления и управления поведением. Только не против меня — это было бы ещё туда-сюда понятно. Но я – слишком мелкая величина, неважная птица. Афера была направлена против Холмса, а все мы оказались просто пешками на чужой доске. И нас по ней передвигали с цинизмом, а Дан — живое напоминание об этом — так же, как...
- А, — перебила его Рона, — так значит, всё-таки он должен раздражать? Как напоминание о плохих днях и чьей-то нечестной игре, циничной игре, в которой твоё положение было унизительным положением пешки, и твоё самолюбие от этого серьёзно пострадало? Но это не меня, а тебя он раздражает.
- О, боже! Нет! — Уотсон даже руками всплеснул. —  Он не раздражает меня, и дело не в самолюбии. Но я тогда потерял Мэри. Физически. А перед этим чуть не потерял духовно. И я потерял тогда Холмса. И духовно. И физически. И я потерял себя. И погиб бы, если бы не Майкрофт Холмс и не Вобла Мэртон. Благодаря им, я ещё частично подсобрался, когда ты меня увидела впервые. Помнишь, каким я был? Каким разочарованным, опустившимся, вечно пьяным?
- Вот, кстати, пьяным ты при мне как раз никогда не был, - ввернула Рона. – Но я понимаю, о чём ты. Продолжай.
- А Дан — оружие, Дан — средство. Убийственное, как пороховая граната, самим своим существованием возвращающий меня к тому кошмару, и, в то же время, просто несчастный ребёнок, лишённый близких с младенчества. Его ведь и у матери тогда отняли тоже, он получил хорошее, но бездушное воспитание. Тогда, как некий негодяй, в личности которого я даже не до конца… — он вдруг замолчал, словно с разгону налетел на каменную стену,  его бледность сделалась алебастровой, и он замер, словно вдруг лишившись дара и речи, и владения телом.
- Что с тобой? — быстро спросила Рона. — О чём ты сейчас подумал? Я вижу, что какая-то мысль пришла тебе в голову, словно пуля навылет.
- О русских, — замедленно ответил он. – Я подумал о русских. Как мне это только прежде в голову не пришло!  В конце концов, мы находимся в Британии, где русский далеко не каждый встречный. И, тем не менее, обрати внимание: они то и дело оказываются замешанными в наши такие на первый взгляд не связанные между собой истории.  Та история, начавшаяся в Швейцарии... Ведь Дан Андерес был принят русской семьёй, и русские участвовали в этой авантюре. Затем, цыгане - свидетели завещания Орбели - оказались убитыми не где-нибудь, а в России. Цыгане – космополиты, они бывают везде, но почему именно там? И сейчас, судя по тому, что говорил Дан, люди из табора тоже разговаривали между собой на русском языке. Гудвин - Михаил Цыганкин — русский по рождению и жил в России. И мы, видимо, держим в руках просто разные нити одного клубка... Да нет, что я! "Держим в руках"! Ничего мы не держим - они болтаются у нас перед носом, а мы не в состоянии сложить два и два. Но Холмс-то! Холмс! Он не мог не сделать выводов. Или он сделал их, но не спешит  делиться с нами? Что у него на уме? Хоть кто-то в мире знает, может знать, что у него на уме?
- Я думаю, тебе будет лучше спросить об этом его самого, -  сказала Рона, качая головой. - Отец, насколько я успела его узнать, довольно редко поступает опрометчиво и ничего не делает просто так.
Доктор Уотсон криво усмехнулся:
-  Боюсь, это заблуждение, Рона. Его манеры, его интеллект вводят в это заблуждение многих людей, знающих его даже близко. На самом деле он поступает опрометчиво довольно часто, хотя... - тут доктор сделал паузу, и его изменчивого цвета зелёно-карие глаза сверкнули кошачьим изумрудом. -  Пожалуй, ты права, просто так он, действительно, ничего не делает, и это наше объяснение, я полагаю, срежиссировано им  не только из тех соображений, о которых мы догадались, но и из тех, о которых не заподозрили - до последней предугаданной реплики. А раз так... Ты не возражаешь, если я прямо сейчас покину тебя? И не расстраивайся ты из-за дурацких хозяйственных забот – они последнее, о чём стоит сейчас заботиться. Все оставшиеся в доме  гости - наши истинные друзья и не слишком поитязательны.  Дан, если не ушёл далеко, поможет тебе с планированием меню на завтрак. А я непременно должен увидеть Холмса прямо сейчас.
- А ты думаешь, у меня не появилось настоятельного желания увидеть его прямо сейчас? -  горьковато усмехнулась Рона. – После всего, что я от тебя услышала?
- Нет-нет-нет, -  доктор Уотсон сделал протестующие жест. - Если мы отправимся к нему вдвоём, разговора не выйдет - я в этом даже не сомневаюсь. Лучше доверь мне эту миссию, а  я расскажу тебе всё, что мне удастся из него вытянуть.
- Но ведь ты же, - с подозрением спросила она, - не о режиссуре нашего объяснения хочешь говорить?
- Конечно, нет. За это я могу быть ему только благодарен - мне сделалось легче. И Стивенс... В конце концов, он твой друг, а не мой, и главное, чтобы он нравился тебе. Этого довольно для того, чтобы он...
- Беспрепятственно мозолил тебе глаза и дальше? - губы Роны подрагивали от сдерживаемого смеха.
Уотсон не выдержал и тоже потихоньку фыркнул в усы. Как ни был он взвинчен, Рона оставалась для него Роной, и малейшие оттенки её душевного состояния всегда находили в нём отклик.
- Ну, да. Приблизительно это я и имел в виду, - сказал он.
- Я задам ему взбучку за непочтительность, - пообещала Рона, уже почти совсем смеясь.
- Умоляю, не надо. Он поймёт, что я жаловался тебе, и это ещё ниже уронит меня в его глазах.
- Уронит? Да что ты! Всё это у него напускное. Как и у тебя. Ребячество и незрелая глупость. Вообще, как я заметила, Джон, самый разумный, взрослый и сдержанный из всех нас ... ты знаешь, кто? Карл Раух. Солнышко.
Шерлок Холмс всё ещё оставался в библиотеке и, хотя проводил он там время в компании с приземистым широким бокалом  хорошего коньяка, расслабленно и даже несколько томно,  доктору Уотсону при одном только взгляде на него сразу стало понятно, что Холмс его ожидал.
- Да, вы порывисты и предсказуемы, - проговорил Холмс, оставаясь к вошедшему другу в пол-оборота и не пытаюсь повернуться к нему лицом.- Как прошло выяснение отношений с женой? Надеюсь, напряжение между вами стало хоть чуточку меньше?
На это Уотсон не ответил, но подошёл и, тяжело опустившись в кресло напротив, плеснул коньяку и себе.
Холмс, впрочем, не ждал ответа и, уж конечно, не настаивал на нём, и так  прекрасно зная, что Уотсон может ему сказать. Супруги не ошиблись, сочтя, что сцена их объяснения была практически полностью срежиссирована этим манипулятором. А по открытому лицу своего друга он легко прочитал и то, что манипуляция достигла цели, и его прогноз оправдался. Поэтому, выждав немного, он удовлетворённо кивнул и в очередной раз коснулся губами края своего бокала, делая не глоток даже, а, скорее, лишь смачивая губы.
- Вот что. Пока ещё не настало время спать, - начал Уотсон, катая свой бокал между ладонями, - я бы хотел прояснить один тревожащий меня...- он осекся и тут же поправился, желая быть ближе к истине, - ...встревоживший меня вопрос... И вы будете об этом говорить, Холмс, я настаиваю.
- Я весь внимание.
И по тому, как Холмс произнес эту, в общем-то, дежурную фразу, сразу сделалось понятно, что для него она сейчас не дежурная, и он, действительно, всерьёз насторожился.
- И вы, очевидно, догадываетесь, о чём я хочу говорить, - проявил чудеса проницательности доктор. - Ведь всё должно было меня на это натолкнуть. Но мой ум не настолько гибок и проворен, как ваш, поэтому я и пребывал в заблуждении непозволительно долго.
Шерлок Холмс, молча, выжидал.
- Та история, которая началась в Швейцарии... Вы приехали туда с континента, раненый, измотанный, каждую минуту ожидающий выстрела в спину, но рассказали мне слишком мало. Нас отвлекли все эти события в санатории: смерть Тиверия Стара, авантюрные игры Аль-Кабано, тайны Морхэрти. Мэри умирала. Из небытия явился маленький Дан Андерес, и вы всё время уводили меня от главного вопроса: кто за этим стоит.
Холмс поставил бокал и поводил по его кромке пальцем, стараясь вызвать раздражающий звук.
- Но вы же уже получили ответ на этот вопрос. Сатарина. Сумасшедший садист, укравший труды своего учителя, ставивший бесчеловечные опыты на людях и погибший ещё до вашего с Роной бракосочетания не без вашей, в том числе, заслуги, за что вам честь и хвала.
- Да, мне тогда тоже показалось, что я его получил. Но вот только Сатарина не имел никакого отношения к России. Он - чисто британский продукт. И ради него вам не было нужды ездить на континент. А ему не было нужды впутывать в свои дела русскую графиню Крассовскую и её горничную, привлечённую для рождения Дана - слава Богу, Сатарина оставался достаточно богатым и влиятельным человеком, чтобы заручиться поддержкой своих собственных, британских, слуг. Да он так и сделал. Все его приспешники – британцы. Волкодав Лассар - отечественный мерзавец, Оруэлл - тоже, а Мармората, хотя и испанец по рождению, служил в английских войсках и проживал в Англии.
- Ну и что? - спросил Холмс небрежно. - Русский или британский, Сатарина мёртв. Не вижу смысла искать клад там, где его не зарывали. Смутные предчувствия и догадки - плохой материал для обсуждения, Уотсон. Вовсе негодящий материал. Тем более, когда прошло столько лет.
-Ага! Так всё-таки смутные предчувствия и догадки имеют место быть, Холмс?
На этот раз Холмс не лизал стекло, а сделал большой глоток из бокала.
- По-моему, это не вопрос, мой дорогой. Больше смахивает на утверждение. Мы с вами сейчас, как две собаки, встретившиеся в парке - ходим вокруг да около, принюхиваясь, скалы зубы и боясь залаять в голос.
- Ну, извольте, - предложил Уотсон. - Я, раз уж на то пошло, готов и первым гавкнуть.
- Ну, извольте, - насмешливым эхом откликнулся Холмс.
- За той, Швейцарской, историей тоже стоял Гудвин -  так?
- Не знаю - откуда я могу знать? - поспешно ответил Холмс, как игрок, соблюдающий правила игры, но при этом ловчащий.
-  Не знаете, но подозреваете?  Так?
И снова холмсово "так" прозвучало эхом, утратившим, впрочем, вопросительную интонацию.
- Давно вам это в голову пришло? - спросил Уотсон.
- Не в голову, - с невесёлой усмешкой возразил Холмс. - Голова у меня выполняет другие функции. А это пришло куда-то под ложечку, может быть, в область миокарда - я  ведь правильно употребил этот термин, доктор?