Звуки жизни, часть 2

... Гул далёкого идущего железнодорожного состава.
Особенные звуки были у железной дороги. Они появлялись задолго до самого поезда. Сначала, едва уловимый гул. Ещё ничего не видно, а где-то далеко уже будто начинает дрожать воздух. Прислушаешься - идёт! Гул понемногу нарастает, становится гуще, отчётливее, и вот издалека доносится протяжный гудок паровоза, позднее - тепловоза. Чем ближе состав, тем чаще и громче перестук колёс. Уже слышно, как тяжело гудит вся его многотонная громада, как позванивают и подрагивают сцепки между вагонами, как колёса один за другим отбивают на рельсовых стыках свой нескончаемый ритм. А потом поезд проходит совсем близко. Прежний далёкий гул превращается в настоящий грохот. Вагон за вагоном, колесо за колесом. Земля будто слегка подрагивает под ногами, воздух наполняется железным шумом, и кажется, что конца составу не будет.

Особенно памятны были товарные поезда. Медленные, длинные, тяжёлые. Начнёшь считать вагоны - десять, двадцать, тридцать... собьёшься и начинаешь снова. Один вагон сменяет другой, а колёса всё выговаривают свой стук. Для работников железной дороги эти звуки были не просто шумом - они были частью самой жизни. По ним узнавали приближение поезда, чувствовали его ход, встречали и провожали составы. Железная дорога жила по своему времени, своему распорядку и своим звукам.

На станции к ним прибавлялись другие: короткие свистки, удары сцепляющихся вагонов, лязг металла, шипение тормозов, голоса железнодорожников. Где-то хлопнула тяжёлая вагонная дверь, где-то резко звякнуло железо о железо. А над всем этим вдруг разносился длинный, протяжный гудок - и поезд снова трогался в путь. Сначала медленно. Первый толчок, лязгнула одна сцепка. За ней другая, третья, четвёртая... И этот металлический звук словно пробегал от вагона к вагону по всему составу. Колёса нехотя начинают вращаться, перестук становится всё увереннее и быстрее, пока наконец не сливается в единый ритм уходящего поезда.
А потом происходило обратное тому, что было вначале. Состав уходил.

Грохот постепенно становился перестуком, перестук - далёким постукиванием. Последний вагон давно скрылся из глаз, а где-то за деревьями ещё продолжало доноситься: тук-тук, тук-тук... Всё тише, тише... И, наконец, остаётся только далёкий гул. Тот самый, с которого всё начиналось. Иногда уже почти ничего не слышно и вдруг! издалека долетит последний протяжный гудок. Он долго плывёт над полями, деревней, лесом, будто поезд, уже исчезнувший из виду, прощается со всеми, кто остался. А потом наступает тишина.
И почему-то после прошедшего поезда она всегда кажется особенно глубокой.

Для ребёнка железная дорога была ещё и дорогой куда-то. Стоишь, смотришь вслед уходящим вагонам и думаешь: куда они едут? Какие там города, станции, дома? Кто сидит за этими окнами и куда спешат эти незнакомые люди? Поезд уходил вдаль, а вместе с ним воображение уносилось туда, где никогда ещё не был. Прошли годы, а звук остался. И кажется, что поезд этот идёт не только по рельсам - он идёт сквозь время.

... Звуки летнего дня.
Летом над цветущим лугом стоит ровный, почти непрерывный гул пчёл. Они деловито перебираются с цветка на цветок, гудят над клевером, луговым разнотравьем, цветущими садами. Иногда к этому густому пчелиному гулу примешивается низкое басовитое жужжание шмеля - пролетит совсем рядом и исчезнет где-нибудь в траве.

В лесу совсем другие звуки. Здесь каждый из них будто отделён от другого тишиной. Дятел выбивает свою дробь по сухому стволу, коротко, звонко, раскатисто. Постучит, замолчит, перелетит на другое дерево и через минуту дробь раздастся уже в стороне. Где-то высоко в ветвях прошуршит белка. Мелькнёт рыжим хвостом, перепрыгнет с ветки на ветку, только сучок качнётся да посыплется вниз сухая хвоя.

А ветер живёт в лесу своей жизнью. Сначала где-то далеко зашумят верхушки сосен. Шум приближается, становится всё сильнее, прокатывается над головой и постепенно уходит дальше. И тогда весь лес начинает гудеть и шелестеть, словно ведёт сам с собой какой-то древний, неспешный разговор. Внизу, в нагретой солнцем траве, стрекочут кузнечики. Из чащи доносится птичий посвист, шелестят листья, изредка хрустнет под чьей-то невидимой лапкой сухая веточка. А потом опять тишина. Та особая лесная тишина, в которой на самом деле никогда не бывает совершенно тихо.

За леском свои звуки. Где-то далеко, в поле, монотонно урчит трактор. То его почти не слышно, то ветер донесёт гул совсем отчётливо. А в деревне уже раздаются детские голоса. Летом детей невозможно было загнать домой. Смех, крики, споры, топот босых ног по дороге... Игры продолжались до самых сумерек. Кто-то кого-то зовёт через всю улицу, кто-то убегает, кто-то догоняет, кто-то кричит: «Я первый!», — и снова взрыв смеха.

Постепенно садится солнце. Стихает дневная работа, умолкает трактор, возвращаются с работы взрослые. В домах открываются окна, вечерняя прохлада наконец сменяет дневную жару. Появляется ещё один голос - радио. Из одного открытого окна льётся музыка, из другого слышен голос диктора, где-то передают концерт, а где-то звучит знакомая песня. Иногда две мелодии, долетевшие из разных домов, ненадолго встречаются посреди улицы, смешиваются и снова расходятся. Возле калиток разговаривают соседи. Кто-то смеётся во дворе. Звякнула посуда в открытом окне. Скрипнула дверь. Позвали ребёнка домой, раз, другой, третий... А он отвечает из темноты неизменное: «Сейчас!», — прекрасно понимая, что это «сейчас» может продолжаться ещё очень долго. Над улицей уже летают летучие мыши, в траве всё настойчивее стрекочут кузнечики, где-то за изгородью лениво тявкнет собака. И всё это не мешает друг другу. Напротив — соединяется в один большой, живой голос летнего вечера.

Тогда мы его почти не замечали. Мы просто жили внутри него. Что казалось обыкновенным фоном жизни, и было одной из самых прекрасных её мелодий.

... Осенью воздух пахнет дымкой.
Осенью воздух становится прозрачным и звонким. Звуки разносятся далеко, будто и само пространство становится чище и просторнее. Под ногами сухо шуршат жёлтые листья, ветер гонит их по дороге, собирает у заборов, закручивает маленькими вихрями и снова рассыпает по опустевшим улицам. В садах пахнет спелыми яблоками, влажной землёй и опавшей листвой, дымком от костров. То и дело с ветки сорвётся запоздалое яблоко - прошуршит сквозь листья и с глухим стуком упадёт в траву. По утрам над низинами стелется туман. Деревня просыпается уже не так рано и не так шумно, как летом. Холодная роса долго держится на траве, а кое-где по утрам серебрится первый иней.

Осень - время уборки урожая, и у неё тоже есть свои рабочие звуки. На току шелестит зерно. Оно пересыпается сухим золотистым потоком, шуршит, постукивает, сыплется в мешки. Где-то гудит машина, где-то хлопают двери амбаров, слышны голоса людей. Жизнь торопится завершить уборку до дождей и холодов. Однажды высоко в небе раздаётся знакомое курлыканье... Поднимешь голову - тянется журавлиный клин. Птицы то исчезают в облачной дымке, то снова становятся отчётливо видны в прозрачной осенней синеве. И долго ещё, когда самого клина почти не различить, сверху доносится их прощальный клич. С детства почему-то казалось, что так журавли прощаются с родной землёй. Улетают в дальние края, унося с собой лето, чтобы весной непременно вернуться обратно.

Собираются в дорогу и гуси. Тяжело разбегаются, хлопают сильными крыльями, шумно поднимаются над землёй. Выстроившись в свой клин, уходят всё выше и дальше, пока не превращаются в едва различимые точки. После их отлёта небо кажется особенно пустым и скучным, почему так?.. Что забирают с собой эти пернатые, что оставляют нам оставшимся, того не ведаю, но грусть особенно разливается в тебе, смотря в это пространство, которое растворило в небе гусиный и журавлиный клин.

Всё чаще приходит дождь. Уже не летний, шумный, тёплый, скорый, а осенний: долгий, ровный, неторопливый. Он может идти с утра до вечера, монотонно барабаня по крыше и окнам. По стеклу одна за другой ползут капли, под водосточной трубой журчит вода, на дороге блестят лужи. Ветер срывает последние листья. Они шлёпаются на мокрую землю, прилипают к дороге, а уцелевшие на ветках тихо шелестят, будто о чём-то переговариваются перед долгой зимой.

Зато вечером в доме особенно хорошо. За окном темно, сыро и холодно, дождь всё ещё постукивает по стеклу, а в печи потрескивают поленья. Иногда одно вдруг звонко выстрелит искрой, другое с сухим треском расколется в огне. Печь гудит своим ровным, успокаивающим голосом, по комнате разливается тепло. Всё раньше зажигаются огоньки в окнах домов. С улицы они кажутся особенно тёплыми. Маленькие светящиеся островки среди осенней темноты, прохлады и сырости.

И деревня понемногу затихает. Уже не слышно до позднего вечера детских голосов. Не гудят над цветами пчёлы, не звенит коса, не стрекочут в нагретой траве кузнечики. Лето ушло, а вместе с ним ушла и его шумная, многоголосая жизнь. Но тишины не стало.

Просто у осени — свои звуки. Шорох опавшей листвы. Шелест зерна на току. Курлыканье журавлей в высоком небе. Тяжёлый взмах гусиных крыльев. Дождь по стеклу. Ветер за стенами дома. И тихое потрескивание дров в печи. А между ними всё больше пауз и тишины.

Будто сама природа говорит всё тише, готовясь однажды утром проснуться уже совсем в другом мире, белом, морозном и удивительном...

... Зимой мороз создаёт свои звуки.
Зимой мороз создаёт свои, ни с чем не сравнимые звуки. Утром выйдешь из дома, и первым тебя встречает скрип снега под валенками. В сильный мороз он уже не просто скрипит, а будто похрустывает и повизгивает при каждом шаге. Идёшь по улице, и этот звук сопровождает тебя: шаг - скрип, ещё шаг - снова скрип... По укатанной дороге легко бегут сани. Звенят полозья, поскрипывает дерево, негромко позвякивает сбруя. Если сани запряжены лошадью, слышится мерный стук копыт по твёрдой зимней дороге, её фырканье, а из ноздрей клубами вырывается пар. С горки доносится ребячий смех. Санки с шорохом проносятся по снегу, кто-то визжит от восторга, кто-то кубарем летит в сугроб, и снова смех... Мороз щиплет щёки, варежки покрываются снегом, валенки набиваются им доверху, а домой всё равно никого не загнать.

Где-то лает собака. И удивительно - в морозном воздухе её голос слышен так отчётливо, будто она совсем рядом, хотя двор может быть на другом конце улицы. В сильный мороз вообще всё звучит иначе. Морозный воздух приносит звуки через огромное расстояние ясными и чистыми, как будто всё происходит совсем рядом. Воздух неподвижен, прозрачен, словно застыл вместе со всеми предметами вокруг. Дышать трудно, мороз перехватывает дыхание, от каждого выдоха перед лицом поднимается белое облачко пара. Звук разносится далеко и становится особенно чистым, звонким. Где-то хлопнула калитка, слышно через несколько дворов. Кто-то рубит дрова, каждый удар топора отчётливо раздаётся в морозной тишине. Тук!.. Тук!..

А потом снова тишина. Конечно, тишина эта относительная, потому что жизнь продолжается, а значит продолжает она издавать свои звуки. Морозы заворачивают такие, что временами начинают потрескивать деревья. Вдруг среди полной тишины из леса или сада донесётся сухой, резкий треск, словно кто-то сломал толстую ветку. Потом ещё один, уже в другом месте. И от этой неожиданности тревожно прислушиваешься. На проводах серебрится иней. Иногда ветер чуть тронет их и они тихо гудят, натянутые над зимней улицей. А если ветер разойдётся, за околицей уже слышится его протяжный вой. Он гонит позёмку по дороге, шуршит сухим снегом у заборов, забирается в щели и гудит в печных трубах. А когда поднимается метель, то воет и стонет она за окнами домов, в дом просится.

Но стоит открыть дверь и войти в дом и попадаешь совсем в другой мир. Здесь тепло. В печи потрескивают поленья. Огонь ровно гудит, временами сухо щёлкнет смоляное полено. Где-то тихонько звякнет заслонка. А рядом сидит Мама и вяжет. В тишине слышно лёгкое постукивание спиц, едва уловимое, размеренное. Спицы перебираются в её руках, петля за петлёй, а шерстяная нитка мягко скользит между пальцами. Наверное, это один из самых тихих звуков моего детства, оттого и самый родной.

За стенами дома трещит мороз, завывает в трубе ветер, скрипит под чьими-то запоздалыми шагами снег. А здесь тепло печи, мягкий свет и негромкий перестук маминых спиц. И время будто тоже начинает идти медленнее. Иногда в такой вечер вдруг раздастся далёкий звук и собачий лай, услышится чей-то голос, стук закрываемой двери, то Отец совершал вечерний догляд скотинушки.

У зимы вообще свои удивительные звуки. И тишина, она не беззвучная. Наоборот, в ней каждый отдельный звук получает своё пространство. Скрип валенок по снегу. Звон санных полозьев. Смех ребятишек. Удар топора. Треск дерева в лютый мороз. Вой ветра за околицей. Гудение печной трубы. А дома - потрескивание дров и тихий перестук маминых спиц.
Вот из таких звуков и складывалась наша зима: морозная и звонкая снаружи, тёплая и тихая внутри.

... Весенняя капель.
После долгой зимы, после её морозного скрипа, треска и звенящей морозной тишины приходит время совсем других звуков: весенних шорохов, плеска и особенного, ни с чем не сравнимого звона. Сначала капель. Днём солнце уже пригревает по-настоящему. С крыш свисают длинные прозрачные сосульки, и с их острых концов одна за другой срываются капли. Кап- кап, кап-кап... Капает редко, несмело, потом всё чаще. К одной капели присоединяется другая, третья - и вот уже вся деревня словно тихонько позванивает. Капли падают с крыш, разбиваются о подоконники, о доски, о подтаявший снег.

Под солнечными лучами снег оседает, темнеет, становится рыхлым и зернистым. А потом появляется первая вода. Тоненькой струйкой пробирается она из-под сугроба, ищет себе дорогу, огибает ледяные бугорки. К ней присоединяется другая и вот уже по канавам бегут настоящие ручьи. Журчат, булькают, переливаются через камешки, будто после долгой зимы им непременно нужно куда-то успеть. А рядом с ручьём бежишь ты. И следишь за щепкой. Но какая же это щепка? Это кораблик! Он несётся по бурному весеннему потоку, поворачивается боком, застревает у прошлогодней травинки - сердце замирает! потом поток воды подхватывает его, разворачивает, и он снова мчится вперёд. А рядом бежит друг. У него свой кораблик. Вот мой вырвался вперёд! Я ликую. Но кораблик друга попал в быструю струю и начинает догонять. Мы кричим, подбадриваем каждый своего, бежим по мокрому снегу, перепрыгиваем через лужи, совершенно забыв обо всём на свете.

Никто и не договаривался соревноваться. Соревнование возникло само собой, как и многое в детстве, где финиш - неизвестно. Да он и не нужен. Главное, бежать рядом с весенней водой и верить, что именно твой маленький корабль первым доплывёт куда-то очень далеко, но в нужное место.
Тем временем весна набирает голос.

На прогретых солнцем крышах громко воркуют голуби. Их низкое, раскатистое воркование слышится с самого утра. Под стрехами суетятся воробьи, чирикают, спорят, таскают что-то для будущих гнёзд. А однажды замечаешь, как возвращаются улетевшие осенью птицы: журавли, гуси, вернулись скворцы! Они уже возле скворечника. Хлопочут, перелетают с крыши на дерево, с дерева на изгородь. Свистят, щёлкают, будто торопятся рассказать обо всём, что видели в далёких краях. С каждым днём птичьих голосов становится больше.

И ты понимаешь, что возвращается мир звуков, который зимой был недоступен. Ещё совсем недавно мир был почти безмолвен, скован снегом и морозом, а теперь всё вокруг разговаривает, журчит, звенит, посвистывает, щебечет. Где-то уже слышится первый звонкий крик жаворонка. Самой птицы в высокой синеве порой и не разглядишь, а песня льётся сверху и, кажется, будто поёт само небо.

Весенний ветер тоже звучит иначе. Он уже не воет, как зимой, а шумит в голых ветвях, шевелит прошлогоднюю траву, гонит по дороге остатки сухих листьев. Скоро набухнут почки, появится первая зелень - и у ветра возникнет совсем другой голос. А земля постепенно освобождается от снега. Пахнет талой водой, мокрой корой, прошлогодней листвой и оттаявшей землёй. Запах этот ни с каким другим не перепутаешь - пахнет весной. И чем больше становится света, воды, птичьих голосов, тем сильнее что-то меняется и в тебе самом.

Весь край наполняется песнями пернатых. Вместе с ними начинает петь что-то внутри. Не песню, которую можно вспомнить или повторить. У неё вообще нет слов. Просто однажды выходишь на улицу, слышишь капель, журчание ручья, воркование голубей, далёкий свист вернувшейся птицы. Чувствуешь от этого всего размаха весенней жизни необъяснимую радость.
В тебе всё ликует и поёт.

Словно за долгую зиму что-то было потеряно, уснуло, пряталось глубоко внутри. Теперь же вместе с землёй, водой и птицами снова просыпается. Наверное, поэтому весна в детстве никогда не казалась просто очередным временем года. Она была возвращением. Возвращением воды в ручьи, птиц - к родным гнёздам, тепла - к земле. И жизни - к жизни.

... А сколько ещё звуков осталось в памяти.
Рано утром хлопнет калитка - значит, соседи уже пошли на работу. Скрипнет телега, зацокают по дороге лошадиные копыта. Где-то залает собака, ей ответит другая, потом третья - и вот уже собачья перекличка прокатилась по всей улице.

На огороде негромко постукивает о землю тяпка. Лопата с мягким хрустом входит во влажную весеннюю почву. Кто-то переговаривается через изгородь, где-то звякнуло ведро, хлопнула дверь - самые обыкновенные звуки обыкновенного дня. Тогда никто и не думал вслушиваться в них. Казалось, они были всегда и всегда будут.

Свои звуки были у реки. Плеснёт у поверхности рыба - и по воде разбегутся круги. У берега тихо шуршит камыш, где он есть. Лодка поскрипывает у причала, слегка постукивая бортом о сваи. У тех, кто уже отплыл, весло входит в воду мягко, почти без всплеска, потом с него срываются капли, а за кормой ещё долго расходится по речной глади лёгкая рябь.

А были звуки совсем мимолётные, почти незаметные. Тогда на них и внимания не обращали, а теперь почему-то именно они вспоминаются особенно ясно. Шелест страниц старой книги. Скрип половиц в родительском доме. Мерное тиканье настенных часов. Лёгкий звон чайной ложечки о стенки гранёного стакана. Шуршание разворачиваемой газеты... В памяти всё давно перемешалось: звуки вызывают запахи, запахи - картины, картины - голоса. Всё это было рядом в деревне, в небольшом посёлке, среди природы и людей, жизнь которых во многом подчинялась погоде, временам года.

У города своя звуковая среда. Гул машин, шум дорог, сигналы, механизмы, транспорт, множество голосов - это звуки цивилизации и прогресса. В них тоже заключена чья-то жизнь, и для человека, выросшего среди них, именно они, возможно, однажды станут дорогими звуками детства. Но это уже не моя мелодия. Мне не хочется её описывать не потому, что она хуже. Просто она не живёт во мне так, как живут скрип колодезного ворота, перестук вагонных колёс, звон косы, журчание ручья, курлыканье журавлей или тихое постукивание маминых спиц.

Человеческая память хранит не только картины прошлого, но и его музыку. Стоит случайно услышать знакомый звук, тогда что-то внутри мгновенно отзывается. Сердце уже переносит тебя туда, где когда-то был счастлив, а может быть, и не всегда счастлив. Память ведь не выбирает только хорошее. Она возвращает всё. Тот двор. Ту улицу. Тот дом. Тех людей, которых давно нет рядом. И на короткое мгновение ты словно опять оказываешься среди них. У каждого времени есть свой голос, а у каждого детства - своя неповторимая мелодия.

Но есть ещё одна музыка, о которой я почти не говорил. Музыка настоящая, классическая. Ведь и она рассказывает о жизни, только своим языком тем, которому не всегда нужны слова. Иногда музыка говорит о самом простом и земном: о любви, радости, одиночестве, утрате. А иногда заглядывает далеко за окоём человеческого бытия. Туда, где уже трудно провести границу между прошлым и будущим, земным и вечным. Она словно пытается вырваться за пределы нашего короткого времени, преодолеть пространство, заглянуть в космос, в вечность. И, может быть, именно поэтому произведение, написанное сотни лет назад человеком, которого давно нет на земле, продолжает звучать и заставляет сердце живущего сегодня человека чувствовать то же, что чувствовали до него другие.

Значит, и звук способен побеждать время. А сколько ещё звуков не попало на эти страницы? Сколько их затерялось в дальних уголках памяти и ждёт своего часа. Может быть, они так и останутся там навсегда. А может быть, однажды какой-нибудь случайный шорох, голос, запах или мелодия вдруг коснётся невидимой струны, и память вызволит ещё один звук из небытия. И тогда снова оживёт давно исчезнувшая картина. Зазвенит коса, скрипнет колодезный ворот, плеснёт вода, прошуршит сено, где-то далеко прогудит поезд. Кто-то рассмеётся за калиткой. И, может быть, из глубины лет вдруг послышится родной голос...

Мы живём среди звуков и редко замечаем их, мы привыкаем к ним. Они рождаются, окружают нас и исчезают. Одни проходят бесследно, другие почему-то остаются с нами навсегда. И только спустя годы понимаешь: они не сопровождали нашу жизнь - они были её частью. Из них, как из отдельных нот, складывалась её музыка. Музыка дома. Музыка детства. Музыка людей, которых мы любили. Музыка времени, которое невозможно вернуть, но которое каким-то непостижимым образом продолжает жить внутри нас. Вот тогда звуки становятся словами. А слова ложатся на бумагу. И пока они звучат между строк - живёт память. А пока жива память - не умолкают и звуки нашей жизни...

* * *

А сама жизнь идёт дальше. Иногда медленно и почти неслышно, иногда проносится мимо стремительно, не оставляя времени даже оглянуться. Мы меняемся, стареем, уходим из одних мест и оказываемся в других. Меняется мир вокруг нас. Но где-то глубоко внутри продолжает звучать наша собственная мелодия. Мы слышим её, мы узнаём её, потому что она, наша. Это звуки нашего бытия. Звуки памяти. Звуки, соединяющие человека с землёй, домом, природой, людьми и временем. И пока мы способны их услышать, вспомнить и передать дальше - они не исчезнут.

Они - ЗВУКИ ЖИЗНИ!.. Чтобы где-то за околицей вновь запела коса - широко, размашисто, по росистой траве. Чтобы зазвенел о её лезвие оселок, зашуршало падающее разнотравье, а вечером в подсохшем сене завели свою бесконечную песню кузнечики. Чтобы снова услышать дождь по жестяной крыше, ворчание закипающего самовара, скрип половиц в родном доме, шелест берёз за окном. И тот далёкий гудок поезда, который когда-то врывался в нашу жизнь, приходил неизвестно откуда и уходил неизвестно куда, оставляя после себя долгую, звенящую тишину.

Человек живёт не только в фотографиях и датах. Он остаётся в нашей памяти своим голосом, походкой, привычным словом, смехом, даже тем, как открывал калитку или ставил ведро на лавку. Стоит закрыть глаза - и расстояние времени во много лет исчезает. Вот они разговаривают. Вот кто-то смеётся. Кто-то зовёт тебя издалека. Кто-то уже в который раз рассказывает знакомую историю, а ты слушаешь и ещё не знаешь, что когда-нибудь отдал бы многое, чтобы услышать её ещё хотя бы раз.

Тогда казалось - всё это будет всегда. Будут звенеть косы. Будут скрипеть колодезные вороты. Будут возвращаться с пастбища коровы, перекликаться через изгороди соседки, шуметь по вечерам деревья. Будет стоять родной дом, а в его окнах - гореть свет. Но жизнь идёт. Уходят люди, меняются деревни, зарастают тропинки. Замолкают колодцы скрипеть своей жизнью. И там, где когда-то с утра до вечера звучала жизнь, порой становится непривычно тихо. А память не соглашается с этой тишиной. Она бережёт всё.

И однажды какой-нибудь случайный звук: плеск воды, скрип дерева, шелест травы, далёкий лай собаки – вдруг! приоткрывает невидимую дверь. И ты снова там. Среди тех людей. Под тем небом. На той самой дороге. И слышишь всё, происходило тогда...
Удивительна и хороша ты, ЖИЗНЬ!

июль-август 2026 года, Калгари