И дкнь прошёл, и день грядёт 1-15

15.
 После отъезда однополчан сидели за столом, не пили. Все, конечно, были под впечатлением от недавних событий, но никто, ни разу не заговорил о случившемся, будто на эту тему наложено табу. Говорили о фильмах, музыкальных пристрастиях,

  Аркадий расспрашивал Сафрона о жизни в Баку, интересовался историей его семьи. Беседовали, собственно, Аркадий и Сафрон, Захар быстро стал клевать носом и его проводили в спальню. Матвей почти не поддерживал беседы, вид у него был сонный. В шестом часу утра он ушёл, хотя Аркадий предложил ему прикорнуть.
Из комнаты вышел Твердохлебов, сел к столу, говоря:
— Заснула. В некоторых случаях стресс бывает полезен. Бутылку не осилили? А мне нужно выпить, мужики.


  Он налил себе полный фужер, Сафрон с Аркадием плеснули в свои стаканы, выпили молча. Твердохлебов выпил, закусывая, начал, усмехнувшись:
— Коли доктор сыт, то и больному легче.  Зыбучие трясины закона, м-да, — воры, оба воры. Больные воры — воры все больные. Воры в прямом смысле и воры, гадящие людям, крадущие у нормальных людей душевное спокойствие. Уверен, даже когда эти двое уже прочувствовали отторжение компании, а оплёванный юрист загрустил, они подспудно думали о лазейках в возникшей ситуации, как тот юрист в анекдоте. Приговорённый к смерти неизлечимой болезнью, неверующий юрист попросил, чтобы ему принесли библию. Врач спросил, мол, зачем, вы же верующий? «Ищу лазейку», — ответил он. Статус, для таких господ, это презерватив от совести. Партизанские лазейки в трясинах закона ими хорошо разведаны, невинных поводырей тысячи. Вся   жизнь посвящена сохранности презерватива, постоянная тревожность — деньги, где их взять, как сберечь, как с умом вложить, приумножить. Рвутся к власти, потому что в ней горизонты воровства. Как психиатр вам скажу, такие прохвосты живут в вечном стрессе, они знают, что воруют чужое, но убеждают себя, что это награда за тяжкий труд, допинг своего рода, который стирает внутренний разлом, Да-а-а, цинизм дельца — заболевание страшное и неизлечимое. В конце концов, они не могут не понимать, что совершают плохие дела, но в их окружении эпидемическая среда и волчьи отношения, сплошь и рядом все живут по воровским законам, а это ещё худшие трясины. Волей неволей это должно вызвать злобу к тем, кто живёт ни как они, по-человечески, а выйти из непременного ощущения одиночества, обязательной понтовой рисовки богатством, невозможно. Приходиться совершать большие и пустые траты и это мучает, вечный страх потерять награбленное, быть кинутым, и чем круче богатство, тем страшнее. Все силы и здоровье отдают на то, чтобы соответствовать стадным канонам, гордятся вседозволенностью. Это пока есть здоровье, друзья, но оно с годами уходит. Наступает момент, когда от десятилетнего виски тошнит, юные девы не вдохновляют, а от свинины, испечённой на углях, изготовленных из-под бочек многолетнего виски, болит печень. Измывание над душой приводит к таким же результатам, как и измывание над печенью, но к более страшным итогам. М-да, Миша этот, я за ним пристально наблюдал, пожалуй, близок к распаду и не только потому, что неумеренно пьёт, он выгорает изнутри, но… мне подумалось, — я за ним внимательно наблюдал, — что, г-мм, новость, в самом деле, была для него страшной новостью. Стресс был налицо, он будет теперь думать о случившемся постоянно, как о роковой ошибке, что вполне может привести к суициду. А Ивана Панкратовича не вылечить, он слишком здоров, хе-хе, для мёртвого. Весь в себе любимом, двери закрыты на все запоры, похож на дом с заколоченными окнами, но на дом говорящий. Несчастны его жена и дети, если они есть. Короче, юзер, позёр, людоед и… э-э, друзья, да вы же носами клюёте. Аркадий, где бы мне притулиться, покемарить с часок, другой?


  Аркадий отвёл его в комнату, сам устроился на диване в гостиной, Сафрона девушка отвела в спальню, где с раскрытым ртом и с выражением муки на лице похрапывал Захар. Сафрон долго маялся без сна, перед ним навязчиво вставали и будоражили картины вечера. Забылся он, когда за окном занималось сырое и туманное утро. Ему снилась грустная Дана. Они с ней пили чай на их маленькой кухне, обклеенной клеёнкой с повторяющимся рисунком чашек с дымящимся кофе и тостами на блюдцах.

  Они вспоминали, что этот непритязательный «дизайн» эконом класса, придумал отец Сафрона, а клеили они клеёнку вдвоём с Сафроном. Они с Даной смеялись, вспоминая, как закончив поклейку, отец оглядел работу и весело сказал: «Когда у нас не будет денег, станем наслаждаться виртуальными завтраками с неисчезающими и вечно горячим кофе и тостами». Дана маленькими глотками пила чай из хрустального стакана армуды, но почему-то стакан оставался полным. Неожиданно она выронила его на пол, и он разбился на мелкие кусочки.


  Сафрон закричал, подскочил на кровати, озираясь.
 —Ты чего орёшь? — вернул его к действительности Захар. С хмурым лицом он лежал на спине, подложив руки под голову, уставившись в потолок.
Сафрон обессиленно упал на подушку.
 —Подниматься нужно, двенадцатый час. Блин, прёт из меня, как из пивной бочки, знатная добыча для гайцов, я думал чуть-чуть поддать, но, блин, походу нажрался, — сказал Захар и встал.


  Они приняли горячий душ, пили чай, Аркадий говорил, что Агнесса чувствует себя неважно, извиняется перед ними и выйдет только к обеду. Захар растворил две таблетки Алка Зельцера, молча выпил четыре чашки чая и предложил Аркадию подвести его до города, но тот отказался, сказав, что Агнесса просила его остаться.

 Сафрону ужасно хотелось остаться, увидеть Агнессу, но пришлось последовать мужскому принципу «с кем приехал, с тем и уехал». Да и фраза Аркадия о том, что Агнесса просила его остаться, была более чем прозрачна.
 Разогревая машину, задумчиво пожёвывая жвачку, Захар глянул на него и невесело рассмеялся:
 — Ну, что братан, отпечаток-то не у нас одних, у Аркаши он поотчётливей… история длинная и тёмная.
Сафрон быстро и горячо возразил:
 — Отпечаток наш с тобой никуда не исчезнет, даже на камнях остаются отпечатки листьев. Что ж поделаешь — жизнь. Бабушка говорила, что двум медведям не ужиться в одной берлоге, Аркадий… прекрасный человек и достоин счастья, а ты, Захарий, флюгер, не думал я, что так быстро сотрётся в тебе отпечаток.
 — Н-е-е, я в командные игры не играю, трём медведям точно не ужиться в одной берлоге. А сознайся, жмёт костюмчик-то, зря потратился? — нехорошо ухмыльнулся Захар.
 —Дурак, лягаешься, как глупый необъезженный конь, — Сафрон обиженно отвернулся к окну.


  До города они молчали, гаишников не встретили. У дома на канале Захар предложил куда-нибудь сходить вечером, развеяться, Сафрон отказался, протянул руку на прощание и неожиданно притянул его к себе, порывисто и крепко обнял, быстро отстранившись с повлажневшими глазами.
 —Хорошо, что ты у меня есть, брат.
Захар уныло бросил:
 — Ну и телёнок же ты, бабушкин внучек.

* * *
  Два дня Сафрон никуда не выходил, выключил телефон, не ел, пил крепкий чай, неприкаянно ходил по комнате; ложился, не пытаясь заснуть, вставал и подолгу стоял у окна, глядя на замёрзший канал, который уже пошёл трещинами. Ощущение тупика, безысходности, космического крушения внутреннего мира, душевной суетливости с быстро скачущими мыслями охватило его. День длился бесконечно долго, а следующий начинался уже с вечера. Как злая мета начала болезни вернулась бессонница, тоска и беспомощность.
Мысли возвращались и возвращались к недавним событиям, он воссоздавал кадры, осмысливал происшедшее. Две Агнессы вставали перед глазами: радостная, весёлая и счастливая в прекрасный день вояжа их трио в Эрмитаж, закончившегося неожиданной и странной сублимацией её настроения. Он вспоминал её сияющие глаза, смех, ласковые и изучающие, будто сравнивающие взгляды на него и Захара. В какой-то миг, улыбаясь, он подумал: ах, как было бы прекрасно, если бы Захар был моим братом, а она сестрой. Как весело мы бы проводили вместе время!
 

  Сейчас вспоминая каминг аут Агнессы с подругами, как назвал его Афоня, он совершенно отчётливо понял суть резкой смены её настроения в конце экскурсии. Ярко вспомнилось её умилённое и неожиданное восхищение его волосами, когда он рассказывал о прекрасных волосах бабушки, и как она попросила показать ей гребень. Это выглядело так, как дети просят что-нибудь у взрослых, умоляюще, с горящими глазами. Взяла гребень, как какую-то хрупкую реликвию, а через миг погасли её прекрасные глаза, полыхнув болью и погружением в себя, исчезла её светящаяся энергия! Не его ли рассказ о волосах бабушки стал отправной точкой её нервного всплеска? Не он ли нечаянно заставил её невольно вспомнить свою беду и прорвал годами скрываемую боль? Конечно, конечно, день рождения… он многое разъяснил, но как же она была красива в ярости, выплёскивая её на этого представительного мерзавца, в миг превратившегося в жалкий сморчок! Её было не узнать — это была разгневанная амазонка с мечом, перевоплотившаяся в прекрасную инопланетянку с неизведанной планеты, где живут только такие красивые женщины! Что же сделал мерзкого этот господин, зачем пришёл? На что надеялся? Возможно, думал возобновить отношения, получить прощение за былой проступок? Ясно же, ясно, они знают друг друга давно, ясно, что была связь, она об этом прямо сказала, что он виновник её боли. И он пришёл, зная о её беде, или всё же не знал? Пожалуй, не знал, вид у него, когда она сняла парик, говорил о потрясении. Фу, фу, фу, не хочу его вспоминать, какой слизень мерзкий, как он мог сделать ей больно! Была немая сцена с тупым недоумением Головчина, наклонившегося к уху мертвецки побелевшего Михаила, труса, уже получившего от Захара грубую мужскую словесную зуботычину. Головчин шептал ему возбуждённо что-то на ухо, а он, словно загипнотизированный, не мог отвести глаз от Агнессы. Матвей… странная усмешка бродила по его лицу, он бросил на костюмированную пару быстрый ядовитый взгляд. За этим восхищение однополчан, слёзы Тани, восхищённое вау! девушки из обслуги, пресный ответ Матвея на вопрос Агнессы, растерянность Захара, сохранившаяся до конца вечера.


 «Что я подумал о нём тогда? — неслись быстрые мысли. — Что ещё в нашу первую встречу в поезде, я разглядел в нём заблудившего, барахтающегося в путах сегодняшнего мира, наспех одетого в понятийную одежду с чужого плеча, мятущегося мальчика с нелёгким детством и юностью, подростка, прожившего четверть века в безвременье… что я чувствовал? Острое чувство человеческого родства с ним! Захар, Захар, мы с тобой оба подростки, не приспособленные к жёсткой действительности. Ты, правда, самоуверенно думаешь, что всё в этом мире можно потрогать руками стоит только захотеть. Это не так, Захар. Это ринг, схватка без правил, а решение судей за столиком — решение не окончательное. Оно за Верховным, невидимым Судьёй, а он всех рассудит справедливо своей мерой и наградой, а воздаяние обязательно раздаст каждой твари. Но как же славно ты отбрил на своём уличном жаргоне, этих слащавых старых облизывающихся котов, привыкших, брать от жизни всё, что им не принадлежит, оценивающих чужую жизнь в цену жетона в метро. Привыкшие к послушанию людей, рабовладельцы, потеряли себя, превратившись в беспомощных слизней! А что же делал я? Ничего не помню. У меня, наверное, было глупое лицо, оно у меня, конечно же, глупое, когда меня заносит и когда я в ступоре. Что я говорил? Говорил ли, что-нибудь? Наверное, говорил, не помню, не помню. Помню только, что все долго и молча, смотрели на меня, когда я говорил, а Агнесса улыбалась, как улыбаются, слушая детей. Головчин с Михаилом, Матвей? Они таращились на меня, как на идиота… наверное, я правда выглядел идиотом».
Он посмотрел на выключенный телефон.
 

   «Боже мой, это же свинство так поступать! Столько людей приняли участие в моей судьбе, были добры ко мне, а я спрятался со своими бзиками в скорлупу. Звонить, звонить живым людям! Агнессе, Захару, Голубятниковым, к Клавдии Дмитриевне сегодня же съездить, но Агнессе звонить первой. А что говорить? Боже мой, как говорить, что? Нет, тревожить её сейчас нельзя. Захару — первому, он вообще первый и должен им оставаться».


  Как только он включил телефон, он требовательно взорвался звонком, а сердце оборвалось тягостным предчувствием беды. Что-то шуршало в телефоне, скрипело, голос Гриши прерывался, мычанием, какими-то невнятными прерывающимися торопливыми слогами. Связь некоторое время не могла восстановиться и, наконец, ясно и чётко прорезалось: «Братишка…братишка…», и Сафрон задрожал, уже поняв, что это будет скорбная весть! Ему казалось, что он закричал, но на самом деле только сипло выдохнул: «Когда?» — «Два часа назад в больнице», — Гриша запинался, — мы сейчас там, я тебе звонил много раз».



  Сафрон расслабленно опустился на стул, обессиленно опустив руку с телефоном, разжал кисть, он упал на пол. «Сафрон, Сафрон», — кричал Гриша, и что-то ещё кричал, он слышал, но сидел окоченело и не было сил поднять телефон. Наконец поднял: «Гриша, я еду в аэропорт, как доберусь, не знаю. Может быть на перекладных, братишка. Ждите меня, обнимаю вас всех».


  Он горько усмехнулся, вспомнив недавний сон с Даной и Агнессой, пробормотав: «Это знамением было: вечеря, алое вино, хлеб, Дана в том самом чёрном траурном платье, Туя, опрокинувшая бутылку с вином!»
Он позвонил, но не Захару, а Клавдии Дмитриевне. Она разрыдалась, долго ничего не могла сказать, он слышал, как Тамара Мурадовна просит её упокоиться и, кажется, тоже плачет.
 — Вот она жизнь, вот она! Сафрон, Сафрон, сынок, приезжай к нам сейчас же, пожалуйста, — говорила Клавдия Дмитриевна сквозь слёзы, — я хочу тебя обнять. Ну, как же так, как так! Что за проклятье семьи! Я, да ты остались! Боюсь за тебя, сынок, ты такой чувствительный, рефлексирующий. Пожалуйста, крепись, дорожи жизнью, я буду молиться за тебя. Чем я могу тебе помочь, дорогой мой?
Сдерживая слёзы, Сафрон говорил:
 —Я вас всех очень люблю, я чувствовал, что вы станете моей семьёй, вы и стали ею. Но мне нужно спешить, путь неблизкий, смогу ли вылететь сегодня не знаю, но как-то нужно выбираться, ехать в аэропорт…
 — Сафрон, приезжай к нам, сынок, сейчас, пожалуйста, вызови такси, прошу тебя, — голос Клавдии Дмитриевны дрожал, — а я сейчас позвоню в Баку родственнику моего покойного мужа, он поможет со всем, что связано с похоронами, дам тебе его номер. Тамарочка рвёт у меня из рук телефон…
Тамара Мурадовна плакала.
 — Сафрон джан, миленький, мы сердцем с тобой и скорбим. Боже, боже, упокой душу Даночки. Не забывай нас, ты для нас желанный и родной человек. Как я понимаю тебя и хотела бы обнять! Крепись, земляк, береги себя и приезжай к нам, наш дом — твой дом.  Любаша, Верочка, у Сафрона умерла тётя…
Трубку взяла Люба.
 — Сафрон… не исчезайте, приезжайте в Питер летом, мы вас всегда рады видеть. И простите меня, пожалуйста, за… (она запнулась, засопев по-детски), — держитесь…
Сафрон представил её вечно смешливое личико, и душа наполнилась теплотой.  Саша говорил с ним расстроено, просил не забывать их, что будет писать.
Захар расстроено крякнул:
 —Ты, это, брат, держись. Ну, что тут поделаешь? Я понимаю, один остаёшься, но у тебя есть друзья в Баку, ты хорошо говорил о них, есть мы в Питере. Держись, Колумб, не раскисай, плыви, нам до берега ещё далеко, жизнь продолжается и не дёргайся, я сейчас залезу в инет, посмотрю, как можно улететь, не дёргайся, брат. Я за тобой заеду.
 

  —Захар, мне нужно увидеться с Клавдией Дмитриевной, завезёшь меня?
 —Завезу и подожду.
  Вопрос о звонке Агнессе отпал сам собой, когда он подумал о том, в каком она может быть сейчас состоянии. Но позвонила она сама, сказала, что рассказал Захар, спрашивала, чем может помочь, голос был трогательно сострадателен и тих. Говорила, что будет скучать, помнить, просила не исчезать, звонить, приезжать в Питер.
 

  Сафрон не смог сдержаться, глаза наполнились слезами, вырвалось хриплое:
 — Я вас никогда не забуду, Агнесса, и не забуду наши прекрасные встречи, я… я.… вас… я…
 — И я тебя, Сафрон, не забуду, — тихо и нежно сказала она, — ты мой друг, удивительный и дорогой.
Подойдя к окну, он думал о том, что скоро канал освободится ото льда, деревья вдоль него покроются листвой, придёт лето, белые ночи, что народное поверье о поездках на Сретенье дало в его случае вселенский сбой. Совсем недолгая его жизнь в Питере закончилась безотрадно и мрачно, приходится покидать обретённых здесь людей и увидит ли он их вновь большой вопрос.
Захар по дороге к Головчиным деловито рассказывал, что на Баку рейсов на ближайшее время нет. Но можно вылететь в Москву и попасть на рейс в Махачкалу, а оттуда рукой подать до Баку, нужно только сейчас забронировать место, поскольку места есть. Но Сафрон всполошился, вспомнив, что у него ключи от квартиры и для хозяйки квартиры его неожиданный отъезд может стать событием не совсем приятным.
 

  Захар развернулся. Голубятниковы дома были все, кроме Матвея. Как обычно первым его ласково встретил Карацюпа с Сергеем Андреевичем, крепясь и отводя глаза в сторону, он обнял его, Ольга Николаевна плакала, Саша топтался. Сафрон передал Ольге Николаевне ключи и деньги хозяйке квартиры за два месяца вперёд, просил извиниться перед ней.


  Пока ехали к Клавдии Дмитриевне, Сафрон забронировал билет до Москвы. Захар периодически поглядывал на него и молчал. Они ехали по тому пути, по которому совсем недавно он шёл пешком на обед к Клавдии Дмитриевне. Погода была мрачная. Небо заволокло чёрными тучами, проспекты покрылись грязной жижей. Машины тягуче ползли, словно весь поток тащили на тросе, включённые дворники размазывали по лобовым стёклам грязь со снегом; с Невы задувало, бугрился лёд, озябшие и ссутулившиеся прохожие накинули капюшоны, подняли воротники; в окнах домов, хотя ещё был день, угадывалось мутное электрическое освещение.



   Это был не тот город, который ему так нравился в те счастливые ясные морозные дни. Он давил мрачностью, казалось, что больше никогда не взойдёт солнце, опуститься ночь и будет стоять вечно это тяжёлое, сырое и тёмное безвременье, насланное чарами колдунов из окрестных болотистых мест.
Дверь ему открыла Тамара Мурадовна, порывисто обняв. Ничего не говоря, опустив голову, прошла с ним в гостиную. Семья сидела за чаем без Головчина. Клавдия Дмитриевна в своей коляске, когда они вошли, проехала с Сафрону, протянула к нему руки, он нагнулся и обнял её, она гладила его по спине, приговаривая: «Сынок, сынок, сынок». От неё пахло чистой отглаженной одеждой, он жадно вдыхал этот запах ухоженного домашнего гнезда.
 — Присядь за стол, Сафрон, выпей горячего чая, — сказала она, вытирая слёзы платком и подкатилась к столу. Сафрон присел рядом с Верой, ему налили чая. Девушки смотрели на него, поглядывая на бабушку, кутавшуюся в шаль. За столом воцарилась тягостная пауза


  Не найдясь, что сказать, Сафрон, поёрзал на стуле и улыбнулся.
 —Здравствуйте.
И словно волшебное слово сказал! Все ожили, расцветились тихими улыбками, каждая своей: Вера — тихой сострадательной, Надежда, не забыв поправить локон новой причёски — нежной, Люба — живой, яркой и открытой. Тамара Мурадовна промокнула глаза платком, на лице Клавдии Дмитриевны, которая с каким-то необычно пристальным вниманием смотрела на девушек, разбежались скорбные морщинки, она с нежностью погладила дочь по плечу, проговорив быстро:
 — Принят! Ты принят в семью, сынок, всеми принят! Запомни, теперь ты наш, наши двери открыты для тебя. Приезжай, я молюсь за тебя, не замыкайся, звони…
В это время в гостиную вошёл Головчин, не дав ей договорить. Он удивлённо остановился, окинул компанию быстрым прищуренным взглядом, остановив его на Сафроне.
 

  — Ба, заскучал, милок? На ловца и зверь бежит, ты как раз мне нужен. Зайдёшь ко мне, я буду у себя внизу.
 —Томочка, — повернулся он к жене, — где у нас омепрозол, изжога с утра мучает.
Вера громко хрустнула пальцами, Надежда покраснела и опустила голову, Люба, заливаясь краской, с болезненной гримасой на лице простонала:
 — Па-а-а…
 —Что такое? — наконец осознавая, что здесь происходит что-то необычное и безрадостное, он глянул на жену и увидел хороший ему знакомый блеск флибустьерской ярости в её потемневших глазах, глянул на тёщу — та перекрестилась.
 —Таблетки в секретере в коробке из-под печенья, — глухо произнесла Тамара Мурадовна с играющими желваками на скулах.
Головчин ещё раз глянул на тёщу, Клавдия Дмитриевна смотрел в пол, он пожал плечами.
 —Г-мм, вселенская печаль. Ретируюсь, ретируюсь. Сафрон, так я жду тебя.
Сафрон встал.
 —Меня ждёт внизу Захар на машине, мне нужно спешить. Спасибо вам всем, мы обязательно ещё увидимся, моё сердце остаётся с вами.
Он подошёл к Клавдии Дмитриевне, они обнялись. Девушки встали, у двери он остановился, улыбаясь, помахал рукой. Провожала его Тамара Мурадовна, на первом этаже, замявшись, повернулся к ней.
 — Меня же Иван Панкратович просил зайти…


  Он не договорил, она перебила его и это была не добрая и милая всегда Тамара Мурадовна, это была горянка с гордыми бровями:
 — Перебьётся, пень бездушный, — жёстко бросила она и обняла его.
 —Ангела хранителя тебе в дорогу, дорогой человек. 
— — —
В аэропорт ехали молча. На Песочной набережной, Сафрон тронул Захара за плечо:
— Брат останови, пожалуйста.
Захар удивлённо на него посмотрел и остановился, а Сафрон быстро пробежав к воде, бросил в реку монетку. В зале ожидания аэровокзала они обнялись. Отстранившись, Захар оглядел Сафрона каким-то новым пытливым взглядом и высказался неожиданно новыми для него словами:
 

 —Вот ведь как бывает, брат! Встретил я тебя с этим рюкзачком и в модном берете, провожаю с тем же, а вся твоя мистика жизнью разбита. Говорил, что по примете проблема будет с возвращением домой, а вот она жизнь беспощадная, — рулит. Возвращайся, Колумб, мистика мистикой, смерть — смертью, а жизнь — жизнью. Мы ещё должны пожить и ты вернёшься. Питер легко не отпускает людей, думаю, ты ему понравился. Приезжай к белым ночам, вот где мистика. Мы будем ждать тебя, брат.
Он сказал мы, а не я, по всему, обозначая незримый союз с ней, ратифицированный событиями короткого пребывания Сафроне в городе-трясине, городе-ловушке, городе-волшебнике. Именно так Сафрон его понял, посмотрев на Захара блеснувшими радостью глазами:
 

  — Будет, так как должно быть и в этом и горечь, и прелесть жизни, и её мудрость. Она всё разруливает по своему сценарию, нам неизвестному. Кроме финала, разумеется — он у всех один, но по этому поводу нет смысла переживать, поскольку и это правда жизни. Я благодарен жизни, что встретил тебя…  её…всех… слёзы навернулись на глаза Сафрона
 —Ладно, ладно, говорун, — отвёл глаза в сторону Захар, постукивая его по плечу — Возвращайся. Обнимемся?


  Сафрон уходил, оглядываясь. Захар провожал его взглядом, пока он не исчез в толпе пассажиров.
Несколько часов Сафрон провёл в аэропорту Москвы, на несколько часов задержался в Махачкалинском аэропорту. Объявили, что билетов нет, но всё устроилось, когда к нему подошёл грузчик азербайджанец и заговорил с ним. Узнав зачем ему в Баку, посочувствовал, сказав на азербайджанском фразу, которая, как и на русском означает мир её праху, узнав, что документы в порядке, сказал, чтобы он подождал и ушёл. Вернувшись, отвёл в уголок, и озираясь, высказался расхожей азербайджанской фразой: ;lin cibind; olsun, что переводится, как — держи руку в кармане. Сафрон передал ему деньги и через какое-то время грузчик отвёл его к кассе, сказав усатому кассиру: «Bizim insan, то есть, «наш человек». В самолёте Сафрон отключился.

Конец первой части