Грудь 16-17

                16



Написав первую часть своего рассказа о столь замечательном создании Творца природы, как женская грудь, я стал рассылать сочиненное через мобильник и электронную почту. И перед каждым адресом делал паузу, взвешивал: посылать или нет. Тема больно деликатная.  Это тебе не про политику. Мужчин, я не сомневался, тема заинтересует. И они не будут поджимать губы.  А вот женщины другое дело. Женщина - дело тонкое.

Причем если взгляды женщин на мужчин, на их воспитание, на то, как они смотрят на семейные ценности, как смотрят на воспитание и образование собственных детей, на то, какая пища полезна, а какая вредна, на моду, на политику, на историю и культуру, - эти взгляды у женщин могут совпадать. А вот, что касается груди, взгляды будут...  во-первых, женщина часто свое мнение по этому поводу держит втайне. Во-вторых, если женщины и начнут обсуждать эту тему, их взгляды будут очень сильно отличаться. 

Подобный вывод я сделал на основании моего прежнего опыта бесед с женщинами.  Женщины достаточно одинаково оценивают многое в мире, но во взглядах на женскую грудь, в том числе, на свою грудь очень расходятся. И это зависит прежде всего от размеров груди. И большинство женщин уверено, что мужчины повально дуреют от женской груди и больше всего от большой.  Размер имеет значение.

А у мужчин оценка жизненных критериев противоположная.  Мужчины очень разно, до мордобоя, оценивают политику, экономику, спорт.  Но взгляды их на грудь примерно одинаковы. И в этой оценке присутствует большая доля созерцательной философии.

Возможно мне только кажется, что есть разница в мужской и женской оценке. Но то, что женщины считают мужчин зацикленными на их груди, это факт. Как, когда у них сформировалось такое мнение?  В школе? Кто их этому научил? В школе их этому учили? Или сформировалось после сексуальных контактов с мужчинами?  А раз очень многие женщины уверены, что мужчины именно таковы: их на сиськи тянет, то отсюда вывод: если те женщины, которые клянутся, что вышли замуж по первой любви и были всегда верны мужу, утверждают, что все мужики охочи до их сисек, значит они имели основания для таких выводов, имели богатый опыт, если так говорят.
 
Женщины - различны и по чувству юмора, и по жизненному опыту. И размер их груди очень влияет на их отношение к мужчинам. Но есть еще один фактор, если женщины не молоды, а большинство женщин, с которыми я теперь знаком, не молоды, то одним они объединены – своим жизненным опытом и связанными с этим опытом метаморфозами. Их жизненный опыт меняется одновременно с грудью. Но жизненный опыт накапливается со временем, и немного твердеет, а грудь - наоборот.


  Те, кто читал первую часть этого рассказа, знают о моих попытках умозрительно оценить, что же заполняет пластиковые чашечки Галкиного (моей соседки) купальника. Уже прошло много лет с тех пор. Галка меня так и не посвятила в эту тайну. Я давно забыл про Галку.  Прошел извилистый, фонтанирующий и пестрый путь жизни в смешанной студенческой общаге. И за это время имел опыт общения с девушками разного объема, цветов глаз, оттенков и линий тела. И пришел к заключению, что в отношении женской груди природа не придумала стандарта. Воспоминания, которые вы сейчас читаете, не любовные, а тем более не эротические, а просто, я надеюсь, забавные истории.

                17
 

Итак, закончив институт я оказался в городе Кишиневе на самом обычном советском заводе. Кишинев город хороший.  Но я мало отношения имел к прелестям города. И еще меньше перспектив когда-либо к ним приобщиться, получить тут жилплощадь. По крайней мере такую жилплощадь, чтобы прочувствовать прелести молдавской столицы.

На данном этапе – снова общага.  Завод наш стоял на краю города в промзоне (если кто знает районы Кишинева, это Новые Чеканы). Дали мне место в комнате на двоих в заводской общаге. Исключительно мужской. Из женщин в общаге - только старенькие вахтерши и относительно молодая комендантша. 
 
Район, в котором я жил, - это бывший большой пустырь на холме, на краю города, по верху которого проложено шоссе. Район застроен с одной стороны шоссе заводами, с другой -  общагами. С одной стороны, удобно. Общаги в шаговой доступности от заводов.  Проснулся на одной стороне шоссе, кинул что-нибудь в рот, перешел на другую сторону дороги и вот ты уже трубишь. Оттрубил – перешел через дорогу и вот ты на своем койко-месте.  Если вся жизнь – работа, то все схвачено.  Но при такой жизни прелести города не схвачены. Пром-зона далеко от центра.  Сообщение – либо троллейбус, который нужно ждать иногда около часу. И который поле десяти вечера просто не ходит, либо автобус с примерно таким же расписанием. А с осени начинаются дожди. Никакой крытой остановки и в помине нет. Зонтик. И если тебе вдруг в выходные захочется культурного досуга или приятной компании, то ты еще трижды подумаешь, стоит ли дергаться.
 
 Казалось бы, на заводе есть девушки. Красивые и не очень, веселые и не очень, умные и не очень.  Но если думать о будущем, девушки делились на две категории: местные и общаговские. Если они местные и живут с родителями, то я, живущий в общаге, незавидный кавалер.  Пусть я молодой инженер, пусть бывший московский студент. Но в глазах ее родителей - я бездомный претендент на их драгоценные квадратные метры. Если же девушки живут в соседней женской общаге, то общага особенно женская, заселена в основном девушками из молдавских сел, которые приехали как-то притереться к Кишиневу.  И это дважды не мой контингент. Во-первых, и они и я бездомные. Во-вторых, они из молдавских сел, и я с ними во многом расходился.  Так что, судьбы нам самим богом нарисованы разные.
 
 Да собственно у этих сельских девушек обычно все уже было схвачено.  Жители молдавских сел люди по сравнению с русской деревней зажиточные. А в селах Молдавии, - неважно молдаване или украинцы, или русские, - порядки патриархальные, строгие. Это вам не студенческая московская общага.  Тут не просто все всех знают, а родители знают с кем общается их ребенок. И если мальчик с девочкой встречаются, то родители и того и другого чада знают, с кем, знают, до какой степени зашли отношения, знают все о той семье, поскольку знают все сельские слухи. И обычно к окончанию школы уже планы на будущее сверстаны. «Что делать нам в деревне?» спрашивал еще Пушкин. Многие такие, уже со школы наметившиеся пары, едут в город и поступают на завод.

А там все по плану. Молодой человек, вчерашний юноша, живет в мужской общаге, девушка - в женской. Рассчитывать на заводскую очередь на квартиру – это как ждать прихода коммунизма. Свои по шесть квадратов на члена семьи получишь к пенсии. Рассчитывать нужно на собственные силы. Если родители видят, что у их чад все по серьезному, две семьи скидываются и делают первый взнос в кооператив. В Кишиневе, думаю, именно из расчета на такой вариант, строилось много кооперативных домов. Строили куда быстрее, чем государство. И квартиры были качественнее.

 А пока девочка и мальчик примерно год перебиваются каждый в своей общаге. Рядом, но не вместе.  Как там они миловались, я не вникал. Но контакты в такой обстановке - не такое простое дело. Куда скроешься от всевидящего глаза и от всеслышащих ушей.  Обычно не переступали черту. А потом мальчика, так и не преступившего черту, призывали в армию. Он служил, а девушка его ждала. И обычно старалась не подавать ни малейшего повода усомниться в ее верности. Даже пойти с посторонним мальчиком в кино - ни за что.  В общаге засекут. Среди этих девушек были и симпатичные. Но, как я сказал, для меня это был другой мир.

И вот через два года суженый возвращается. И обычно к этому событию квартира уже была на подходе. Так образовывались многие семьи на заводе. Так прирастал Кишинев кадрами. 
 
Кого из заводских девушек я мог пригласить к себе в комнату даже на элементарную чашку чая с пирожным?  Во-первых, у меня сосед. Во-вторых, чашки у нас протокольные. Выданы как выдают нам раз постельное белье. В-третьих, до магазина, где продают пирожные в лучшем случае – полчаса езды троллейбусом. В-четвертых, на проходной вахтерша. Все всех знают. Разве девушка к тебе пойдет в гости?   Завтра станет известно на весь завод. И припишут к пирожным такое, чего не было.

 Чем же мне было заняться? В Москве я занимался спортом. А теперь только для развлечения гонял мяч на площадке. Играли жестко. Травмы случались. И я очень быстро обнаружил, что почти рядом с общагой находится местная поликлиника.

Поликлиника маленькая, только несколько самых необходимых врачей.  Обязательные терапевт и хирург, ухо-горло-нос, офтальмолог. Ну и гинеколог. Все это на первом этаже одной из общаг, в двух минутах ходьбы от моей общаги.

Познакомился я с молодым хирургом Гришей. Он немного старше меня. Славный парень.  В общагах одна молодежь. Хроников нет. Так что он был мало загружен.  И когда я приходил к нему, по поводу небольших травм, он даже был рад. Он меня не гнал сразу после того, как обработает рану.  Его супружеские отношения дошли до состояния натянутой тетивы. И когда я, совершенно неженатый, заходил к нему в кабинет он на меня смотрел, как на пришельца из потерянного им рая. Мечтал: вот звезды сойдутся, и мы с ним прошвырнемся по бабам. Он ведь местный, многих достойных женщин знает. И недостойных тоже. Я эти обещания держал про запас. Но звезды никак не сходились, жена Гришу пасла. 

 Одной из моих обязанностей в цеху было относить образцы деталей в лабораторию. Если для Гриши я был пришельцем из другого мира, то лаборатория, с ее музейной тишиной была для меня иным, лучшим миром. Я сдавал я свои образцы лаборантке Ольге Ивановне. Если бы она поторопилась и занялась моими образцами сразу, ответ был бы готов минут через двадцать. Но она не торопилась. Куда в лаборатории торопиться?

  Обычно я возвращался через час и получал назад свои детали и документ с результатами анализа. Но бывало у меня и такое настроение, что я оставался ждать результата в лаборатории. Отходил в тишине от цехового гама. Ольга Ивановна спокойная, миловидная женщина меня не гнала. И даже в моем присутствии не сразу приступала к моим образцам. Я ей не мешал.  Я сидел ждал результата и завидовал ей. Мне бы работать в таком прекрасном месте. 

Всю осень, с моего начала работы, зиму и весну продолжался такой ритуал. И Ольга Ивановна оставалась для меня женщиной из лаборатории. Сдал детали – забрал детали. А иначе быть и не могло.  Она старше меня, была за гранью моих интересов.

Так я отработал осень, зиму, весну. И настало лето.  Едва начинался летний купальный сезон, кишиневцы, рвали на море. Кто как мог.  А у меня был вариант. К тете в Одессу.  Из Кишинева шли три вечерних дизеля и три дизеля утром. Тетя, мамина сестра, жила Одессе, в двух шагах от железнодорожного вокзала.  Мама говорила, что я у тети на руках вырос. Своей семьи, своих детей у нее не было. Меня любила. Жила она одна. Комната в коммуналке.  Так что, возможно, в дни своих визитов я ее не сильно ей мешал. Даже развлекал. 

Я садился на дизель в пятницу вечером. А от тети в Кишинев уезжал уже вечером воскресенья.  Считай, что два дня в Одессе. От ее дома пляж недалеко, и название соответствующее – Отрада. 

И как-то раз я на перроне в Кишиневе перед отходом дизеля увидел Ольгу Ивановну.  И в другой раз, а потом в третий.

Я для нее не был каким-то случайным человеком с завода.  И вот мы уже сидим рядом и болтаем. Она вывозит на море с дочку. Девочка лет пяти слушала наш разговор.  О чем мы можем разговаривать? Да о заводе, о работе. Других общих тем нет. 

  Она для меня оставалась женщиной солидной, которую нужно величать по имени отчеству.  Хотя это в лабораторном халате она выглядела солидно. А тут в легком летнем платье она смотрелась моложе, не больно-то старше меня. Мне двадцать три. А ей? Кто ее знает, сколько ей.  Ну, судя по возрасту дочки, возможно, двадцать пять - двадцать шесть. У женщины возраст не спрашивают. Да собственно, меня ее годы не сильно заботили.

 Но, естественно, жизнь у нее совсем другая. Ребенок. И многое в жизни связано с этим.   Я вот еду в Одессу и на море, и к тете. А могу и не поехать. А цель Ольги Ивановны свозить дочку на море. Родни в Одессе у нее нет.  Она еще с прошлого года присмотрела старушку в частном секторе, снимала у нее времяночку.  А так как Ольга Ивановна уезжала из Одессы тоже вечерним воскресным поездом, мы, хоть зачастую в поездках находили друг друга в поезде. Все веселее.

 И теперь, когда я заходил в лабораторию, Ольга Ивановна уже разговаривала со мной как с человеком, которого она знает не только по работе. Хотя кроме дизеля по выходным и лабораторного анализа, нас ничего не связывало. Но поскольку город мне не открывал объятий, я и такое знакомство ценил.
 
Закончилось лето. Поездки Ольги Ивановны в Одессу закончились. А я продолжал ездить. Не каждую неделю, примерно, раз через три.  Потому что, когда идут дожди, в футбол не сильно поиграешь.  А в Одессе театральные сезоны.

 И как-то раз придя в лабораторию я о своих поездках в Одессу обмолвился. Похвастался, что в Одессе и спектакли интересные, интереснее кишиневских. И на интерьер одесского оперного даже просто посмотреть – настоящее удовольствие. 

- Ну уж прямо? – спросила Ольга Ивановна, -  Ни разу не была.

- Как Эрмитаж, - заверил я, добавив, что это с ее стороны большое упущение, и вдобавок процитировал - «Но уж темнеет вечер синий, Пора нам в Оперу скорей: Там упоительный Россини, Европы баловень — Орфей.» Это Пушкин писал про Одессу.

Ольга Ивановна, улыбнулась и сказала, что, если я уж так советую, и стихи читаю, было бы здорово съездить в Одессу в театр. Она могла бы дочку оставить родителям. А на ночь она останется, у той же женщины, у которой снимала времянку в летние месяцы. Она так это сказала, что подразумевалось, что она поедет в тот самый день, когда поеду и я. И мы можем на пару в театр сходить.
 
Такого поворота я не ждал. Я с ней в Кишиневе даже в кино не ходил. И не собирался.  Ну в каком амплуа я ходил бы тут с ней в кино? А в каком амплуа в Одессе? Я сказал, что в пятницу мы точно на спектакль не успеем, поезд приходит позже, а сумеем ли купить билеты на субботнее представление – это неизвестно.  И Ольга Ивановна предложила компромиссный вариант:

- А в принципе, в Кишиневе тоже оперный. И оперная труппа хорошая. Ты ходил?

- Нет, не ходил, - признался я

- Зачем ездить в Одессу, когда под боком театр?


Но тем не менее разговор остался в памяти. Ольга Ивановна довольно миловидна. И опять же, совсем немногим старше меня. Но из другого мира, мира семейных. Да теперь она почему-то ездит в Одессу только с дочкой, но все-рано, опыт семейной жизни есть. Опыт питья крови. Как пьет кровь из хирурга Гриши его жена.

 И потом, думал я, что ей не с кем пойти в театр? Если она ездила в Одессу без мужчины, значит понятно, что мужа у нее нет. Но ведь кто-то есть? В конце концов, с подругой.

 Снова я, гоняя мяч, получил очередную травму и снова пришлось пойти в поликлинику.  Ту самую, где Гриша прижигал мои раны и накладывал повязки. И в коридоре поликлиники столкнулся с Ольгой Ивановной. Удивился. Ей- то зачем здесь бывать. Для меня поликлиника ассоциировалась исключительно с хирургом, с травмами. Заболеваний у меня не было. Но совместить Ольгу Ивановну ни с травмами, ни со спортом, я не мог.  Оказалось, она пришла к терапевту. Что-то у нее простудное. Кабинеты хирурга и терапевта рядом. Я говорил с Ольгой Ивановной, как в коридор вышел Гриша.

- Ты снова ко мне? – спросил он, - Сейчас отпущу больного и зайдешь.

В кабинете. Гриша спросил

-Ты знаком с этой феминой? –

- С какой?

- Ну у который ты в коридоре терся.

- Чего мне тереться? Она у нас на заводе работает.

 - Как чего тереться? Судя по тому, как она на тебя глядела, там не просто заводское знакомство.

Я объяснил, что ношу ей в лабораторию образцы изделий, а кроме того часто встречался с ней в поезде из Кишинева в Одессу, она возит дочку на море.

-  И ты еще чего-то ждешь? Вперед. Ворота открыты.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Женщина хочет. Это по ней видно.

Зная Гришу, я воспринял его слова с большим сомнением.

- Как это ты определил?

- Взгляд профессионала. Но главное, прекрасный материал. И тебе-то никаких хлопот. В том, что ты ее лишил девственности она тебя не обвинит.

- Но как-то она …. Старше меня.

- Член ровесников не ищет. А ты посмотри, что тебе плывет прямо в руки. Какая грудь!

- Какая грудь? – я так естественно изобразил недоумение, что Гриша решил своим гражданским долгом прочитать маленькую лекцию.

- Вот ты говорил, что можешь легко определить, накачан мяч или нет, говорил, что играть ненакачанным мячом мало приятного? Так? А как ты определяешь насколько накачан?

- Достаточно подержать в руках. Особенно волейбольный. Тот, кто достаточно играл, тот чувствует.

- Так вот, достаточно музыканту пройтись по клавишам, скрипачу по струнам, он определит состояние инструмента. А я врач, хирург. Я вижу состояние инструмента. В смысле тела. И заверяю тебя – тело отменное.  Особенно грудь.

-  Я на грудь не обращал внимания.

- Не верю. Тут такое сокровище, что не сокроешь. Их разве слепой не заметит. А умный действует.

- Да ведь у нас чисто производственные контакты, - сказал я. Конечно, я слукавил. На ее грудь я обращал внимание. Но мое внимание было чисто созерцательным.

- А что тебе мешает сделать эти контакты непроизводственными. Так многие делают. Я, когда работал в больнице, так там медсестры... ну, впрочем, не будем разглашать тайны советской медицины.

Расставшись с Гришей, я обдумывал его слова. А стоит ли? Ольга Ивановна не раз и не два сидела рядом со мной в забитом до предела душном дизеле. Лето. И она была одета по-летнему легко. Но она сидела сбоку. А я был воспитан, что пялиться на грудь женщины неприлично.  А после Гришиного панегирика я, тем более, приходя в лабораторию, старался не смотреть на объект его восторгов.

 Но я запомнил не только Гришины слова о груди, но и то, что Ольга Ивановна готова к общению.  Эта мысль не отпускала, хотелось вновь уточнить у Гриши, что он такое увидел в   Ольге, что меня натравливает. Вдруг он что-то знает о ней.  И выдержав пару недель я снова зашел к Грише. Он скучал в своем кабинете. Больных не было. Вероятно, я для Гриши оставался всегда растворенным окном в светлый прекрасный мир, где не лязгают цепи Гименея. Он помнил наш последний разговор и спросил

- Ну как на половом фронте? Есть продвижения? Ты уже наложил свою длань на ее грудь?

- Нет, - сказал я.

- Ну и напрасно. Ты сам виноват. Потому что ты эгоист.

- Это почему же?

- Потому что ты думаешь о краткосрочном удовлетворении своих низменных потребностей.

- Каких?

-  Гонять мяч.

-  Почему это низменная потребность?

-  Объясню. Вот ты скажи зачем альпинист идет на такие труды, лезет в горы? Затем, чтобы с горы видеть красоту природы. Так и с женщиной. Ты за ней ухаживаешь, чтобы потом видеть эту красоту. Это тебе не мяч гонять. Но для этого, конечно, нужно пойти на жертвы.

- Ну ты много с женой наухаживался?  - спросил я   

Гриша немного пригорюнился.

-  До свадьбы Маришка была мало того, что красавицей, так еще и лишнего слова не произносила. Я за это ее и выбрал. На жертвы пошел. У меня кроме нее были. Параллельные. А одна просто – персик. А после родов Маришку понесло. На два размера сразу. И характером стала змеей. Ну а с этой твоей лаборанткой другое дело. Уже и характер ее тебе известен, и тело не станет кардинально меняться. Все это меняется из-за гормональной перестройки. А у нее она уже прошла.  Короче, все в твоих руках. Нельзя думать только о себе и о вонючих кедах. Нужно в жизнь подбавить женского аромата, романтики.

И снова я, покинув Гришу размышлял, подбавить ли мне романтики. Я не мог определить степень своей романтичности.  Пришел к выводу, что я ничем особо не отличаюсь от других. Если по большому счету, я – самый обычный. Немного практичный, немного романтичный. Такой же, как, например, Володя и Петя, живущие в соседней комнате. Они в футбол не играют. Но играю не я один. Желающих хватает. Но, что правда, то правда, все не женатые.  Я полагал, что там на личном фронте примерно такая же картина, что у меня. 

На нашем этаже жили ИТР.  Большей частью ребята, закончившие Кишиневский политех, оставшиеся работать в Кишиневе, но не кишиневские. С двумя Володей и Петей, я сошелся поближе. Ценные кадры. Не для завода, а для меня.  У них за студенческие годы завелось в городе немало знакомых.  И иногда они меня, можно сказать, инопланетянина, брали с собой на какие-нибудь свои сабантуи, дни рождения своих подруг.  Там я, естественно, знакомился с девушками. Не скажешь, что слишком результативно. И хоть подчас эти знакомства продолжались некоторое время, упирались в тупик.  А я чем мог их поразить? Общагой? Для родителей местных девушек я был варягом, покушавшимся на квадратные метры.

А иногда я с Володей и Петей ходил в рестораны. И вот как-то пришли мы в ресторан при гостинице «Кишинеу». Приметил я хорошенькую девчушку. Пригласил танцевать. И показалось мне, что ей со мной танцевать приятно. Пригласил второй раз. И это уже не прошло незамеченным для Володи и Пети. Они заверили, что девушка стоила того, чтобы копать глубже.  Я пригласил ее и в третий раз.  А если пригласил три раза... И вот, во время танца она мне сообщает, что она из туристической группы. Приехали из Киева вчера в субботу, на неделю. Их разместили в этой гостинице. В ресторане они ужинают. 

 А я ее слушаю и подсчитываю.  У нее впереди неделя в Кишиневе, соответственно, у меня впереди неделя. Девушка она конечно, симпатичная. И вроде бы все уже складывается. Но дальше что?  Каковы перспективы?  Если она киевлянка, что дальше. Мне потом мотаться туда?  Не слишком ли?

После признания, что она не местная, во мне произошел надлом, который она почувствовала.  И она сказала, что езды то всего ничего – вечером сел, утром вышел.

Так-то оно так. Но ездить предстоит мне. И куда? В какую неизвестность? Ну, положим я приехал. А дальше, куда я, приезжий, с ней подамся? Все это замок на песке. Это только в лирических комедиях все прекрасно складывается. В жизни все драматичнее.

  Ближе к концу киевляне поднялись из-за столиков всей группой.  И она тоже. Посмотрела она в мою сторону. И что мне делать? Продолжать стоить замок на песке?

 Петя толкнул меня ногой. Но я не знал, что дальше.  Петя, более романтическая душа, всю неделю убеждал меня, что мне стоит съездить вечерком в гостиницу. Там справиться о туристах из Киева. Найти ее, никаких проблем. А девушка того стоит. Я и сам видел, что стоит. Но задал Пете вопрос на засыпку.

- А дальше что?
 
-  Какой ты не инициативный!  - сказал Петя, - Дальше будет видно. Ручей сам приведет к озеру, -

 



Зарядили осенние дожди. Закончился футбол. И на осенних лужах нарисовалась тема театра. Инициатором стала Ольга. Она сказала, что купила билеты на балет себе и подруге. А подруга не может.  А поскольку я так расписывал ей одесский оперный, а в кишиневском до сих пор не бывал, она предлагает мне, заполнить этот пробел.  И я, памятуя Гришины наставления, согласился.

И вот я встретился с ней у театра. В вечернем платье, намарафеченная, Ольга была великолепна.  Я заметил, что она мою реакцию засекла. Наверное, ждала именно этого.  Но опять же, хороша она была прелестью женщины, а не девушки.  Кем я смотрелся рядом с ней?

Она жила в небольшом старом доме, в центре. Пока я ее провожал, объяснила, что после развода и размена выцарапала однокомнатную квартирку. И добавила, что в театр периодически ходит, дочку, конечно, она не оставляет одну. Отводит своим родителям.

 А это значило, что квартира свободна.  А ведь я ее не спрашивал про дочку. Дорога свободна? Но я, как воспитанный кавалер, не напирал. У двери остановился, ожидая конкретного приглашения. Она посмотрела на меня как-то печально, но к себе не позвала.

Я шел домой. Поздно вечером в Новые Чеканы ждать транспорт не стоит. Такси дорого. Значит, пешком. В горку.  Вот я и топал в горку. И перебирал в памяти свой московский студенческий опыт. Он был кардинально иным. Общаговским. Там девочка могла сказать, что комната на вечер свободна. И из этих слов было все понятно.   Но понятно, что это не будет мне грозить потерей суверенитета.

Нет, была в моей анкете и пара москвичек. Все в них было хорошо. Но там было такое условие: утром деньги, а вечером стулья.   Только после загса.  Но с Ольгой о загсе, как я понимал, речь не шла. Она не только старше, но и уже с ребенком. Короче, если как говорил Петя, ручей сам приведет к озеру, то я еще и к ручью не подошел. 


Мне так казалось. Но на заводе считали иначе. Кто-то засек меня с Ольгой в театре. И уже в понедельник Лиза, наша цеховая инструментальщица, которая знала все новости, выложила передо мной полный расклад. Ольга Ивановна из семьи Шмалей. Дочка Ивана Ивановича. Она в разводе. Осталась на фамилии мужа. Ее муж до развода работал тоже на этом же заводе. Но вскоре   после развода женился, уволился и уехал куда-то.


Мне не нужно было объяснять, что такое семья Шмалей. Это заводская трудовая династия, гордость завода. Иван Иванович из немцев. С Казахстана.  Заводской ветеран. Ценнейший кадр. Толковый, квалифицированный, исполнительный. А кроме того такой деликатный и воспитанный, что с ним приятно работать. Немногословный, полное спокойствие.  Он работал в нашем цеху. Практически бок о бок со мной. Он, по-немецки педантичный, был незаменим в настройке капризных станков с автоматическим управлением. И никогда я от него не слышал ни слова насчет Ольги, ни намека, ни более пристального, чем обычно, взгляда. А тем не менее… Если, оказывается обо мне и Ольге знала даже наша инструментальщица, то знал весь завод. Если нас вдвоем засекли в электричках, а теперь уже в театре, то уж могли дать волю фантазии. Значит и Ивану Ивановичу доложили обо мне. Тем не менее, ничего в его отношении ко мне не изменилось. Все та же доброжелательность старшего коллеги к младшему.

А его жена, Олина мать, работала в соседнем цеху.  И ее я тоже неплохо знал. Приятная милая женщина. И тут, когда мне открыли глаза, что это Олина мать, до меня дошло, что Оля -то очень похожа на Валентину Петровну.

Причина такого числа детей у четы Шмаль была известна: Иван Иванович и Валентина Петровна хотели сына. Не успокаивались, пока не родился сын.  Для этого пришлось прежде наштамповать шестерых дочерей. Три старшие работали на заводе. 

Но ручей, о котором говорил Петя, в моем случае тек где-то в стороне от меня. Я как обычно приходил в лабораторию, как обычно мило беседовал с Ольгой, но она больше про театр не заговаривала.

Так прошла зима и холодная часть весны.

В Одессе меня ждали новости. Я пока не было купального сезона к тете ездил разве что на ее день рождения в конце января. А теперь, приехав, столкнулся с новостями. У тети появился муж.  Владимир Семенович.  Я его прекрасно знал. Это старинный тетин приятель. Часто у тети бывал. Только о нем я ничего не знал. Тетя мне объяснила, что жена Владимира Семеновича очень долго болела. И в октябре отмучалась. И он отмучался. А теперь он переехал к тете.    
 
И теперь передо мной, - а я приехал вечерним поездом, - встал вопрос где преклонить голову. Первый вариант – быстро мотать обратно, и вернуться в Кишинев.  Второй вариант, предложенный тетей, взять у соседей по коммуналке Поляковых на ночь раскладушку переночевать на антресолях. Тетя, понимая, что я приеду, уже с ними это обговорила. Антресоли казались более приемлемыми.

Но чтобы объяснить, почему этот вариант показался мне подходящим, нужно прежде объяснить, что собой представляли антресоли в доме, в котором жила тетя. Внушительный четырехэтажный одесский четырехэтажный дом, украшенный лепниной, в котором жила тетя, был построен как доходный дом.  То есть кто-то на свои деньги построил дом, а потом сдавал квартиры. Сдавал, как говорила тетя, среднему классу царской России: семьям офицеров, чиновников среднего ранга, учителям.

Дом в плане представлял собой прямоугольник. С узкого торца, выходящего на улицу, арочный проход во двор перегораживали массивные чугунные литые ворота с калиткой. На воротах была отлита дата 1998. Наверное, тогда был построен дом. Все подъезды, что парадный ход, что черный, выходили во двор.

Конечно здания, построенные в эпоху социализма, были куда проще.  А в тетином доме были и беломраморные ступени парадной лестницы, и витой чугун перил, и цветные витражные стеклышки в узорных переплетах окон подъезда. (маленькие, большие повышибало при бомбежках, и вставили уже обычное стекло) За мощными высокими дубовыми дверьми квартиры начинался темный дубовый паркет коридора. По обе стороны коридора две двери, каждая ведет в просторную комнату. В комнатах узорный паркет. И в торце коридора дверь в зал. Зал был при царях, и до войны, пока семья моего дедушки занимала эту квартиру. Но после войны зал разделили на две комнаты. И получилось шесть комнат. Когда я жил у бабушки маленьким, у бабушки с тетей были две комнаты. У Поляковых две.  Всего четыре семьи на квартиру. Для Одессы очень по-божески. 

……………….


Зато высота комнат была такой, что тетя, даже, стоя на столе и держа в руках швабру, к концу которой был прикручен веник, не могла смахнуть пыль с люстры, полутораметрового конуса из хрустальных слезок, висящей острым концом вниз. Высота комнат позволяла уменьшить по высоте подсобные помещения: туалет, ванну, кладовки, - и устроить над ними антресоль.

 На антресоли были сбиты мощные полки, уставленные закатками.  Закатки – хобби Поляковых. Я с детских лет, гостя у бабушки, видел, как Поляковы делают закатки. Операция «закатки» уходила в ночь. Она начиналась вечером, когда остальные соседи разойдутся по своим комнатам и станет немного прохладнее. Потому что на кухне от того, что варится в кастрюлях на плите и от уже заполненных банок, фиолетовых от виноградного варенья, рыжеватых от яблочного, красных от лечо, - было просто пекло. Маша, дочка Поляковых, лет на пять лет старше меня, уже лихая помощница.  Если меня вдруг занесет на кухню, Маша гонит.  А мне интересно это таинство. Мои родители закаток не делали.

  . Толстая, полногрудая, распаренная, насквозь промокшая от пота тетя Адель сидит посреди кухни на низкой табуретке на толстых ножках.  И священнодействует, командует Машей и Абрамом. Адель преобразилась так, что не скажешь, что это та самая строгая Аделаида Игоревна, завуч той школы, в которую бабушка чуть было не отдала меня в первом классе.  И что из-за нее я упросил бабушку, чтобы меня отдали в другую.

 Задача Абрама простая и одновременно ответственная: относить, подносить и орудовать закаткой. Поляковы владельцы раритета, редкого даже для Одессы, идеально притертой закаточной машинки, такой конструкции, что закатывает и мягко и плотно.

Поляковы согласились, чтобы я спал на их раскладушке и их пледе. Раскладушка стояла на антресоли. Тетя сказала, что на этой раскладушке иногда ночевала Маша.  Были такие моменты, когда ее первый муж напивался до чертиков и буянил. Так Маша прибегала к родителям. И от греха подальше, спала на антресоли.

 Я расправил раскладушку меж полок. Мои кровати с металлической сеткой в общагах, что студенческой, что заводской - не подарок. А раскладушка еще хуже. самое плохое, что окно антресоли в один слой. Все, что происходит во дворе-колодце, слышно. Окно не открывается.  Поэтому на антресоли душно. Слышно, как по черному ходу, мяукая, бегают кошки. Черный ход - это их царство.  Ночь – время кошек.  Кошки и духота не дают заснуть. Поэтому я взял у тети книгу, решил почитать пока не склонит в сон. А лампочка слабенькая, явно не рассчитанная на чтение.

Лежу, осматривая антресоль. И замечаю нечто знакомое, к чему за студенческие годы глаз привык: листы ватмана, скрученные рулоном. И перевязанные шелковой розовой лентой.  Никто даже из самых сентиментальных студенток так не делал.  Листов много на целый дипломный проект. Я встал и, развязал ленту. А это рисунки. Карандашом. И на рисунках одна и та же девушка.  В разных позах, с разным поворотом, то с поднятыми руками, то с опущенными руками. И стоящая. И сидящая. И лежащая.  И почти всегда обнаженная. Девушка –  красавица, талия тонкая. И особенно хорошо художнику удалось показать переходы светотени на груди. Классический рисунок. Словно из художественного училища. Но откуда такое?

Утром мне тетя поведала историю этих рисунков. Рисовал Абрам. А рисовал он свою жену Адель. Да-да эту самую толстую Адель. Тогда она была вот такой. И тогда ее звали Алей.  История их знакомства романтическая. Прямо перед войной в детском пионерском лагере рядом с Одессой Аля работала пионервожатой.  Абрам жил в ближайшем к лагерю селе. Вот его и наняли вместе с его конем и телегой. Подвозить необходимую лагерю мелочевку. Аля была одесситкой. Отец преподавал в университете.

 Свел их вместе случай. В лагере прихворнул мальчик. По всем признакам приступ аппендицита. И нужно срочно везти его в город. Транспорта нет. Вот Абрама и снарядили. Положили мальчика в телегу на сено. А сопровождением к мальчику - Алю. Чтобы сдать его в больницу. Деревенскому Абраму такое тонкое дело не доверили.

А в Одессе наряды милиции на улицах. Проверки. И они узнали о начале войны.  Мальчика сдали в больницу. Его тут же взяли на операцию и им сказали ждать результата. Где-то час нужно ждать.  И Аля попросила Абрама довезти ее до дома, чтобы определиться с родными в новой обстановке. 

 Когда они вернулись в лагерь, там уже был переполох. Детей вывозили по домам. Основная масса – одесситы. И Абрам уже через день пошел в военкомат. Но за этот день он по памяти набросал Алин портрет.  Подъезд, где она живет, он знал. показал портрет, и Алины соседи по дому сказали номер квартиры.  Сунул неподписанный лист в проем двери и ушел.

Абрам отшагал в пехоте до Берлина. И все время по памяти рисовал Алю. Эти рисунки расходились. Бойцам хотелось хоть таких воспоминаний о женщинах.

После войны Абрам вернулся в Одессу и разыскал Алю. Он ее подвозил до дому, знал адрес, имя и фамилию. И снова он показывал очередной ее маленький портрет. И портрет помог. Да, Аля вернулась из эвакуации, живет в Одессе в этой самой квартире. 

 Жилось Але не весело.  Она в военные годы была в Узбекистане.  А вот отец остался в Одессе и преподавал. Конечно, не в институте. В школе. Но это ему поставили в вину. Припомнили и благородное происхождение. И когда Абрам разыскал Алю, ее отец в тюрьме ждал решения своего вопроса. Ясно, что Але было не сладко.

А тут еще такое дело. У Абрама погибла большая часть семьи. Родители и две сестры. А уж о дядях, тетях и двоюродных – говорить нечего. А Алиного отца обвиняли не то, чтобы в пособничестве нацистам, но в соглашательстве. Соглашательстве с теми, кто виновен в гибели его родни.  Так что Абрам разрывался между своим горем и Алей, у которой свое горе. Отца ее выпустили. Не нашли за ним вины.

Для Али Абрам был находкой. Не особо лощеный. Но герой войны и руки-ноги целы. На фоне нехватки мужчин - завидный жених. Они стали вместе жить. Ему за фронтовые заслуги полагались квадратные метры. Вот и подселили их в квартиру моей бабушки.

До революции всю огромную квартиру занимал какой-то эксплуататор, который сбежал от большевиков за границу, бросив всю мебель, шикарное фортепьяно, и даже не сняв картины со стены.  Потом в ней жили один за другим какие-то одесские ответственные начальники. И они ничего не меняли в квартире. Потому, наверное, что вся обстановка теперь принадлежала государству.  А дедушка с бабушкой, моя мама и тетя до самого присоединения Латвии жили в Риге. Дедушка служил в советском представительстве. Потом, уже перед самым началом войны дедушка получил новое назначение в Одессу. И выделили ему эту самую квартиру. И жили там дедушка, бабушка, тетя и мама совсем недолго. И еще жила няня. Она была еще бабушкиной няней.

  Дали такую квартиру потому, что дедушка был ответственным работником. Но началась война. Дедушка ушел на фронт. У него обострился туберкулез. И хоть он, имеющий чин, равный генеральскому, в окопах не лежал, но в морозы под Москвой ощущались и в блиндажах. А для него переохлаждение - смерть. Дедушка успел доехать до больницы в Москве. Там и умер.

Бабушка с мамой уехали в эвакуацию. Тетя осталась в Одессе. Она для подполья была ценна надо. Светлая, блондинка, похожая на немку. И после долгих лет жизни в Риге в немецком районе, свободно говорившая на прибалтийском немецком. Но тетя в квартире не жила. В квартире осталась только няня. В квартиру заселили немецких офицеров. Няню переселили на антресоль.  Когда немцы покинули Одессу, из квартиры не пропало ничего.
 

После войны вернулись в квартиру бабушка с мамой, и тетя.   Моя мама вышла замуж и уехала с папой в другой город. Остались бабушка и тетя. И хоть бабушка приравнивалась к вдове генерала, стали в квартиру подселять жильцов. И бабушка принимала это как должное. Она понимала, что людям гораздо хуже, чем ей. А по натуре она была большевичкой. За равенство.

Так вот и подселили бабушкину квартиру молодых супругов Абрама и Алю.  Абрам немногословный, по-крестьянски основательный, медлительный. Говорил по-русски с неистребимым местечковым акцентом.  И Аля молодая красавица, стройная, как березка.

Странно мне это было слышать.  Страна тогда была разрушена. И нашлось место хоть в коммуналке для молодой семьи. Может быть за Абрамовы военные заслуги? И он может жить семейной жизнью, и рисовать свою жену. Но вот давно уже нет войны. И сколько нас живет по общагам.  И такие условия постановки на очередь, что ни о какой семейной жизни говорить не приходится.
   
И Абрам рисовал свою жену. Для чего, неизвестно. Никто из соседей не знал до поры об этих рисунках. В те годы ню не приветствовалось. Да и никто не знал, что это за слово такое нерусское - ню.  Тем более, если рисует какой-то Абрам, который вовсе не художник, а еврей из села под Одессой. Рисунки хранились у Поляковых в комнате.


 Потихоньку, пока народ вникал, что такое ню, Аля превратилась в грузную Адель. И Абрам сам прилично прибавивший в весе, вынес свои старые ню на антресоль. Там в пыльном углу рисунки и приютились. И уже все соседи Поляковых: и бабушка, и Ольга Орестовна, и Лидия Петровна, которых заселили позже Абрама, знали, что на антресолях лежат Абрамовы рисунки, на которых Аля изображена еще во всем блеске.

 А меня эти рисунки навели на печальную мысль: какой красивой была Адель и во что превратилась сейчас. А ее некогда прекрасная грудь превратилась в какое-то бесформенное месиво. Я был тому свидетелем. Это было, когда она на кухне, во время закатывания банок, снимала мокрый от пота халат и меняла его на другой.  Ее мокрый лифчик, мокрые трусы - все просвечивало, давая рубенсовскую картину. Нависшая на трусы складка живота. И грудь, как тесто, вываливающаяся из лифчика. Совсем не то, что на рисунках Абрама. Может быть Абрам немного приукрашивал в своих работах?

  Мне было не удобно напрямую спросить у тети. Но она заметила мое изумление и сказала, что после войны в городе было очень плохо с водой. Не искупаешься нормально, так что она, - не от хорошей жизни, - могла лицезреть молодую Адель. Так вот, Абрам не кривил. Адель была такой, как на рисунках. 

 Я не мог вообразить, как же сейчас, при таком избытке веса, у них происходит секс.  Их дочка Маша давно вышла замуж и жила отдельно. Ничего им не мешает. Кроме жира.  Возможно, какой-то интим, который, я себе не мог представить, у них и сохранился. Ничто человеческое, думал я, не чуждо даже пятидесятилетним. А иначе, на кой бы Владимиру Семеновичу переезжать к тете?  Хотя тетя другое дело.  Не скажешь, что толстая. А Владимир Семенович вообще высокий, крепкий – лосяра. Но тетя - ровесница Абраму. А Владимир Семенович даже старше. Значит и у Абрама с Аделью что-то может происходить. А раздобреть может любой. 

Почему я об этом вдруг подумал?  Мне-то какое дело до сексуальной жизни Поляковых? И до тетиной. Есть ли там жизнь? Но жизнь есть! Иначе зачем меня выселять на антресоль? Не могут подождать пока я уеду?

Я ловил себя на том, что неспроста обратил внимание на возрастной секс. Вероятно, на меня подсознательно наплывали мысли об Ольге. Хотя она по сути еще молодая женщина, но старше меня. И стоит ли мне…? 

Одно у Адели не менялось с возрастом –  уверенность, что благодаря закаткам и жив человек. Хотя количество банок уменьшилось.  И закаточная компания сократилась по масштабу. Теперь на нее уходил всего один августовский вечер. От силы два. Тетя говорила, что теперь первую скрипку ведет Маша. Она, конечно, могла бы закатывать в своей отдельной квартире. И соседям в нашей коммуналке спокойнее. Но в Машиной хрущевке на крошечной кухне с маленьким потолком – просто сваришься вместе с помидорами. А в нашей коммуналке огромная кухня с высоким потолком. И потом, где там у Маши хранить? Никаких антресолей.  А тут все под рукой. Маша закатает. На следующий день Машин муж явится, и все из кухни на антресоли переносит. А потом настанут холода, исчезнут свежие фрукты, и Маша раз в неделю-другую к родителям заглянет и баночку - другую с антресолей прихватит.  Так хочешь- не хочешь будет сохраняться ее родственная связь.
 
Я в свои наезды из Кишинева на Машины закатки не попадал. Но как-то Маша приехала к родителям как раз, когда я был у тети. Давно мы с ней не виделись. Больше десяти лет, это точно. Как-то судьба не сводила. Когда я приезжал к тете еще мальчиком, а это было летом, Машу где-то по лагерям носило. А когда я раз приехал уже студентом, Маша уже вышла замуж за первого мужа, и жила у него.

Какой красавицей я запомнил Машу, такой она и осталась. Хотя внешне пошла она не в Адель, а в отца. Волосы темные, вьющиеся.  Глаза большие, пронзительные, и самое главное -  такой изящный, точеный слегка курносый нос, что просто загляденье. У Абрама такого носа не было. Конечно, сейчас Машу худенькой не назовешь. Но все в норме.

Мы столкнулись на кухне. Машу почему-то занимало, как мои дела. И самое важное, женат я или нет. Какая ей разница? Наверное, так с особым интересом спрашивают женщины, от которых счастье ускользнуло. Те, которые считают, что ускользнуло. И не важно замужем они или нет.  Те, которые замужем, считают, что могли бы найти партию получше. Узнав, что я не женат, хотя это вполне естественно для моих лет, Маша взяла меня за руку и   потянула к нашей комнате. Постучала громко, словно оперуполномоченный, завела меня буквально за руку и сказала тете.

- Танечка, - она, по привычке одесских коммуналок, несмотря на разницу в возрасте звала тетю просто по имени, - Сабле нужны ножны, а мужчине - жена. Нужно ему найти хорошую еврейскую невесту.

- Обойдется он без еврейской невесты, - отозвалась тетя, - Сам себе найдет.

- Представляю, что он сам себе найдет, - воскликнула Маша, всплеснув руками, - Я вот сама себе нашла? Посмотрите на эти находки.

- А почему обязательно еврейскую? – спросил я.

- Еврейская лучше, - сказала Маша, - С ней у тебя абонемент.

- Какой абонемент?

- Абонемент на тот свет, - сказала тетя.

-  Ну можно сказать, на тот свет, - усмехнулась Маша, - Ты что не знаешь обстановки? Из Одессы потихоньку еврейское население истекает, как кровь из тела.  Кто в Израиль, кто в Нью-Йорк, - она нахмурилась, - Я бы сама уехала. Да родители упертые большевики. Папа своими орденами трясет.  Задами приросли.


И вот сейчас лежа на раскладушке и вспоминая разговор с Машей, я подумал: разве можно сказать, что на этих рисунках позирует будущий член партии и завуч школы? А ведь разница в возрасте между мною и Машей практически такая же, как с Ольгой. А какая разница.  Маша смотрится более молодой, более заводной. Почему?  Но почему-то мне бы в голову не пришло думать о Маше как о женщине, с которой можно делить постель. А вот, если быть честным, то начет Ольги и после Гришиных слов, я этого не исключал.   


Адель стала так грузна, что, и не мечтая подняться по крутой лестнице антресолей, давно не видела этих рисунков.  Она при желании могла открыть фотоальбом и посмотреть на старые фотографии.  Но, что за фотографии были в те послевоенные годы, когда ее рисовал Абрам?  Фотографировались в основном в ателье или на демонстрациях трудящихся. А там Адель была всегда в группе товарищей. И, само собой, одета. Так что, отрезанная от антресолей, она не могла даже поглядеть на свидетельства того, какой она была в молодости.  И Абрам, наверное, не хотел давать ей повода для грустных воспоминаний.


Я спал неплохо, решил, что в принципе мне нормально и на антресолях. И остался у тети на следующую ночь, с субботы на воскресенье. Всю субботу я провел на пляже и прилегающей к нему спортплощадке. Так что тете не мешал. Придя вечером вымотанным, быстро заснул, растянувшись на раскладушке.

А когда проснулся и снова увидел рулон с рисунками, накатила шальная мысль. Комната моя в общаге совсем не имеет украшений на стенах. А почему бы не украсить их изображением тети Адели. А то и двумя. Рисунков в рулоне не меньше пятнадцати, а то и двадцати. Стоят они в углу как сиротинушки.  Что если скоммуниздить один – два?  Никто не заметит.

 Сказано- сделано. Я спустился вниз в коридор. Там напротив туалета было окно во двор. А на широком подоконнике ждали исполнения приговора газеты. Причем больше всего было «Правды». Тетя была руководителем средней руки и членом партии. Выписывала «Правду». И Поляковы выписывали. Как завуч в школе может не выписать «Правды»?  А «Правда» брала не только содержанием, но и форматом. Я взял пару газет. Поднялся на антресоль. Отобрал два рисунка, так, чтобы были не большими по формату, но с художественными достоинствами. Завернул их в газету и приготовил на время отъезда. Уехал я от тети без лишних прощаний, и никто и не спросил, что за сверток у меня в руке.

И как было заведено, я искал Ольгу Ивановну с дочкой. Сел рядом с ними. Ольга спросила, что это у меня.

- Рисунок, - сказал я

- Можно посмотреть?

Я развернул. Ольга поглядела на рисунки и стала так их приспосабливать, чтобы и дочка не видела и посторонние тоже. Быстро свернула.

- Не нравятся?

- Нравятся. Просто поезд не место чтобы рассматривать. Что вы хотите с ними делать?

- А я их в рамку возьму. Дома повешу.

- Откуда у вас?

- Знакомый рисовал, - сказал я, - А модель наша общая знакомая, - и тут я по сути не соврал. Я ведь мы оба знали Адель.

Ольга помолчала, потом задумчиво глядя в окно поезда, произнесла

-  У родителей дома висят две картины. Репродукции.  Одна - «Девочка с персиками». Знаете?

- Естественно.

- Папе на пятидесятилетие подарили. От завода. В углу картины мельхиоровая пластинка приделана. На ней выгравировано, что это от завода на пятидесятилетие. А вторая – маме на пятидесятилетие подарили. Витязь у камня. Ну разве так дарят? Папе -  девочку с персиками, а маме – витязя.

- Ну и что?  Крест-накрест.  Мужчине – женщину, женщине – мужчину. Но репродукция – не продукция. Другое дело настоящее. Прямо из-под карандаша. Тем более если я и автора, и эту женщину знаю.

- Красивая женщина, - мне показалось, что Ольга произнесла это немного с усилием, -   Не думала, что у вас такие знакомства среди художников, чтобы вам картины дарили.

- Не совсем так, -  усмехнулся я, -  Я, можно сказать, умыкнул. Это тетиного соседа рисунки. Он свою жену рисовал. В молодости. Рисунки в углу на антресоли стояли. А я на антресоли спал. Смотрю рулон. Развернул, а там вот это. Там их было много. Так я взял два. Не обеднеет. Он и не узнает. А я комнату себе украшу.  Попрошу наших плотников рамку мне по размеру сделать и повешу на стену.

- Не думаю, что это стоит делать, - сказала Ольга.

- Почему?

- Вы живете в мужском общежитии, там свои правила.

- Думаю, что никому дела нет до того, чем жилец украшает свою комнату.

 - Вы не правы. Во-первых, вашего там только то, что в вашем чемодане. А комната не ваша. Там кровать вам не принадлежит. Шкаф не ваш, посуда не ваша. Даже лампочка не ваша. И стены не ваши. Так что, чтобы на них что-то повесить, даже протрет Ленина, вы должны получить разрешение.

- Так как же так можно жить? – удивился я.

- А как остальные живут? Живут. И рады, что есть четыре стены. Не у всяких и это есть. Вот у меня квартира государственная, а вовсе не моя. В ней все, что внутри - мое. Я могу там повесить любую картину. Но если захотят дом, где я живу, снести чтобы там что-то построить, моего согласия спрашивать не станут. Мое - это когда кооперативная квартира или частный дом.  И то относительно. А у вас - комната в общежитии. А общежитие – это об-ще-жи-тие.

 - Ну ладно комната не моя. Но кому какое дело, что у меня в комнате,

- Ну если бы никому никакого дела не было, вы бы жили иначе. Вы бы могли, не спрашивая наклеить любые обои или покрасить стены в любой цвет. А вы у себя можете? Вы бы могли завести собаку или кошку. А вы у себя можете?   Водили бы в гости кого хотели, могли бы граммофон всю ночь крутить. Танцевать круглосуточно. Кто вам скажет?  Ну, побурчат соседи.  А в общежитии могут быть последствия, – Ольга улыбнулась, - поэтому вы ночью музыку не крутите и абы кого не водите. Соблюдаете правила

- А вы откуда знаете?

- А потому что мы живем по правилам. Все про всех знают. И люди стараются соблюдать правила.

- А я вот повешу картины приглашу вас на вернисаж. И никого спрашивать не буду?

- Ну меня то вы спросите приду я или нет? - усмехнулась Ольга

- Вас, само собой, спрошу.

- А я вам сейчас заранее отвечу, что вы насчет вернисажа поторопились. Есть правила.

- А чем я нарушу правила? Где в правилах написано, что я вас позвать в гости не могу?

 - Есть неписанные правила.
 
- Так вот считайте, что я вас заранее приглашаю. Вот только сделают мне рамки.

- А я вам заранее говорю, что не пойду. И не потому что не хочу.  Потому, что не пускают неписанные правила. Пусть неписанные. Но и вы, и я должны их соблюдать.
 
 - А давайте так. Я вставлю картины в рамки и позову вас не одну, а с дочкой. Придете?

 - Подумаю.

Когда к живущему в общежитии мужчине приходит женщина, никто не сомневается, зачем она пришла. А если приходят две женщины в разное время – Казанова. А если две женщины одновременно – извращенец. Но если придет женщина с ребенком, то тут никто ничего плохого не заподозрит.  Приглашать Ольгу с дочкой – это был бы первый шаг по течению ручья. Ольга посуровела, и, чтобы ее развлечь, я припомнил забавный случай.
 
- У нас в студенческой общаге висел листок из настенного японского календаря.  На картинке девушка в белом купальнике на фоне японского маленького пруда с тростником.  Как она к нам попала, не припомню. Сейчас таких календарей хватает. А тогда, всего четыре года назад – это была редкость. Такая редкость, что мы ее повесили на стену как картину. А парень из комнаты рядом, Роберт Лорьян, на эту картинку просто запал. Девушка была в белом купальном костюме. Так он купальник аккуратненько закрасил в цвет тела. И получилось, что девушка голая.


- И как отреагировала общественность? - спросила Ольга

- А никак. Тем, кто приходил, нравилось.

- И девушки приходили?

- И девушки. Только Полина, - она у нас была комсоргом, - Та сказала, что мы извращенцы. И что она поставит о нас вопрос на комсомольском собрании. Но так и не поставила. Думаю, она это для галочки сказала.  Вот и вся реакция. Так что эта японская девушка кочевала с нами из курса в курс из комнаты в комнату

- Ваш приятель, который купальник закрасил, – развратник. Судя по тому, чем он занимался.

 - А что это преступление?  Закрасил и закрасил. Не фальшивые рубли рисовать. Микеланджело тоже такое рисовал.


- Да-а, - протянула Ольга, - Представляю, просыпаетесь вы ночью, а перед вами вот такое.  «Не множеством картин старинных мастеров украсить я всегда желал свою обитель, чтоб суеверно им дивился посетитель, внимая важному сужденью знатоков.»  А кстати, почему вы спали на антресоли?

И я рассказал Ольге печальную историю своего изгнания. Я закончил тем, что теперь уж и не знаю, ездить ли мне в Одессу. И возможно мы перестанем встречаться в поезде.  Ольга помолчала.

- «Печальный Демон, дух изгнанья, блуждал под сводом голубым, и лучших дней воспоминанья чредой теснились перед ним.» Так что теперь?  Где будете спать?

- Не знаю. На антресолях душно. А как жара станет больше, так вообще Сахара.

 Ольга замолчала, глядя в окно.

- Если хотите я договорюсь со своей хозяйкой. Будете у нас ночевать. Во времянке, где я ночую. И мне веселее. Будем вместе на море ходить.

- А там место есть? –

Таким вопросом, с налетом сомнения, есть ли там мне место, я выстилал соломку на поле перспективы. А перспектива виделась заманчивой. Перспектива, о которой Ольга не сказала. Но тут и говорить не стоит. 

- Там времянка, халабуда. Одна комната. Но пристроено крыльцо с навесом. На крыльце большой стол. Мы там кушаем. На крыльце же холодильник. Телевизора у нас нет. Так что вечерами развлечений нет. Но мы так напляшемся, что не до телевизора. Я сплю на кровати. А дочка на раскладушке.  Но я могу взять дочку к себе. Кровать двуспальная. А вы тогда на раскладушке ляжете. Где двое там и трое, - она посмотрела на меня, -  Если, конечно, вас так устраивает.

- А вас так устраивает?

Она пожала плечами.

- Меня не больно стеснит. И мы с вами вполне устроимся и можем платить вскладчину.

- А хозяйка не будет против?

- А хозяйке никакой разницы. Я скажу ей что вы мой муж.

Я сомневался, что хозяйка этому поверит, считая, что рядом с Ольгой я – огурчик. На младшего брата - да, потяну.  Неужели Ольга этого не подозревает?

Интересно, почему Ольга не предположила назвать меня братом? Ей я в качестве мужа больше подхожу? Но даже если Ольга и видит, что не подходит мне в супруги, эти ее слова - шаг навстречу. И еще какой! Женщина предложила переночевать в одной с ней комнате и еще хозяйке назовет меня мужем.

-  Вот вы говорите, что есть неписанные правила поведения, - сказал я, - А на времянку они не распространяются?

- На времянку не распространяются. На то она и времянка – все временное. И жизнь там временная. Мы с мужем одно время жили во времянке. Снимали. Своего не было. А тут тоже – пляж, море, летний сезон, все временное. Зимой и забудете.

Итак, меня подвели к ручью. А ручей, как говорил Петя, должен привести… в данном случае не к озеру, а к морскому берегу.

Ее предложение я, конечно, обдумывал. И не мог сразу броситься в это море. Ребенок обязательно скажет бабушке, что я ночевал. А я с ее родителями на одном заводе работаю. Вижу их чуть не ежедневно. Как я буду им в глаза смотреть? На следующие выходные я снова поехал в Одессу. И снова в поезде сидел с Ольгой. Но когда мы в Одессе вышли на перрон, я сказал, что пойду к тете. Попробую переночевать на антресоли. Попробую, как с антресолями, а там видно будет.

- Ну как знаете, - невозмутимо произнесла Ольга, - На всякий случай я вам напишу адрес. Это дорога на Большой Фонтан. Я вам все запишу. И хозяйку предупрежу, если вы вдруг придете, а нас не будет, -  Она открыла сумку извлекла блокнот и ручку. Написала, вырвала листок и дала мне.

 Я опять использовал у тети выходные по полной. Так, что к поезду от солнца, моря, футбола был вымотан, как каторжанин. Мы, как обычно, встретились в поезде. Ольга даже не спросила, как мне спалось на антресолях.


Мне сделали рамки для рисунков. Нашим плотникам такое раз плюнуть. У нас в заводоуправлении чего только в рамках ни висело.  И портреты Ленина, и портреты Брежнева. И Политбюро.  И иконостас с фотографиями передовиков, и фотографии ветеранов, и фотографии рационализаторов. Рука набита. Заготовки есть. И лаковая темная рамка, и с позолотой и обычная светлой древесины.  Я попросил светлую. 

Мой сосед по комнате Гена Кузнецов инженер-электрик лет на восемь старше меня. Мужчина как мужчина. Обета безбрачия не давал. Но холостяковал. А уж ему бы пора жениться.  Работа у него была в бесконечных разъездах.  Мотался по подстанциям в маленьких молдавских городках. А вернувшись на побывку в общагу, развлекался тем, что вечерами в одиночку попивал.  Смотрел на пустую стенку и пил. Имелась у него знакомая бабуся, которая как многие в Молдавии, имевшие свои дома и хоть лозу винограда, давила вино. 

Я не мог понять, что Гену в такой кочевой жизни привлекает. Ни чашки своей, ни вилки. Вероятно, свободная разгульная жизнь была ему сладка.  А закончилась она тем, что Гена в своих разгулах подхватил триппер. Полотенца, простыни своей нет. сменные.  А триппер – свой, индивидуальный. И просто так его как полотенце в стирку не сдашь. Гена неожиданно резко перестал пить. Вечерами сидел трезвехонек. Как стеклышко, не ездил в командировки. Мне это было непривычно.  Но не только резкий перерыв в питье и в поездках, обратили на себя внимание, а сбой в настроении. То бывало, разбирал в журналах шахматные этюды, а сейчас лежит на койке и смотрит в потолок.  И наконец сказал, в чем дело. Очень коротко, поскольку даже не знал, от кого поймал. Успокоил, мне бояться нечего, это не заразно.

Я отнесся с пониманием. Эта опасность, как дамоклов меч, висела над каждым свободным мужчиной. И женатым тоже. И Гриша меня предупреждал, что при моем образе жизни, -  сунул вынул и пошел, - есть риск.


  Бог заодно с человеком создал болезни. Ангина или понос не меняют взгляда на жизнь. Ты в таком случае не проклинаешь бактерий, только себя, за беспечность. А вот венерическое заболевание меняет взгляд на жизнь.  У мужчины вырабатывается совсем другое отношение к женщинам. Ведь, вероятнее всего знала, что больна. А это уже уголовное преступление.  И вылечившись, Гена теперь в своих командировках «скромнее стал в своих желаньях», осмотрительнее. И если прежде он на любую женщину смотрел как на потенциальный объект приложения сил, то теперь, говорил, словно идет по минному полю.  Я, слава богу, не знал, такого ощущения.  Я в отличие от Гены жил оседло, женщин видел одних и тех же, был с ними знаком, и предметом моего интереса была очень далеко не каждая. Но если триппер не заразен, то ощущение опасности - заразно. Теперь и я вел себя осмотрительнее я теми девочками, с которыми знакомился благодаря патронажу Володи и Пети. При таком развороте самым безопасным вариантом представлялась Ольга. Но тут тоже предстояло быть терпеливым и аккуратным. Потому что можно одним неосторожным словом все испортить.
Отношение к женщинам у Гены изменилось, но страсть к вину не вытравишь. И как только он выздоровел, снова стал попивать.  И вот, вернувшись из очередной поездки, Гена увидел на стене рисунки. Я ему рассказал их историю. Когда же вечерами мой сосед, понемногу прихлебывая вино, хмелел, - рисунки заработали как возбудитель, - его заносило в эротические воспоминания. О бабах. Гена перечислял шалав, с которыми сводила судьба. Подробностей, как с ними знакомился, он не раскрывал. Вероятно, это было неважно. Главным предметом его воспоминаний всегда являлась грудь. Не глаза, не губы, не волосы, не плечи. Наверное, рисунки навевали.


 Всякий раз как идти в лабораторию, - а это два-три раза в неделю, - я обдумывал Ольгино предложение насчет времянки. Что я надумал она не спрашивала.  Но пока она оформляла бумаги, а я смотрел на нее, и рисовались мне картинки одна другой заманчивее. словно Гриша нашептывает в ухо.

 Но выйдя из лаборатории я думал: все-таки Ольга для меня слишком великовозрастная дама.  А потом цех захватывал меня в свои железные лапы, так что я забывал, как меня зовут.

 А я уже склонялся к времянке. И вот снова вечер пятницы, и я снова иду от вагона к вагону, ищу где сидит Ольга. Нашел. Но в этот раз кроме дочки рядом с ней сидела молоденькая девушка. Мне пришлось сесть на скамью, напротив. Оказалось, девушка - Олина младшая сестра. То, что у Ольги много сестер, я знал, но даже не задумывался, почему она ездит в Одессу на море только с дочкой, а не с кем-нибудь из сестер.

Сестра рушила Олино предложение переночевать. 

- Алла, -  представилась девушка. И с такой улыбкой, словно мы давно знакомы, добавила, - А про вас я много знаю.

 На мой удивленный взгляд откуда она обо мне знает, она ответила, что мол ничего удивительного: папа, мама, и две сестры со мной на одном заводе работают. Не захочешь - узнаешь. Все-таки я такому объяснению не поверил. На заводе много людей работает. Разве Алла про каждого знает? 

  Я и не спрашивал, а Алла стала рассказывать о себе. Закончила школу. Отмучалась.  Вот решила вырваться с сестрой на море в Одессу.  Посмотреть, что это за одесский отдых. А то была последний раз на море в Одессе после восьмого.

- Ну так после восьмого - это в позапрошлом году. Не так уж давно сказал я.

- Ну так тогда я была после восьмого. Не на что поглядеть. Не то что сейчас.

- А сейчас уже есть на что? - спросил я.

- А вы не находите? 
 
Я удивленно посмотрел на Олю. Она улыбнулась краями губ вот такая у меня бойкая сестренка.

- Так вы находите?  спросила Алла.

- Нахожу, - сказал я.

- Ну вот десятый класс за плечами. Теперь можно съездить на море не только людей посмотреть, но и себя показать,
   Алла провела рукой по своим пшеничным волосам. Беспроигрышное движение. И если волосы красивые это подчеркивает красоту волос, а также поскольку на ней открытый сарафан, красиво смотрится рука, и грудь красиво смотрится. Но этого показалось ей мало. она оправила сарафан на ногах, совсем короткий, чтобы и под ним было видно очертание бедер.

- А почему раньше не ездила?  Уже средина лета, - спросил я   

 - А раньше я терпела мучения. С утра в субботу был репетитор по физике-математике.  Поэтому не могла с Олей ездить, ездила с родителями, на папиных «Жигулях» на лиманы к тете Гале. А на лиманах скучища.

- Так ты в институт не собираешься?

- Я что похожа на сумасшедшую?

- Похожа. Сумасшедшие после школы больше не учатся. А зачем тогда репетитор? Репетитор для того, чтобы в и институт поступать.

- Ну спасибочки, сказанули. Я по-вашему похожа на сумасшедшую. Нет, мне репетитор, чтобы школу кончить.

 - Так школу заканчивают в мае.

- Не все.

- Ну, я таких подробностей не знаю, - сказал я, -  Я из тех, кто школы закончил обычным образом

- Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой. Братский союз и свобода. Вот наш девиз боевой. Вот теперь у меня свобода.  Аттестат в кармане.  Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил, черные дни миновали, час искупленья пробил. Свобода!

- ну и что тебе с этой свободой делать?

- Как что наслаждаться?  Дышать полной грудью. Вы вот можете дышать полной грудью?

- Свобода - это осознанная необходимость, - сказал я.

- Какой вы скучный. А Оля о вас так хорошо отзывалась. Говорила, что вы умный, театр любите, живопись, - Алла заметила мое удивление и добавила, -    Вот нужно было бы вас и взять в репетиторы. Молодой, красивый. А то у меня была старая мегера. Софья Иосифовна. Вы бы пошли ко мне в репетиторы? Я бы хорошо платила.

- Мамиными деньгами?

- Своим уважением и любовью.

- Я этим не занимался. Не пробовал.

- А Оля говорит, что у вас младшая сестра. Вы ей не помогали задачи решать?
- Так вот, кстати моя младшая сестра чуть-чуть старше тебя. так она училась сама и так, что любого по любому предмету за пояс заткнет.

- Ну, вообразите, что я ваша младшая сестра и решила поступать в институт. Вы бы взялись меня подготовить?

- И вообразить не могу, - сказал я, -    И у меня свои заботы.  По субботам в Одессу езжу.

- То есть вы, заявляете, что Олю мне предпочитаете?  - я не ждал такого заключения, сначала удивленно посмотрел на Аллу, потом на Олю. Оля еле сдерживалась от смеха.  А если я все-таки захочу в институт поступать. Вы бы пошли меня подготовить?

- Сначала нужно захотеть, а не ля-ля справлять.  А потом видно будет.

- А мне уже хочется. И хочется, и колется, и мама не велит, – засмеялась Алла. И моя соседка, по скамейке, женщина средних лет осудительно покачала головой и сказала: Ну и ну.
 

- А вот вы в институт поступали, - сказала Алла, - Вам родители нанимали репетитора?

- Не нанимали. Но я сам интересовался дополнительными задачами. Ходил в библиотеку журналы читал по физике.

- А разве такие есть?

- Есть конечно, - я, наверное, так был ошарашен ее невежеством, что она сказала.

- Вот и мама говорит, что вы умный.

 И Оля, и ее мама – там по мне целый совет в Филях.

- А кроме мамы еще кто?  - я думал, скажет, что отец. Я все-таки с ним работаю. Его мнение меня интересовало.

- Мама и Оля.

- Но погоди, - сказал я, - Уж кто умный, так это твой папа.

- Папа? – ее взгляд явил такое удивление, словно я вдруг вытащил живого зайца из кармана.

- А ты что не знаешь? Он почетный рационализатор.

-  Вот уж не знала. Рационализаторы – это скучно.  А Оля у нас поэзию любит.

- А ты что любишь?

- Пирожные.
 
 Я перестал ее спрашивать. серьезного ответа не дождешься. Я молча смотрел то на Олю, то на Аллу. Сестры были немного похожи. Моим сравнениям мешала разница в возрасте. Алла крупнее, выше ростом, с пшеничными волосами. А Ольга потемнее. Хотя, возможно, Ольга волосы красит. И все же, вероятно, Ольга в ее годы была посимпатичнее. Но какой она была в те годы, роли нынче не играет.

Мой друг хирург-Гриша говорил, что женщину хотят за то, что в ней есть здесь и сейчас, а не за то, что было. И в этом у мужчины есть преимущества. Потому что мужчин любят за ум. А ум с годами только прибавляется. Должен по крайней мере. А женщин любят за красоту.  А красота - вянет. И если его жена была красавицей когда-то, то он ее за прошлую красоту сейчас ее любить не обязан.

Так если Гриша, как-никак муж говорит, что он свою жену за прошлую красоту любить не обязан, то может ли прошлая красота Ольги Ивановны повлиять на меня, не видевшего ее молодой?  Мне казалось, что Алла чувствовала, что Ольга, была в молодости поинтереснее ее. И соревновалась с фантомом, призраком прошедшей красоты своей сестры. Но Алла выигрывала за счет молодости. Молодость всегда побеждает.  Все в ней играло: кожа гладкая, губы сочные, глаза веселые, задорные. Даже платье она носила куда короче, чем сестра. Наверное, считая, что ей есть что показать.


- в общем так, - прервала молчание Алла, - Я решила: буду на следующий год поступать в институт. Как мама хотела.  но сама я не потяну. А вот если вы пойдете репетитором, то другое дело.  пойдете? И вам приработок. А то сколько инженеру платят.

- А чтобы самой подготовиться?
 
- Вы прямо, как моя мама.  Нужно же и отдохнуть.  Только-только тяжелая полоса жизни прошла. И снова за учебу?  А жить когда. Вся жизнь впереди, - тут она посмотрела на меня с плутовским вызовом и добавила, - Разденься и жди!
 
Да, язык без костей. Видит меня всего две минуты.  Брякнула и поигрывает глазками.  Ждет, как я отреагирую. Я молчал. Зато тетка, которая сидела рядом со мной, в знак недовольства демонстративно поджала ноги, поджала губы и покачала головой.  Алла заметила и с усмешкой напела, глядя на тетку.

 - По заказам зрителей: Сегодня любовь прошла стороной, а завтра, а завтра ты встретишься с ней. Не надо печалиться — вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди — надейся и жди!



Рисунки в моей комнате висели уже пару недель, когда занесло соседа Вовку. Увидев новоприобретение, тот обалдел.

- Это откуда такое? Лувр ограбил?

- Мой знакомый подарил. Это его личные работы, - ответ мой уже был обкатан, точен и короток, как шпионская легенда.

- Ничего себе. А бабенка, между прочим, отпад. Если знакомый подарил, ты знаешь эту, кого он рисовал?

- Ну, знаю.

- Познакомил бы

- Зачем?



- Если она дает себя рисовать голой, там и все остальное обычно прилагается.

- Она замужем и работает завучем в школе, - сказал я.

-  Заву -у-учем? При таких сиськах? Обалдеть!  Чему же она учит?

- Математике.

 - Обалдеть! У нее сиськи как параболы.  Я представляю, как там ее ученики.  А говорил у него баб приличных нет. Ты хоть скажи, в какой она школе преподает. Пойду полюбуюсь.

- Она живет в Одессе.

- Ну у тебя и повороты. Все крутые бабы – иногородние.  Киев, Одесса так пролетел.  А тут ты говорят к Ольге Ивановне клеишься. Так она крыса лабораторная. 

Вовка ушел. Через пару часов пришел на экскурсию Вовкин сосед Петя. Уже проинструктированный Вовкой. Петя, хоть и романтик, вдруг подошел к рисункам с утилитарной стороны. Заметил, что у Ольги из лаборатории буфера должно быть не хуже. И произнеся это, вопросительно посмотрел на меня. 

Я понял, что слухи о моем производственном романе превратились в эпос, в который каждый желающий может вписать свою строку.  Я стал уверять Петю, с расчетом, что он передаст по цепочке, что с Ольгой у меня ничего нет. А просто так оказалось, что я ей попутчик. Я по выходным езжу в Одессу и она. Так что, не знаю, какие там у нее буфера. Петя усмехнулся.

- А Зика говорит, что ты там уже все проборонил.

Зикой звали довольно симпатичную девушку Люду Зинченко, работавшую с Петей в одном отделе. Тоже молодой специалист, но после техникума. Когда я появился на заводе, она, уже пару лет работала. Была года на два моложе меня. К моему появлению на заводе она почему-то оставалась не востребована. И вероятно, посчитала, что меня, новенького, стоит рассматривать как кандидатуру. Впрочем, об этом могу только гадать. Но я как-то ее как кандидатуру не рассматривал.  И она вскоре нашла себе другого.

Но заводские слухи мимо Зики не проходили. Все это значило, что моя личная жизнь лежит на тарелке, как котлета на раздаче в заводской столовой. Любой желающий может не только разглядывать, а еще и посоветовать, какой приправы стоит подсыпать. 


Наш завод производил изделия под ключ. Готовую продукцию красили у нас же на покрасочном участке. Работа не тяжелая, но вредная. А работали там только женщины, даже женщины молодые. Выгода для них в том, когда нет поступлений готовой продукции - красить нечего. Вот и перерыв. И тогда малярши выходили из своего участка, пропахшего растворителями, от которых кони дохнут, на пленэр, а точнее, в проход между их участком и нашим сборочным цехом. В этом узком проходе стояли несколько лавочек. Специально плотники сделали для малярш.   Оба торца проход имели двери. И когда двери открыты, получалась свистулька. Заходил свежий воздух. Что собственно маляршам и было нужно.  они сидели на лавочках в закрытых под горло измазанных красками и воняющих комбинезонах, в косынках, чтобы не пропитывались запахом волосы, и дышали свежим воздухом этого прохода. Так эта процедура у них и называлась: подышать воздухом заднего прохода.

 По проходу бесконечно туда-сюда сновали работники. И даже если закроешь глаза, то можно определить: если слышен девичий щебет и смех, значит мимо идет молодой мужчина.   И я ходил этим путем. И меня они окликали. И вот иду я, и меня окликают.

- Ну как там ваши картинки?

Девушки прыснули. Рабочий коллектив не обманешь.

Недели через три меня навестила Мария Васильевна, комендантша нашего общежития.   Никогда за почти два года она не заходила к нам в комнату. А чего ей заходить? Вели мы себя, - что Гена, что я, -  вполне пристойно.  Возможно ее как комендантшу, известили про Генин триппер. Но я не слышал, чтобы она что-то сказала по этому поводу. 

И вот она пришла ко мне в комнату и сказала, что до нее дошли сведения, что у меня на стенах вывешено нечто. И она должна посмотреть это нечто. Мне осталось молча указать рукой. Рассматривала она внимательно. А я в это время напряженно следил за ее реакцией.  От ее суда, суда комендантши, зависело, висеть на стенке картинам или нет. И не только судьба рисунков. Занесет она меня в черные списки или нет?  Я при заселении подписал бумагу-договор, в котором говорилось, что, если я буду нарушать законы общежития, меня выселят. А кто ее, комендантшу, знает, что она насчет рисунков подумает.

Смотрел я на нее и подумал: моя судьба в руках женщины, молодой женщины, которую я по сути вовсе не знаю. то есть, она как комендантше положено при необходимости знает обо мне все: где и когда родился, где учился. Какое семейное положение, какая профессия. а кроме того она знает, что обо мне говорят. Я же не знаю о ней ровным счетом ничего, и уж точно не знаю, как она смотрит на такую живопись.
Но теперь глядя на нее, я вдруг подумал, что у нее была похожая на Ольгину судьба.  Они примерно одного возраста. Обе – матери-одиночки.  У Ольги хотя бы была своя квартира. А Мария Васильевна жила с дочкой, примерно ровесницей дочке Ольги, в нашей же общаге. Не лучшее место для молодой женщины с маленькой дочкой. А другого, вероятно, нет. И   почему-то она не устраивалась, например, той же маляршей. А пошла в комендантши. Да еще в мужскую общагу. В логово к зверю. Хорошо, что характер у нее командирский. Взгляд неприступный, холодный, повелительный, словно где-то у ее бедра болтается кольт. А между тем она большеглазая, чернобровая, миловидная. Такими часто на лубочных плакатах изображали молодых украинок и молдаванок. Рослая, не толстая, но крупными формами. Тоже может попозировать. Вероятно, сводила мужиков с ума. Вероятно, и сейчас сводит. Как она решала вопросы личной жизни, живя в мужской общаге? Я об этом никогда не задумывался.  Об этом между мной и соседями даже разговоров не заходило. Этот вопрос встал передо мной только сейчас, когда она рассматривала Абрамовы рисунки, а я тем временем рассматривал ее.   Меня спасало то, что на обоих рисунках молодая Адель была изображена по пояс.


- Откуда шедевры? – спросила она, - Понятно было, что не из магазина и не из художественного салона.

- Из лесу, вестимо. Знакомый рисует. А я развесил. Это он мне подарил.

- С какой стати?

- Да просто так.
 
- Просто так в наше время копейку не подарят. А тут рисунок, - я немного сник, ну, не мог же я признаться, что украл, - Значит, ты знаком с художником? Я всю эту местную шушеру знаю. Но у этого почерк незнакомый. Что за фрукт?

Раз подарил знакомый – художник, значит я мог примазаться к творческой среде. Но откуда вот комендантше знать художников? Тем более, различать их почерк. Я честно доложил, что это работы соседа моей одесской тети, и что он уже далеко не юн.

- Оно и видно, что рисовал давно, - сказала она, -  А как фамилия? Не Сычев, случаем?

- Поляков.

-  Не знаю. Он член союза?

- Какого союза?

- Художников. Он занимается этим? Зарабатывает?

- Нет, он, кажется, завхозом где-то работает.

- Дурак, закопал талант.

И Мария Васильевна ушла. Я вздохнул с облегчением. Не прозвучало команды немедленно снять. И на том спасибо. Рисунки остались на стене. Я вспомнил, что обещал Ольге пригласить ее посмотреть картины. Но помнил и то, что она ответила. Что она еще десть раз подумает прежде, чем посещать мужское общежитие. Но… раз Мария Васильевна, самый важный ценитель, не заставила снять, значит дает добро. Так Ольге и скажу, что даже комендантша не увидела криминала, а потому в вернисаже ничего преступного нет.
 
Но я понимал, что, когда Ольга говорила, что десять раз подумает, конечно, девять раз подумает о своей репутации, и раз о моей. Так звать ее или не звать?  Однако, подумал я, спрос не бьет в нос. Позову снова. Путь приходит с дочкой, если что.  А дальше мяч на ее стороне.

Вот уж говорят, что имеешь не хранишь, потерявши плачешь. Имел я предложение от Ольги насчет времянки, тянул кота за хвост. А теперь мое место заняла Алла. Она, как собака на сене. не всегда ездила с Ольгой. Но когда я сказал Ольге что мои отношения с тетиным мужем не безоблачны, и я не могу безвылазно сидеть на антресолях, то Ольга сказала, что   даже когда Алла не поехала с ней, может приехать и более поздним поездом. А то и автобусом прямо под ночь. Алле Одесса понравилась. Так что после такого объяснения я не смел теперь даже заикнуться о времянке, заветном таинственном месте, где строгие правила тают, как очертания предметов в темноте.  Мне путь к нарушению правил был закрыт.

Прошел месяц с небольшим. Я шел мимо лавочки с маляршами. И услышал.

- Молодой человек, не проходите мимо   
 
Я повернул голову. Среди девушек на скамейке в комбинезоне, косынке сдвинутом на лоб респираторе сидела Алла Шмаль. Она встала, подошла ко мне, и так по-свойски положила руку мне на плечо, что я машинально сделал полшага назад.

- Так ты что, выбрала покрасочный? -  спросил я, - Дочке Шмаля ничего лучше не нашлось?

- Лучше не нашлось.  Папа не захотел за меня слово замолвить.   Директором не взяли.   Даже секретаршей не берут. Чем я им не подхожу? Сиськами не вышла?

Тут я подумал, что, когда она сидела в электричке напротив меня, детально осмотрел ее ноги, а вот на сиськи как-то не обратил внимания. А раз не обратил, значит ничего выдающегося там не выдавалось. Тем более сейчас Алла была в комбинезоне. Вот с Ольгой – будь она и в комбинезоне, не ошибешься.

- А на покрасочном работа вредная. - сказал я, - Потом я легкими могут быть проблемы.

- Ничего. Нас респираторы предохраняют. И молоко выдают. Выдюжим. Не навечно. Ольга тут пять лет отбарабанила. И ничего. Некоторые на нее и сейчас засматриваются. 

- Засматриваются? А я вот ее видел как-то в поликлинике…

- И врачи засматриваются, не только заводской контингент, - смеясь перебила Алла

- А ты почем знаешь?

 - А я все знаю.

- Ну если ты все знаешь, я ее встретил в поликлинике потому, что у нее какие-то проблемы с дыхалкой. Очень возможно, что от тех красок. Ты тоже так хочешь?

- А вы чего в поликлинике делали. Какие проблемы?

- Спортивная травма.

- Это плохо, -  печально произнесла она, - Мама говорит, что у спортсменов первая травма – это травма головы. А вот вас она хвалила. Говорила, что вы умный. Разве так бывает: умный и спортсмен? У меня один знакомый велосипедом занимается. Только про велосипед и может говорить. Я попросила на велосипед подсадить, - она замолчала на минуту и усмехнулась, - И смех, и грех. Он меня усаживал – боялся не за меня, а что я ему велосипед поломаю. А ко мне прикоснуться боялся! Кстати, велосипед женщинам противопоказан, - она лукаво улыбнулась, шагнула ближе и сказала на ухо, - Седло возбуждает.

-  Ну хорошо, - я сменил тему, - Спорт тебе кажется бякой, поступать в институт ты не хочешь. А чего ты хочешь?

И Алла выпрямилась, как часовой у знамени, и громко, по - пионерки отчеканила:

- Я хочу любви, большой и красивой, -  И девчонки на лавочке загоготали.


 В середине августа, моя поездка в Одессу сорвалась. Нас от завода отправили в субботу на помощь колхозу. Яблоки пропадают, собирать некому. Помогать колхозу я не хотел. Но куда денешься? Я итээровец.  Уже получил продвижение из мастеров в старшие мастера. Станут потом коситься.  Да и в колхозе можно набрать себе авоську яблок. Я зашел в лабораторию и предупредил Ольгу, что в эти выходные не поеду. Она сказала, что ей ребенок важнее колхоза. То есть, она в колхоз не поедет.

Утром у завода собрались энтузиасты, почти поголовно женщины. И Алла пришла. Подошла ко мне и объяснила, что от Оли услышала, что я поеду в колхоз.

- Ну и что?

- А то. мне Оля сказала, что в колхоз на яблоки едут в основном женщины. И в основном разведенки, и увидев мое удивление, добавила, - На них не написано. В момент на себя натянут. Оля говорила пока доедут так об мужиков потрутся, что уж сразу под яблоней и готовы согрешить. Олин муж ездил. Вот и доездился. А я Оле сказала, что поеду посмотрю, как ты там себя ведешь. Вместо пляжа.  Учти пляжем пожертвовала. И ближе познакомимся.

Близости развивалась стремительно. Везли нас двумя грузовыми машинами, на которых, в качестве сидений, между бортами уложены толстые доски. Людей пришло много. Сидели впритирку.  В тесноте да не в обиде. Алла села рядом со мной. 

- Скажи, на кой душиться, отправляясь в колхоз? – спросил я.

- А это чтобы ты лучше чуял мой дух, - уже перешла на ты.

 Машина тронулась. Женщины затянули украинские песни. На ухабах трясло. Я не привык к таким дорогам.

- Ого! - сказал я после особенно сильного подбрасывания - Так и из кузова выкинет.

- А ты за меня держись, - сказала Алла.

- А тебя саму не выкинет?

- Женщину не выкинет. У женщины низко центр тяжести. Ниже края бортов, - и она показала, где у нее, по ее мнению, центр тяжести, -  Под юбкой, - мужчина за этот центр тяжести и должен держаться. Особенно, когда подбрасывает.   

- Это тебе репетитор рассказала про центр тяжести.

- Куда ей. Она про свой центр тяжести забыла.  Вот если бы ты был моим репетитором, я бы много чего узнала. Да и тебе бы как учителю было бы приятно, когда его ученик прогрессирует.

 Алла сначала держалась за мою руку, потом обняла меня рукой за талию, потом положила мне руку на плечи. Я не возражал. Утро было прохладным, ветерок во время езды остужал. Так что мне от ее прикосновений было теплее. Алла старательно выводила: «Иванко, ты Иванко, сорочка вышиванка». И немного поглаживала меня по плечу. Но я понимал, что так спекусь. Сзади нас сидели женщины. И, судя по Аллиным словам, заинтересованные интимными вопросами женщины. И они за Аллиными руками наблюдали, как зрители за иллюзионистом. Отодвинуться я не мог. Сидели плотно. И подумал я, что напрасно вел с ней долгие разговоры в поезде, старался показаться умным.  Стараться казаться умным женщине? Только умной женщине.  Вот что значит, сразу не отсечешь, пышным цветом пойдет расти. Я повернулся и сказал ей прямо в ухо.

  - Только без рук!

 - Это тренировка перед сбором яблок. С больными руками нечего и яблоки собирать.

- Люди вокруг.

 - Ну и чихать! Ведешь себя как архиерей на приеме, -  сказала она прямо в ухо.

- О, ты с архиереями знакома?

-

- Еще и как. А ты ведешь себя, как дурак.

Чего ей надо?  Так она меня проверяет? Я молчал, а Алла подхватила песню, «Люблю я твою вроду. Люблю дивитися, як ты идешь по воду». 


Сад оказался бескрайним. У яблонь уже стояли лестницы и оцинкованные ведра. Работать лучше парами. Ведро на крючке в виде доллара цепляется за ветку. Один на лестнице собирает в ведро яблоки, подает полное ведро стоящему на земле. Тот взамен подает пустое ведро, а полное ведро относит к месту, где стоят ящики, перекладывает яблоки в ящики и возвращается с пустым ведром.  Пары формировались спонтанно. Но Алла Шмаль зацепила меня цепко.

- Ты со мной.

- Нам татарам все равно, -  пожал я плечами.

- А нам немцам не все равно. И учти, что немцу забава, то русскому смерть.

- Как раз наоборот.

- Это вы так считаете, что наоборот. А немцы считают именно так.

Ну Алла так Алла. Она залезла на лестницу.

- Под юбку не заглядывать!

- Оно мне надо.

- Вам никому не надо, а потом и дети.

- Что же ты взяла в сад такое платье?

- А чтобы ты лучше видел меня, - сказала она тоном Серого Волка. Платье на ней было коротюсенькое. И когда она тянулась вверх за яблоком, платье задиралось очень провокационно.

 Ее ноги я уже и прежде достаточно изучил в поезде. Но тогда она сидела. Филейные части бедер провисали. И я мог только констатировать, что с годами они разойдутся, оплыв жирком, и начнут провисать еще больше. А сейчас она стояла на лестнице и каждый раз, когда она тянулась, особенно вверх, за очередным яблоком, мышцы ее понемногу играли. Какие девичьи ноги я повидал на своем коротком веку? Ноги девушек на стадионе. Бегуний, прыгуний, метательниц. Ноги жилистые, тренированные. Но эпоха созерцания таких ног канула. Алла вряд ли знала, где в городе стадион.

С одной установки лестницы набралось несколько ведер и нужно было переставить лестницу в другое место.

- Устанавливай хорошо, чтобы я не навернулась, - командовала Алла.

Я мало того, что установил, сам залез на три ступеньки, проверяя надежность. Все было нормально. Но Алла, едва ступив на ступеньку, заявила, что лестница шатается

 - Как шатается?

- Ты на земле, - заявила она, -  Вот тебе и не шатается. А мне шатается, - она снова стала на ступеньку, стала двигать бедрами и расшатывать, и, словно потеряла баланс и вот-вот упадет, оперлась рукой о мое плечо. Я автоматом придержал ее за руку. Но она как-то так по-змеиному извернулась, что в мгновение оказалась ко мне спиной, а под своей ладонью я почувствовал ее грудь. Мою ладонь тут же накрыла ее ладонь. И она, удерживая в таком положении мою руку, замерла, немного покачивалась, как бы давая мне понять, что попробуй я расцепиться, и она рухнет.

- А приятно. Так бы и стоять, и стоять, - притворно млеющим голосом промурлыкала она. 

Я ее мурлыканьям не поверил. Даже если ей приятно, про такое нормальные девушки молчат. Ею движет что-то другое. Но что? Алла передернула плечами и сказала, 

- Мгновенье счастья быстротечно. 

В этом я был с ней почти согласен. Быстротечно не только мгновенье счастья, но и мгновенье наслаждения. Потому что счастья я не испытывал. Но приятное ощущение – несомненно. А долго стоять в колхозном саду в позе, ничего общего не имеющей со сбором фруктов, невозможно. Алла повернулась. Оказалась лицом ко мне, обвила мне шею руками, улыбалась, как дьявол, обвивший ветви райского древа.  Но я студентом имел опыт сбора картошки на полях Подмосковья. Так что по части искушений на природе, познания добра и зла прошел школу.

Молчание продолжалось недолго. Того что Алла сказала следом, я не ждал.

- Зачем тебе Олька?  Она старая. Кругом молодых полно.

И теперь она смотрела без улыбки, если, не ожидая ответа, то ловя мою реакцию. И как мне на это реагировать? Алла, не отпуская рук шагнула вниз с лестницы. Она на полголовы ниже меня, стояла на цыпочках и почти впритирку. Ну, как родная. И я снова видел ее смеющиеся зовущие глаза. То, что все это, включая мое смущение, ее забавляет, - никаких сомнений.  Я понял: сейчас, согласно ее логике, - и моей тоже, - должен последовать поцелуй.

Согласно обычной логике вещей: молодая пара, сад, легкий теплый ветерок, игра света и тени, аромат природы.  Я никогда не был противником того, что естественно и логично. Гони природу в дверь – она потянет тебя на природу. А на природе природа человеческая говорит сама за себя.

Когда мы в общаге на дни рождения танцевали в темноте медленное танго, я мог даже в относительной темноте определить по глазам, последует поцелуй или нет. Причем решала всегда, быть или не быть, она, а не я. Но там - другое дело.  На то и нежная музыка, танцы, вино, расслабон. Тот поцелуй ровно ничего не значил. Там люди собрались именно для этого. А если бы поцелуй что-то и значил? Могло такое быть?  Были две такие, которых поцелуешь, и они что-то вообразят. Недоцеловали их еще в школе. Но те две – одна на первом курсе, вторая - на втором.  Они быстро переучились. Прошли практику.  Так что поцелуй на танцах в общаге, и не только поцелуй, ничего не гарантировал.

А тут в саду другая обстановка. Люди собрались совершенно для других целей. Вот если бы мы были тут одни, или собирай мы яблоки ночью, закончить поцелуем было бы нормально.  Но мы на субботнике.  Коллективный труд на благо родины должен облагораживать, а не совращать. Кругом серьезные люди, коллеги, женщины, интересующиеся этим вопросом. А рекламы на весь завод мне не хотелось. Искал опору в классике:

-  Как там у Пушкина Татьяна говорит Онегину, Татьяна говорит: «Не потому ль что мой позор теперь бы всеми был замечен, и мог бы в обществе принесть вам соблазнительную честь?»

- Позор? Да-а понимаю, что тебе с Ольгой лучше. Она тоже все стихи знает. Сядете вдвоем у окошка: ах Татьяна, ах Онегин!

- Ну вот, ты сама приходишь к выводу, - сказал я

- А что же ты тогда менжуешься, ни туда, ни сюда?

- А тебе то что? Это чужие вопросы. Тебя не касаются.

 - Как это чужие? Она моя сестра. А я тебе скажу почему ты не мычишь, не телишься. Потому что она для тебя старая.

 - Подходящая тема для субботника, - сказал я

И что мне ей было ответить? Она ведь по сути попала в яблочко. Именно это меня сдерживало. Но удивительно, что Алла, знала все тонкости. Догадалась? Вероятно, Ольга, опытная и умная, тоже понимала, что меня сдерживает. С той только разницей, что у Пушкина огласки боялась Татьяна, - она была замужем за генералом, - а тут чтобы народ смотрел на наши с Аллой обнимашки, не хотелось мне. Просто потому что мне казалось, это непорядочно по отношению к Ольге.  И потом, стоит ли верить Алле? Ее напор смахивал на проверку, на заранее продуманную шахматную партию. Может быть это Алла делает не ради симпатии ко мне, а, чтобы поддеть сестру? Кто их знает, какие у них отношения.  Но в любом случае, все это явно бы Ольге не понравилось. И хоть стоящие у других яблонь, были заняты общественно-полезным трудом и смотрели на ветки яблонь, но отвлекающихся от труда на постороннее, могли засечь мгновенно.

А пасторальная картинка вводила в великий искус. Просто получить удовольствие от того, что нахождение тут не прошло даром. Отметился. Есть такие граждане, у которых, попади они только в необычные, примечательные места природы, возникает неистребимая тяга отметиться. Написать на стене или вырезать на лавочке: «Тут был Вася!!»   Самое странное, что у иных возникает желание отметиться на стенах туалета. «В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке». Но у меня никогда желания так запечатлеть свое присутствие не возникало. И тут еще вопрос, чем писать. не всяким напишешь на стене, тем более, на кафеле туалета.  Ну а что касается отметиться поцелуем, так тут нужно еще кого целовать. Некоторые особо экзальтированные целуют не людей. Одни религиозные фанатики целуют Стену Плача. Другие ступени мечети, третьи религиозные реликвии, четвертые целуют Библию, пятые свитки Торы, шестые – знамена. Но это все предметы Наш Леонид Ильич целовал многих иностранных лидеров, в основном мужчин, но не обошел и Индиру Ганди.  А я не религиозный фанат и не генсек.  Алла -девушка соблазнительная. Но есть правила. 

Но тут не Стана Плача и не мечеть, яблоневый сад, легкий теплый ветерок, приятная молодая девушка в легком платье, стоящая в обнимку и явно расположенная к нежности. При таких обстоятельствах желание отметиться поцелуем вполне естественно.  Тем более, вокруг такая райская лепота, просторный яблоневый сад, ароматные сочные красно-желтые яблоки, словно маленькие июльские солнца висят над головой, солнечные лучи играют на их лаковых боках. И эти же солнечные лучи, проходя сквозь листву, колышущуюся от слабого ветерка, расписывают все вокруг, как на картинах импрессионистов, постоянно перемежающимися пятнами света и тени.  Плюс свежий ветерок. И ко всему этому девушка, пышущая свежестью, так и просящаяся в рот, как ароматное яблоко.

Мне пришлось, наступив на горло собственной песне, самому снять ее руки и назидательно произнести:

- Ольга Ивановна тут ни при чем. Давай оставим ее в покое.

- Вот это ты точно сказал. Давай оставим ее в покое. Поговорим о нас.

- О ком?

- О тебе и мне, - она с дразнящей усмешкой посмотрела на меня.

- О тебе и мне?  Мы с тобой сколько знакомы? Да раза поговорили.

- Можем и больше. Что мешает? Олька?

- Я же тебе сказал, что Ольга тут ни при чем.

- Ну тогда в чем дело. Ты, что не веришь в любовь с первого взгляда?

- Это сказка для маленьких детей. А не велика ли у нас разница в возрасте. Тебе сколько?

- Самый раз для тебя.

- Подобных тебе вчерашних школьниц, которых всем премудростям надо учить параллельно с начерталкой, я на первом курсе оставил. Они только в моей памяти. И то, память не самая радужная, - сурово проговорил я, - Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман. А если у тебя они не исчезли, то забавляйся с теми, у кого они еще в голове.

- А у тебя что в голове? Олька? Бред какой. Мужчина должен быть старше женщины.

- Но не настолько. Мне двадцать четыре, - произнес я, словно стоял над собственным гробом -  И что мне с тобой делать? За ручку ходить?

 Она кисло скривила мину.

- Это кто мне говорит?  А у самого картинки с голыми бабами висят. Достал своими моралями. Давай работать.

И она взяла яблоко и с хрустом надкусила.

 Засекли нас? Доложили ли Ольге о сборе яблок? Что ей сказала Алла? Я мог судить только по реакции Ольги. Но никакой реакции не последовало.  Мы с ней еще пару выходных в конец лета и пару начала сентября ездили в Одессу. Настроение у нее было обычным. А Алла не ездила. И Ольга сказала, что у той какие-то своих дела.

 Вот и яблоки потихоньку отошли, и груши, и сливы. Уже не продавался около проходной завода прямо из цистерны на колесах, как в России продают квас, прекрасный напиток муст. И купальный сезон отошел. И бабье лето прошло. И деревья потеряли листву. И зарядили дожди. В Одессу я теперь не ездил. Ночи пошли прохладные. На антресоли, без отопления, постынешь. А Ольге в Одессе теперь делать было вовсе нечего.  Но мы виделись как обычно в лаборатории.  Два –три раза в неделю. Недолгий спокойный дружеский разговор. Ольга оставалась ко мне все так же доброжелательна. И я к ней. Но не более того.  Этого достаточно?  Добрые спокойные производственные отношения.  Но Гриша считал, настаивал, что этого явно недостаточно.

-   Что ты ждешь? Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Я бы тебе даже свечку подержал. Устроил бы вам свидание в поликлинике. Но увы я не всесилен.  В поликлинику больного затянуть не могу. Больница – другое дело. Там вариантов!  А как ее в поликлинику затянешь? Руки –ноги она не ломает. Вот если ты ей чего-нибудь поломаешь и приведешь, тогда другое дело. Но зачем она тебе хромая?

А я, вспоминая Гришины слова, взвешивал. Будь Ольга беззаботной хохотушкой, смотрелась бы моложе. А она серьезна, как женщина пожившая и много чего понимающая. Даже стихи помнящая на память.  А в женщине серьезность и поэзия наизусть, как морщинки. Признак зрелости. Зато Алла молода, весела, не очень грамотна, и этим не тяготится, и чересчур резва.  Подобна ребенку, считающему, что незнание и тяга к утехам плоти – не грех.   Вот и думай, в какую сторону повернуть коня: к серьезной Ольге или несерьезной Алле. С Ольгой я до сих пор на вы, а Алла уже со мной по-свойски.  Опять-таки, думал я, это я только воображаю, что подо мной действительно конь, которого можно повернуть. На самом деле, возможно это детская палочка с головой лошадки, которая скачет в никуда. 



Вероятно, я что-то оценил неверно.  Алла после сбора яблок в мою сторону не глядела, с нами в Одессу не ездила. Говорили, нашла себе кавалера. Из первого механического. Молоденького, как и она. Вот и цена всем ее словам. И это лишний раз доказывало, что поспешишь - людей насмешишь. Хватает девушек - Вовкиных знакомых. Но с ними все изначала бесперспективно.  С другой стороны, как только я проходил мимо малярской лавочки, так слышался задорный женский голос

- Молодой человек, не проходите мимо. У нас тут широкий выбор.

Осенью Ольга снова заговорила о театре. Сказала, что приехала хорошая труппа из Ленинграда. Если я согласен, она купит билеты. Встретимся у театра.

Я был согласен. В этот раз согласен совершенно и безоговорочно.  Если уж боронить почву интима, то с Ольгой.  Пусть она старше. Но Гриша прав. А с ее жизненным опытом, она более предсказуема, чем Алла. И если в этот раз я провожу ее до ее двери, и она скажет, что отвела дочку родителям... Нет, я сам спрошу не отвела ли она дочку родителям?

Но у театра меня ждала Алла. Сказала, что Ольга приболела и отдала билеты ей. Это сговор или случайность? А эта уж точно завтра раззвонит. Но что мне теперь отказываться из-за этого? Алла так Алла. Просто нужно держаться от нее на невинном расстоянии. Мой интерес – исключительно па-де-де.

Теперь мне вышел случай оценить Аллу в вечернем платье. Вечернее, на выход – это предполагается, что оно длинное, зато с декольте. То есть, закрываем ноги и оголяем грудь. Но Алла пришла в мини-юбке, словно на дискотеку. В зале потух свет. Заиграла музыка и Алла положила свою руку на мою. Но, слава богу, тем и ограничилось.

И вот я ее провожаю. Мы минут двадцать шли, не торопясь, пешком. Она, взяла меня под руку. Все чинно.  Наконец, добрели до района пятиэтажек. Я довел ее до подъезда. Решительный момент? Алла куда инициативнее своей сестры. Целование для нее естественно, как дыхание. И естественно, что завтра все узнают. Ну и бог с ним. Считаем, что поцелуй на прощанье после театра – просто благодарность за то, что составила компанию.  Правда, Алла хотела большой благодарности, поцелуй затянулся надолго.   

И я чувствую, куда пробралась ее ладонь. Место это названо причинным не без причины. У женщины таких мест как минимум три. А то и больше. К иным только прикоснись - током прошибет.  А у мужчины место всего одно. Но там словно датчик углового перемещения вмонтирован. По нему женщина безошибочно может определить дальнейший ход событий.  Подчас ей и рука не нужна. Достаточно бедром слегка коснуться. Собственно, и Алле было достаточно прикоснуться бедром.  Ну а если она полезла туда рукой, это уже она мне дает понять свои планы на вечер.

- Ну ладно, пошли.  - сказала она таким серьезным деловым тоном, словно я ее о чем-то просил. 

  Я удивился. Куда пошли? Куда она может звать? В квартиру? А где родители? Но Алла взяла меня за руку, и, как вожатая октябренка, повела дворами. Нет, скорее, как ведьма маленького заколдованного мальчика в свою избушку на курьих ножках.  Зашли в темный ряд между гаражами.  Пройдя метров пятьдесят, она уверенно подвела меня к гаражу, достала ключ, открыла навесной замок. И мы шагнули в темноту.  Алла прикрыла ворота, и я провалился во мрак преисподней.  И снова почувствовал ее прикосновение.  Так что это? Гараж ее предков? Запах какой-то не гаражный.   Бензином не пахнет.

Гаражный вариант общения имел место в моей биографии. Была у меня одна знакомая. Учился с ней в одной группе.  Люда, девушка с большими голубыми глазами, приятными чертами лица и пшеничными волосами, могла бы считаться классной телкой, если бы не была слишком толста. Прямо слишком. А к тому же в науках не соображала. Не сказать, что туповатая, скорее до жути ленивая. Не ее, мол, дело над напрягаться. Главное найти того, кто за тебя все это сделает.
 
Как-то она меня попросила помочь с начерталкой. То есть, началось еще в первом семестре. Я в начерталке сек.  Сбацал ей за пару минут.  Ради развлечения. Чисто тимуровская помощь. Она, наверное, просекла, что со мной стоит водиться. Подкатывала и на втором, и на третьем, и на четвертом курсе. Нет, никаких между нами сантиментов и симпатий. И даже не дружба.

А для меня это не особая эксплуатация. Помочь ей не составляло мне ни малейшего труда. Я не исключение. У нас вуз технический. И многие помогали девочкам по мелочам. Просто так. И Люде помогал не я один. Вовка Рогов взял на себя все разделы математики. А я инженерные науки. После того, как я вычертил лист для себя, повторить сопромат или ТММ для Люды – как два пальца.  Я поражался одному, как ей удавалось с липовыми листами, их защитить.  Говорили, что у ее папы, которого я никогда не видел в институте волосатая рука.

Что себе воображала Люда?  Что я помогал ей потому, что запал на нее? Вряд ли. В личных взаимоотношениях она была еще тем прагматиком. Ни я ни Рогов, никто из нашей общаги в ее список, на кого можно бросить нежный взгляд, не входили.  Был ли у нее кавалер? Такой толстой? Может быть, кого-то это и заводило.  На любителя. Ее личная жизнь оставалась для группы за железным занавесом.

Обычно москвички увеселительные мероприятия в общаге игнорировали. Но Люда приходила. Бывали сабантуи в общаге, когда она награждала нас своим посещением.  Бздык находил, меланхолия? И тогда она возводила меня в свои временные рыцари и позволяла вести в танце ее пышное белое тело под нежный тенор Адамо.  Может быть она думала, что это ее плата за листы, что танец с ней - одолжение с ее стороны. В дополнение я удостаивался и права провожать ее домой.
 
Не скажешь, что я был счастлив от ее выбора. От того, что она всегда выбирала меня. Мотаться через засыпающую Москву. Но я уже потанцевав с ней, не мог отказаться. А выбирала она меня потому что у нас все проходило по расписанию.

Вариантов провожания было два. Первый вариант – укороченная программа. Люда, девушка не бедная, брала такси и оплачивала двойной проезд: до дому, и мне обратно на Сокол. Тогда я через полчаса возвращался и снова вливался в компанию. Второй вариант, если на нее накатывал эмоциональный ураган. Тогда она брала такси только в одну сторону. Я выходил с ней. И меня ждал ритуал провожания, - поцелуи ну и другие пионерские мелочи. А исполнив их, я уже спешил в метро, чтобы не поцеловать зарытую дверь.

На основании чего Люда выбирала тот или другой вариант, я не знал. Что на нее накатывало?  Может быть от выпитого? Но пила она немного. У второго варианта были минусы. Чтобы продлить приятные минуты Люде приходилось урезать минуты в общаге, покидать наш сабантуй раньше, недотанцеванной. Но, зная, что я в ее распоряжении, и будучи в сентиментальном настроении, она уходила недотанцевав. 

Люда была девушкой интересной в некоторых, даже многих отношениях.  У ее отца была «Волга». И гараж. А отец пребывал в постоянных длительных загранкомандировках. Мать машину не водила и боялась даже подходить. И ржавел бы железный конь. А машина любит смазку.  Отец уезжал надолго. А периодически машину нужно завести, масло погонять. И папа своей ответственной дочурке доверил святое: ключи от гаража, и от машины. И дал задание, машину блюсти. Машина стояла на колодках. И Люда поведала мне тайну, что колодки с замком. Их просто так не снимешь. Нужен ключ. А этого ключа папа ей не дал.  Так что она может только масло погонять. Прямо как пояс верности для машины

 Папа знал положительные качества дочки: в технике полный ноль, колодок не снимет, водить машину не умеет, не разобьет, и до свадьбы не даст ни машину ни себя ни под каким видом.  И когда отец возвращался, и «Волга» и дочка были в полном порядке. Люда блюла и машину и себя. Даже когда на нее находила тоска-кручина с Людой можно было только двигатель прогреть и масло погонять – и все.
 
И вот когда на Люду накатывала кручина, она чувствовала этакое одиночество в веселой компании, и не выдерживала одиночества. И, как там у Байрона, скорее, у царя Давида. «Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей! Вот арфа золотая: Пускай персты твои, промчавшися по ней, пробудят в струнах звуки рая.»  Ну, так и я пред, Людой как певец перед затосковавшим царем.  А золотая арфа – белое Людино тело, а точнее ее ароматный рот, шея, белые плечи и большая прекрасная белая грудь. Пробуждал ли я своими перстами в Людей звуки рая? Надеюсь, что да.

Люда запускала меня в святая святых - в гараж.  Заводила машину на пару минут. Я запускал персты в ее святая святых. Но конечно в самые святая святых мне ходу не было. А я и не рвался. Я работал скорее в качестве массажиста. И Люда заводилась минут на десять-пятнадцать. Ну двадцать. Ну полчаса. Не больше. Иначе бы в группе начали меня подозревать.

Таков был второй вариант, более продолжительный, когда на Люду налетал эмоциональный муссон. Ей спешить не хотелось. А мне приходилось поглядывать на часы, чтобы не прозевать метро.  У Люды, девушки упакованной, часы были импортные, с подсветкой. А у меня простые. И поэтому сидя в машине в темноте мне приходилось отрываться от дела брать Люду за руку и поворачивать часы циферблатом к себе. Это с одной стороны, сбивало Люду с настроения. А с другой стороны не позволяло забываться. Впрочем, она была не из тех девушке, которые забываются. 

И мы укладывались вовремя. И Люда немного выходила из своей девичьей тоски-печали, «никто меня не любит, никто не приголубит». И меня на удивление никто не допрашивал, что я так долго застрял. Знали ли остальные о содержании второго варианта? На этот вопрос я и после института не мог ответить. По крайней мере, Люда была как могила. На следующие дни ничего в ее поведении по отношению ко мне ни на йоту не менялось

Все было согласно графику. Каждый из нас знал свое предназначение.  Каждый понимал, что между нами социальный разрыв. Мои родители не имели ни машины, ни гаража, ни московской прописки, ни дачи в Подмосковье, и не то что в загранкомандировки не ездили, а и за границей никогда не бывали. Если не считать, что мама в детстве жила со своими родителями в Латвии, а папа дошел до Берлина и что и мама, и папа сносно говорили по-немецки.  Но это обстоятельство мало того, что ни на что не влияло, а скорее настораживало.


На меня и Люду разрыв между нами не влиял. Я не собирался карабкаться до ее уровня, а Люда не собиралась спускаться.  Все реальное разумно, сказал философ. И нас реальность удовлетворяла. Люду удовлетворяло, что я держал язык за зубами. Она знала, что я никому не проболтаюсь. Меня - что на людях Люда ничем себя не выдавала.  На следующее после проводов утро в институте смотрела сквозь меня. Вроде бы ничего вчера не было.  Ни жестом, ни взглядом не выдавала секрет.

 Только раз после провожания по второму варианту я вернулся в общагу относительно рано и, застав еще продолжение банкета, захотев поставить жирную точку в сегодняшнем вечере, пригласил потанцевать Ирку Рябову. Ирка была худенькой и мои руки могли ее легко обхватить. В то время как с Людой такого не получалось.  Ирка мне и заяви, что я весь пропах Авдеевой. То есть, Людой. Ее духами. Все девчонки знали, что ей папа привез крутые французские. Ну я ни себя ни Люду не выдал. Нашелся. сказал, что ничего удивительного. Я с Людой до провожания танцевал, а поскольку там такой объем, невольно в какой-то момент притрешься. И провожая, сидел в такси рядом.

Так что, гараж не был для меня чем-то неизведанным.  Но вариант - гараж и Алла вышел куда круче.  Люда, когда мы приходили в гараж, свет там не включала. Боялась, что кто из соседей увидит.  Алла тоже свет не включала. Я еще не успел привыкнуть к темноте Аллиного гаража, как она меня потянула к центру помещения и потянула вниз. И я, доверившись ей, очутился на диване.

Диван посреди гаража -  это тебе не «Волга». Алла почуяла мою нервозность, и сообразив, что   от меня в таком состоянии толку не будет, объяснила:
 
- Это еврея одного гараж был. Он в Израиль умотал. Говорят, так торопился, чтобы не посадили, что продать не успел.  Ну а родственники вместо него продать не могут.  И пока то да се, гараж пустой. На нем даже пломба стояла.  Год уже. Так зачем добру пропадать? Мы замок открыли и пломбу так смастерили, что вроде и не сорвана, и пользуемся.

- Кто это мы? спросил я, понимая, что такими Левшами обычно девушки не бывают.

- Мои друзья, - сказала Алла.

И мы с Аллой воспользовались диваном. Я на секунду вспомнил своего соседа и его триппер, но на секунду. Алла не дала мне времени на размышления. Девушка смелая, и умелая. И вот мы идем назад.
 
 - Ну и что дальше? – вдруг спросила Алла.  Я понимаю этот вопрос в том смысле, как часто мы будем повторять после свершившегося.  И не знаю, что ответить. Потому что повторять можно, мне понравилось, но в гараже это как-то…

- Что именно дальше? - спросил я.

- Что мы так и будем по гаражам?

- А как? У тебя есть другой вариант?

- А у тебя? - спросила она, - Ты мужчина, должен думать.

- А у меня общага.

- Ну и прекрасно!

- Что прекрасно? Ты же мимо вахтерши просто так не пройдешь. Завтра завод будет знать. Тебе нужна такая реклама?

- Мне плевать. Поговори с вахтершей. Дай ей шоколадку. Две. Скажи, что я за тебя замуж выхожу. Уже заявление подали.

Заявление - как ковшом окатило.  С какого ей перепугу за меня выходить? А мне?   

- А те, с кем ты до меня была в гараже, они не будут тебя ревновать?  - спросил я.

- Что ты оглядываешься, кто что скажет? Волков бояться в гараж не ходить.

Темное пространство двора почернело еще больше после ее слов.  Я провел ее пустынным двором к двери подъезда. Из темного окна второго этажа   послышался женский голос.


- Аллочка, ты? 

- Иду, мама, - сказала Алла, чмокнула меня и зашла в подъезд.   


«Я ехала домой, душа была полна неясным для самой каким-то новым счастьем, казалось мне, что все с таким участьем, с такою ласкою глядели на меня.» Так пелось в романсе той далекой эпохи, когда перед свадьбой еще в порядке вещей было обручение.
 

Что думал я, возвращаясь домой?  Я думал, вычислила ли меня Аллина мама, разглядела ли в темноте? А что теперь будут говорить на заводе? А что скажет на это Ольга Ивановна?

Но если подумать здраво, то вот ведь она, девушка молоденькая, свеженькая, симпатичная, из приличной семьи.  И с кишиневской пропиской. И такая, что прямо не терпится замуж? Зачем?  Но я почему-то не рад.  Если подумать здраво.

Я ехал и вспомнилась Люда. Кстати, в отличие от Аллиных, Людиных родителей я так и не видел. Люда говорила, что идеальные отношения с предками, это когда деньги дают, а в личную жизнь не суются. 

Под конец четвертого курса, когда стало так тепло, что женщины оставили махровые рейтузы на полках, и даже чулки с поясами носили только по случаю, в то время, когда стало темнеть поздно, и вечера стали удивительно хороши, а над Людой нависла очередная сессия и еще не написанные курсовые, она, млея под моей рукой на заднем сидении своей «Волги», вдруг произнесла слово загс. Короткое, как выстрел. И добавила, что мы не так уж мало друг друга знаем.

Что на нее накатило? Без загса ей плохо?  Я оторвал свою руку от ее роскошной груди взял ее за руку и молча повернул так, чтобы был виден циферблат ее часов с подсветкой. Чтобы определиться, пора ли мне отчаливать.

Люда молчала. Сразу видна воспитанная девушка из хорошей семьи.  Дает мне возможность сказать свое слово. Последнее слово приговоренного. Я должен был подумать. А тут и думать нечего: это на нее очередной бздык наехал. Вот и ляпнула. Нужен ей загс со мной как собаке пятая нога. А мне, как собаке шестая.

Я от нее таких слов не ждал. И все ее драма легла, как раскрытая колода карт на освещенный стол. Я и в темноте мог определить расклад.  Люда себя чувствовала козырной дамой в колоде. Первые курсы она вероятно пыталась найти себе козырного туза или короля.  Или даже валета. Но безуспешно.  А я был для нее некозырной шестеркой.  Но подкатили видать ей такие времена, когда на безрыбье и рак рыба.  Но я хотел оставаться раком.

И тут Люда раскололась, деловито, чтобы я не вообразил, что на нее любовь нечаянно нагрянула, она сообщила, что папа ей фартовую работу по окончании института присмотрел.  С зарубежными командировками. Но обязательное условие – нужно состоять в браке.  Почему? Она не знает. Такое условие.

А когда я спросил, поеду ли я за рубеж с ней, она сказала, что это не настолько длинные командировки, чтобы ехать с супругами. Две-три недели. Месяц от силы. И я понял, что на рубежах родины мне выставлен рубеж.  Тогда на кой мне загс? Он мне нужен. я тогда не подумал о прописке, а только о чувстве, которого не было.

 Три года наши отношения были безмятежными взаимоприемлемыми, нас обоих удовлетворяющими. И по сути, и уголовно ненаказуемыми, невинными, дальше лобзаний не идущими.  Во мне она видела инструмент для получения удовольствия. Считай, что массажиста. а если это сравнить с музыкальным инструментом и музыкантом, то я не был музыкантом, который из инструмента извлекает лавину звуков. Скорее я выступал в роли настройщика. Точно так же, как люда машину заводила, давала маслу растечься, но не ездила.

  К тому же наши общения были столь редки что у меня ни ощущения долга, ни ощущения причастности к ее большому телу не возникало.  А ведь Люда была девушкой с московской пропиской, «Волгой» и гаражом, и хорошей грудью. Я, собственно, форму груди в темноте гаража сильно не мог оценить. Только объем, на ощупь. Но ни прописка, ни «Волга», ни гараж, ни прекрасная грудь не вызывали у меня никакого желания броситься в пропасть.   
 
Конечно это не означало развод и девичья фамилия. Несколько листов курсовых я ей исполнил. Летом после предпоследней нашей сессии, окончания четвертого курса, когда мы, мальчики, познавали почем фунт лиха в военных лагерях, а девочки были свободны, как птицы, Люда вышла замуж. То есть, спустя три месяца после разговора о загсе.

  Никого из группы не приглашала. И группа об этом узнала только по тому, что она на пятом курсе уже явилась под новой фамилией.  Какой-то трудновыговариваемой татарской.   Расписалась с каким-то подающим надежды из той конторы, -  импорт- экспорт -что-то там, - с которой контактировал работал ее предок. Я так думаю, что предок ей и подобрал. Молодой супруг тоже разъезжал по забугорьям.

Но, как видно, в медовый месяц ретивый супруг отменно постарался, и его труды не прошли даром. Из искры возгорелось пламя. От этого у Люды появился одухотворенный блеск, свет, даже пламя в глазах. Я мог бы привести слова Пушкина: «Я любовников счастливых узнаю по их глазам.  В них сияет пламень томный — наслаждений знак нескромный.»  А научно говоря, у Люды появился продолжительный и положительный сексуальный опыт. Теперь на ее лице, лишившемся ненужных сдобных щек и второго подбородка, пришедшем в норму, глаза голубели, как озера, окруженные стеной пшеничных волос. Люда то ли выпрямилась, то ли ее ввысь потянуло. Или это у нее крылья за спиной прорезались? 


И вдобавок к крыльям у нее прорезалась талия. И вот какова великая магия последствий секса, талия как справедливо подчеркнул наблюдательный Роберт Лорьян, - самое важное в женщине. Без талии ягодицы у женщины не ягодки, а зад, и грудь – не грудь. а когда есть талия – совсем другое дело. Талия превратила Люду в сексбомбу. Талия, как сужение в петле бесконечности, стала разделять две части тела – верх и низ.  И разделенные талией каждая смотрелась крайне привлекательно. А грудь, уже не терявшаяся на фоне живота, смотрелась просто великолепно. Всего-то несколько месяцев супружеской жизни, не регулярной, потому что молодой супруг продолжал мотаться по командировкам, но вероятно, по напряженности и углублению в предмет, подобной сессии у студента, и Люда стала ошеломительной красавицей.


 И оставалось мне думать: куда же я смотрел. А все это было возможно. Но только через загс. Возможно, зря у меня от этого короткого слова пошли мурашки.  Жизнь – рулетка.  И не знаешь, где найдешь, где потеряешь.


Скульптор Пигмалион согласно легенде, вырезал красавицу Галатею из белой слоновой кости. А потом влюбился. И Венера по его мольбе оживила статую. Пигмалион действовал резцами и своими умелыми руками, а Людин муж сделал ее красавицей другой частью тела.

Хотя Рогов, Суворов и я, мы четыре года трудились, над Людиными мозгами, которые точно были из слоновой кости, то есть, мы были своего рода Пигмалионами. Старались, чтобы она дотянула до диплома без переэкзаменовок. Хотя бы на уды сдавала. Стипендия ее не волновала. А неведомый нам супруг поработал не руками и не над мозгами и превратил ее в красотку. Чем памятник себе воздвиг нерукотворный.
 
Но вот с дипломом он помочь ей не мог. И тут Люда вспомнила, что где-то на Соколе в общаге еще живет верная шестерка.  Верная, потому что не откажет сбацать листы. И вот гора, а сейчас уже не гора, а аппетитная, вся из себя молодая женщина, приехала к Магомету.  Приехала с нетронутым дипломным заданием и девственно чистыми ватманскими листами.

Тут нужно подчеркнуть особенность этого периода – написание диплома. Если во время обычной учебы, лекций, семинаров, лабораторок, ты даже самого отчаянного лодыря, забившего на все, хоть пару в неделю да увидишь в институте. То при написании диплома ты можешь человека из своей группы не видеть, начиная с последней зимней сессии и до защиты диплома. И когда я увидел Люду, ошеломленный ее изменениями, подумал, а сколько же я ее не видел. А не видел я ее с зимней сессии. Да-да. Она не приезжала в общагу отметить День Армии, и женский День. И все понимали – теперь Люда в другой весовой категории, замужняя дама. у нее новые приятели. Не нам чета. Я не видел Люды, и почти забыл о ней. И про нее, и про ее «Волгу». И не тосковал. А теперь увидел – она воистину перешла в другую весовую категорию. Крайне соблазнительную. Все в ней было прекрасно. И только ее большие голубые, как апрельское небо, глаза были полны мольбы. 


 Стояла вторая половина апреля. А листов нужно отчертить восемь. Канун дня рождения Ленина. Того самого, который сказал, что мы пойдем другим путем. Именно это ленинское кредо всегда использовала Люда. Всегда в учебе шла нетривиальным путем.

А я к ленинскому дню уже вовсю прошелся «Кохинором» по своим листам. И записка была готова.  И мой диплом готов был сойти со стапелей. А тут нарисовалась Люда, с девственным дипломным заданием.   Ее явление меня удивило. Что же она делала все это время?  Ответ напрашивался сам собой. Неужели вот так бесконечно с начала марта и по сей день?

А Вовка Суворов мой сосед по комнате, уже пару месяцев как съехал. Он нашел себе москвичку, женился. И чтобы получить распределение в Москве ему нужно было прописаться в столице. Но, что-то там с пропиской у него застопорилось.  И Вовка подвис. К жене как физическое лицо переехал, а как юридическое лицо еще не выписался из Сокола, и его место оставалось забито за ним. Что меня чрезвычайно удовлетворяло. Меньше народу – больше кислороду. И тут явление народу: Люда со своим дипломом.  И какая! Я не мог бросить молодую женщину на произвол судьбы. 

Люде последнее время везло. Замуж вышла удачно - это совершенно очевидно.  Но вторая и не меньшая удача, это ее дипломное задание. Говоря поэтическим языком: мой диплом и ее – близнецы братья.  И это не менее ценно, чем удачное замужество. Увидев какой передо мной простор для творчества - чуть измени свои листы и готово, - я вдохновился как Пигмалион. Поначалу образ Галатеи был у Пигмалиона в голове и только позже он его мастерил руками. А образ дипломного проекта уже был изваян – мой проект. Оставалось дело за руками. И я согласился на подвиг.

 Я взял ватман и задание.  А Люде сказал топать домой и передать привет мужу. Она  с превеликой охотой вручила мне задание и листы, однако покидая мой скромный приют, заметила, что передать привет мужу не сможет. Вчера улетел в командировку. За бугор. И добавила, что ей неудобно, что она вот так неожиданно меня нагрузила.  Она может помочь хотя бы карандаши точить, чай заварить, пельмени сварить, бутербродики сделать.  Что еще? Она, конечно, могла еще многое. Но я уже заряженный дипломным заданием, сказал, что она только будет путаться под ногами, что я позвоню, когда будет нужно.

Я в момент впрягся. Я чертил вдохновенно и споро, как скрипач играет чардаш Монти. Свежий теплый апрельский ветерок, наполненный ароматами зелени, залетая в окно, слегка ерошил листы дипломной записки. Я даже игнорировал футбол на спортплощадке студгородка.

  Я не шибко заморачивался точностью расчетов. Люда сказала мне, что профессор, который ведет ее диплом, знакомый ее отца, придираться не будет. А на защите кому взбредет в голову проверять расчеты? Тем более у такой красотки. И пусть ее листы были очень похожи на мои. Кто там будет делать расследование. И кому какое дело.

Я уже два дня трудился не разгибаясь, когда ко мне занесло Лорьяна. Он удивленно посмотрел на шоколадные конфеты, лежащие на тумбочке.

- А это что? Ты ведь уже все сделал.

- Это Авдеевой

- А-а, - протянул Лорьян, - Понимаю. На взаиморасчете. Ты ей листы, а она тебе конфеты.  А ведь она теперь готова к эксплуатации. Толста только.

- Ты ее давно видел? - спросил я

- Да с сессии и не видел.

 И я понял, что Роберт представляет себе совсем другую женщину. Лорьян ушел. Но его намек о том, что Люда готова к эксплуатации, остался. И одновременно с тем как формировались листы, формировалось понимание, что напрасно я Люду отправил домой.  Ну да, сначала творческий азарт заслонил все иные желания. А ведь она сказала, что муж в командировке. Позвать? Но нужно показать товар лицом. В смысле листы. Поэтому я налег на листы с двойным усердием.  Спустя четыре дня на Вовкиной кровати лежали свернутыми три листа, и четвертый, почти готовый, был прикноплен к доске.  Я из телефона автомата позвонил Люде, чтобы сказать, что она может приезжать. Карандаши затупились.

Телефон взяла ее мама и сказала, что Люда тут больше не живет, а проживает с мужем. И ее новый телефон она по понятным причинам мне дать не может. Я сам должен понимать.  Как я так опростоволосился, не учел, что она может съехать от родителей? Очень естественно не учел. Я вырос в той среде, где немногие себе могли позволить роскошь после женитьбы тут же съехать на отдельную квартиру, да еще и с телефоном.

Ну, я предельно деловым тоном объяснил ее маме, что звоню в интересах самой Люды. Я тот, кто чертит ей дипломные листы. И ей нужно бы приехать посмотреть. То, что ее дочке не она сама, а посторонний человек чертит листы, Людину маму нисколько не удивило.

- Куда?  - спросила мама.

- Она знает, на Сокол, в общежитие.

- В общежитие? – в голосе мамы зазвучала настороженность. Она секунду помолчала и сказала, - Хорошо, я ей перезвоню.


 Люда приехала неожиданно быстро. Видно, такси взяла.  Так ей не терпелось глянуть на листы.   Она склонилась над листом, вглядывалась, словно что-то в этом секла.  Она разглядывала лист, а я разглядывал ее.  И снова осознавал, как удивительно может измениться женщина. И понимал, от чего отрекся. И осознавал одновременно, что предложи вот сейчас Люда жениться на ней, со всеми соответствующими плюсами, я бы и на такой красавице не женился. Время не приспело.

Люда привезла с собой презент: конфет, баночки икры и красной, и черной. Объяснила: мне при напряженной умственной работе необходимы сахар и икра.

- А немного расслабиться мне не нужно?  - спросил я

И Люда меня поняла. А муж ее был в командировке. Люда сказала, что, когда ей позвонила мама, и сказала, что какой-то мужчина ее хотел видеть, она попутно предупредила, чтобы Люда вела себя пристойно.

- Почему она думает, что я обязательно буду вести себя непристойно? – усмехнулась Люда, - Ты считаешь, что я себя веду непристойно?  - ее этот вопрос очень заботил.

Я слушал внимательно, как судья, разбирающий дело. Уж кому как мне не знать, что Люда до замужества всегда держала себя в рамках, пристойно.  уж кому как ее маме этого не знать? почему ее мама теперь Люду предупреждает?  Одному богу известно. Но ее маме, наверное, было известно что-то такое, что не было известно мне.
 
- Я считаю, что ты ведешь себя вполне правильно, соблюдаешь меру, - ответил я.

- Вот именно, - с удовлетворением выдохнула Люда, и добавила, -  У тебя …- она помолчала, подбирая слово, - позадиристее, чем у Ильдарчика.

Я так понял, что Ильдарчиком звали ее мужа. Я уже слышал, что тому под сорок.  Так что Люда могла сравнить. И, наверное, Людиной маме что –то было известно об их семейной жизни. а Люде терять уж было нечего. Только накапливать опыт.

После сотворения мыслимого и немыслимого мы с Людой пили чай, с такими изысканными бутербродами, каких общага и не нюхала никогда, и кайфовали, в блаженной неге, какую только можно получить в общаге среди раскиданных по комнате листов ватмана. Но потехе час. Труба звала, нужно возвращаться к делу.

Я - человек ответственный. Кроме Людиных объемов я не менее ответственно трудился над ее листами. Теперь Люда дала мне свой, и мужа, телефон. Мы созванивались. Но телефонной связи было явно мало. Она навещала меня каждый день. А как же!  нас многое повязало в эти дни. Консультации для дипломника, как глоток свежего воздуха.  А я мог дать ей консультации по диплому. А она – мне.

 Заметив, что она не въезжает и не запоминает моих расчетов, я сел писать пояснительную записку так подробно, как ее писал бы школьник. Задача такая: она потом перепишет все своим почерком, прочитает три раза, запомнит близко к тексту.  И готова к защите.

Я не пошел на первомайскую демонстрацию. Провел это время как Христос, пригвожденный к кульману. Вечером собрались отметить у нас в общаге. Люда не пришла, объяснив мне, что при ее теперешнем статусе ей не стоит посещать сомнительные общаговские гулянки. И вот Москву озарили прекрасные дни начала мая.  Все улицы в кумаче. Музыка на улице. Что ни день – то праздник. Кто хочет, тот отмечает. То день печати, то день радио. И день рождения Карла Маркса.  Праздник государственный, международный и наш с Людой. И так мы потихоньку продвигались к завершению диплома.

Я защитился раньше Люды. Но так хотел увидеть результат своего труда, что поехал на ее защиту. Сильно ее там не мотали. Влепили хор, и от винта.

 Общага уже опустела. Все курсы кроме пятого уехали. Кто в стройотряды, кто на практики, кто просто балдеть. И пятикурсники, те что из Подмосковья тоже потихоньку линяли.  Только те, кто издалека ждали выпускного и завершения всех бюрократических процедур.

Остался за нами последний вдох студенческого воздуха – выпускной вечер.  организацию всего этого общаговские взяли на себя.  мероприятие нужно закатить так чтобы запомнилось, пригласить профессоров с кафедры. А поэтому позолотите ручку.  Нужно со всех собрать деньги.  С теми, кто остался в общаге просто. Они перед тобой. с москвичами нужно перезваниваться. А тут наши организаторы и встали перед фактом. Позвонили Люде, естественно, по старому телефону. Напоролись на ее маму. Мама ответила ровно то же, что и мне. что дать телефон Люды она не может. она ей перезвонит. И Люда приедет в общежитие и решит вопрос. Но Люда не приезжала.  Припомнили, что последний раз ее видели на защите.

Девочки волновались. Но я не мог раскрыть тайну, что знаю ее новый номер. Я сам позвонил Люде, и она сказала, что на выпускной прийти не сможет.

- А почему? – мне это было удивительно

- Муж вернулся. И что-то заподозрил. Начал ревновать, как Отелло. И короче, на выпускной она не пойдет. 

   

После того, как я покинул альма матер, я Люде не звонил.  Вспомнил ли я про Люду, когда увидел на антресоли рисунки? Нет, не вспомнил. Потому что ни лицом, ни телом, ни грудью молодая Адель не была похожа на Люду. Про Люду я вспомнил, когда зашел с Аллой в гараж.  О женщинах нам иногда напоминают предметы. А подчас и гаражи.

Когда я через день, принес в лабораторию на проверку образцы продукции, оказалось, что Ольга на больничном. Простыла. Алла не врала. Ольга вышла на работу через десять дней. А за это время произошел скандал с ее младшей сестрой. Алла попробовала взять общагу штурмом.  Как писал поэт: «ворвались под раззолоченный кров, каждой лестницы каждый выступ брали, перешагивая через юнкеров.»

 Анна Исааковна женщина интеллигентная спокойная, пенсионного возраста, дежурившая в тот день, потом рассказывала мне, как все было.  Рассказывала, расширив в ужасе глаза. Вдруг к вечеру в вестибюль зашла неизвестная девица, и, бровью не поведя, двинула к лестнице.  Анна Исааковна только успела спросить, куда она, а та грубо бросила: Куда надо, по делу.  Анна Исааковна, как положено в таком случае, нажала кнопку и зазвенел звонок. На звонок из своей комнаты на первом этаже прямо рядом с вестибюлем тут же вышла комендантша. И Анна Исааковна с комендантшей пошли искать, куда успела скрыться девица.

 Долго искать не пришлось. Алла, девушка, ведомая инстинктами, но не расчетом, знала, что я живу на втором этаже, но не знала номера комнаты. Тут в коридоре в растерянности перед множеством дверей комендантша и Анна Исааковна нарушительницу и настигли. Комендантша оказалась круче Аллы. И при исполнении. Пришлось Алле отвечать на неприятные вопросы. Ее поставили перед фактом, что гость, при входе в общежитие обязан предъявить документы. А поскольку у Аллы документов при себе не было, зато на губах алела помада, от нее исходил аромат духов, это свидетельствовало о ее планах, противоречащих моральному кодексу строителя коммунизма. И они могут вызвать милицию и нарушительницу заберут вплоть до выяснения. Оно ей надо?
 
Алла пролетела, как швед под Полтавой. Она категорически отказалась отвечать на вопросы. Но во время разбирательства мимо проходили молодые люди, жившие в общаге и Аллу знавшие, они за нее поручились. Но стала известна ее фамилия. И предположительно стало понятно, к кому она направлялась, Алла развернулась и ушла.
 
Поэтому Анна Исааковна именно мне все это и рассказывала, упирая на то, какая грубая и некультурная у меня знакомая. А она меня считает культурным молодым человеком. И прибавила, что во время войны немцы убили много ее родственников. И мне бы знакомиться не с девушкой из немецкой семьи, а с хорошей еврейской девушкой. И она мне может дать телефон. Очень красивая девушка.  Женатый на еврейской девушке я буду как у Христа за пазухой. 
Алла действовала спонтанно и глупо. Меня о своем визите не предупредила. А меня в это время и дома-то не было.  Если у нее и остался неприятный осадок, на то, что инцидент в общаге стал известен на заводе, ей было чихать. Зато мне было не чихать.

  Потом уже на заводе она мне сказала, что хотела культурно пообщаться. Картинки посмотреть. Но я, понимал, какого ей нужно было общения. Нет, такого общения в общаге, тем более с такой бесшабашной, как Алла я боялся. Я строил расчет на вечерние посещения гаража. А Алла меня не приглашала. Вероятно, гараж был расписан их компанией на недели вперед. Я ждал приглашения от Аллы, но приглашения не поступало. 

   Я боялся, что скандальное происшествие в общежитии может повлиять на наши ровные отношения с Ольгой. Но она болела.  Я носил в лабораторию образцы ее коллеге Жанне Борисовне.

 К тому времени, как Ольга вернулась с больничного, все устаканилось. Первый мой эмоциональный всплеск от посещения гаража улегся. И мне осталось спокойно обдумывать, как шахматисту у доски, как теперь визиты в гараж повторять и сохранять дружеские отношения с Ольгой. А Ольга даже не спросила, как мы сходили в театр. И я думал, надеялся, что это до нее не дошло, гараж с диваном –Аллина военная тайна.

Сразу после новогодних праздников пришло письмо от родителей. Мне нужно срочно приехать. Бабушка совсем плоха. Врачи отпустили ей пару месяцев. У бабушки своя маленькая квартира. Мне срочно нужно прописаться. И тогда за мной останется хоть какая-никакая жилплощадь.

Я взял отпуск и полетел домой. Бюрократические квартирные процедуры заняли немало времени. Так что я весь отпуск провел у родителей. Когда вернулся, встретил в малярном проходе Аллу. Интересовалась, где я был. Она окончательно решила готовиться в институт. И чтобы я был ее репетитором.

- А где репетировать будем? В гараже? – усмехнулся я

- Нет у тебя есть комната. Мы после работы с тобой идем и  занимаемся. Три раза в неделю по два часа хватит? -

 Я понимал, что все это несерьезно. А серьезный человек, Ольга к моему приезду была опять на больничном и опять с дыхалкой.

Прошло чуть больше двух месяцев. И, как предсказывали врачи, родители позвали меня на похороны бабушки. Но как назло весь регион накрыли такие туманы, что пока я прилетел, бабушку уже похоронили. И мне осталось только разобрать немного вещей, хранившихся в ее старинном дубовом резном шкафу. Были там и старые фотографии. Фото на картоне. В углу вензелями выведено: «фотоателье Якова Френкеля. Одесса». Бабушка на фотографии еще молоденькая вероятно даже незамужняя. Одежда по моде того дореволюционного времени со всякими буфами и бирюльками. И, что удивительно, грудь достаточно открыта и ощутимая. Вероятно, поддерживается корсетом. А я-то помнил бабушку сухонькой маленькой старушкой. Вот так меняет женщину время. 

 Теперь я пробыл у родителей неделю. Но передо мной вырастал вопрос: или продолжать работать в Кишиневе и тогда менять бабушкину квартирку на что-то в Кишиневе. Кишинев престижнее. Так что, при обмене мне бы светила разве что избушка. Или плюнуть на Кишинев, и уехать к родителям в бабушкину квартиру. А бросать то мне по сути нечего. Или есть чего бросать? Ведь не жилплощадью единой жив человек. Хотя от нее жизнь зависит кардинально.  Ольгу? Вот тут уж точно полная туманность. Аллу?  Несколько раз мы встречались с Аллой в гараже. И дальше тоже полная туманность. Гришу? Номер телефона, который мне дала Анна Исааковна? Родители мне ничего не советовали.

- Я ведь не знаю, какие у тебя там теперь приятели, как ты вжился, сказала мама, - Что же я буду давать советы?


Но случай расставил точки над и. Одним прекрасным утром мы узнали, что наш начальник цеха уволился. Вчера еще работал, а сегодня уже вместо него его зам. А кто пойдет в замы?  Претенденты – четыре цеховых старших инженера. Я среди них, по стажу самый молодой.  Текучка. Благодаря этой текучке, я, без связей, отработавший неполных три года продвинулся из мастеров в старшие инженеры. Но у меня единственного из четырех нормальное очное высшее образование. Впрочем, для цеха теоретические знания не играли никакой роли. Там бери больше, кидай дальше. Аврал, аврал и еще раз аврал. Работа бешенная.  А платят немного.   раз я заводу даром не нужен, так и завод мне. Зачем мне должность зама?

 Главный инженер вызывал каждого из претендентов на личную беседу. Дошла очередь и до меня. Когда секретарша сказала, что я могу зайти, главный инженер, мужчина приятной наружности сорока с лишним лет, в черном костюме и белой сорочке со стоячим воротничком, в галстуке с позолоченным зажимом сидел за рабочим столом, глядя в документы. Предложил сесть, напротив.  Оказалось, он, приглашая меня на беседу, даже не знал моей фамилии. Когда я назвал себя, взял скоросшиватель с моей анкетой, пролистал и без как пономарь произнес, что мне предлагается место зам начальника цеха. 

Я молчал.  Я предвидел, что предложат и мне.  Но до последнего не верил. Я для завода – пустое место, слишком мало проработал, заезжий, не из трудовых династий.  И радоваться ли мне предложению руководства?

 Мне нужно было взвесить. Положим, стану я замом.  Там пахать не перепахать. Работа адова. Нужно забыть о личной жизни. Это значит пропадай Одесса в летние выходные. Пропадай последние выходные месяца. Пропадай Первое мая, и нормальная встреча Нового года. Потому что это концы месяца. Новый год я и мастером встречал в цеху. Но уж зам начальника, тот в цеху пропадал. А денег на двадцать рублей больше, чем сейчас. А больше никаких поблажек. С очередью на квартиру ты такой же как последний слесарь.  Так может быть не стоит и ставить на Кишинев?  Есть бабушкина квартирка, вот от нее и танцевать, как от печки.

- Ну что? – спросил главный

- Нужно подумать, - сказал я.

- Что тут думать? Перед вами перспектива дальнейшего роста. Вы без малого   три года работаете и уже станете заместителем начальника цеха. А нынешний начальник Виктор Иванович - ему уже пятьдесят шесть. Он вообще собирается переходить в отдел.  Еще чуть-чуть и будете начальником. А начальник цеха – заводская элита. Перспектива.

  В отдел – вот куда я бы пошел простым инженером. Платят немного, а работа не пыльная. У Ольги в лаборатории вообще, как в консерватории.  Перспективы в цеху я не видел никакой. И заявления не написал. И когда я пришел в лабораторию, Ольга с удивлением спросила

- Вы не написали заявление на зам начальника? Почему.

- А если я стану замом, то уже не буду носить к вам образцы. И видеться мы с вами будем реже, - улыбнулся я

- Шутите? А на самом деле?

- А на самом деле - почему другие не пишут?  Работа там - не сахар.

- Знаете, сколько я знакома с вами, удивляюсь вашей инертности. Перед вами раскрывалась карьера.

- Какая карьера?
 
- Роста.

 - Какой рост может быть в общаге?
 
- Ну а сейчас вы где? В той же общаге. В том же цеху. Так же между небом и землей.

- А сейчас меня ничего не держит. И должность, и перспектива роста в том числе. Я от завода ничего не имею, кроме общаги.  Вот-вот и закончатся мои три года.  Не понравилось, развернулся и уехал.

- Ну, если вас ничего не держит, вам решать, - сухо произнесла Ольга.

 
Я никому про то, что прописан теперь у бабушки, не говорил. Паспорт с постоянной пропиской я на обзор публике не предъявлял.  Мама, когда я уезжал, предупредила, что нужно быть начеку, как разведчик в тылу врага.  Могут с заводской очереди снять. Есть у тебя есть квадратные метры – иди гуляй.  Но факт прописки не утаишь.

Советский Союз - страна победившей демократии. Не свирепая фашистская хунта Пиночета. В нашей стране народовластия выборы народных избранников гарантированы конституцией. И вот на последних выборах я пришел на пункт голосования. Он был устроен в вестибюле одной из общаг в нашем районе. А прежде, чем получить бюллетень для голосования, нужно предъявить паспорт. И та дама, которая меня открыживала в списке голосующих, заглянула в мою прописку и спросила, как это я живу и работаю в Кишиневе, а прописан за тридевять земель.  Так не положено.

- Так получилось, - сказал я, - Бабушка не так давно к себе прописала.  Я пока к ней не переехал. Так что исполняю тут свой долг. Три года после института.

- Где бы мне найти такую бабушку, - сказала женщина – регистратор.

После того что раскрыто, что у меня есть квадратные метры, я чувствовал себя предателем родины и был готов к неприятностям. Ждал, что попрут из общежития.

   А когда я сказал Ольге, что меня в Кишиневе ничего не держит, мне показалось, что она, благодаря женской интуиции, разглядела картину со мной, даже яснее, точнее, чем я сам. Поняла, что, отказавшись от места, я отрезаю себя от Кишинева. И от всех кишиневских связей.

А какие мои связи ей были известны? Ну, заводские не в счет. Кто еще у нас общий знакомый? Ну, Алла. А что она знает обо мне и Алле? Надеюсь, что, чем меньше знает, тем ей спокойнее. Ну еще она знает, что я знаком с хирургом в поликлинике, Гришей. Вот и все. Невелик список знакомств для мужчины в полном соку.  Так вот, если я стану зам начальника цеха, то у меня знакомств не прибавится. Но уж тогда я точно проведу остаток молодости среди лязганья прессов, шелеста стружки, сбегающей с резца, запахов подгорающего масла, льющегося тонкой струйкой на сверло, визга резцов, обрабатывающих титановые изделия, и мата.

Началось лето, начался купальный сезон. Снова вечером в пятницу мы встречались в дизеле.  Алла теперь с Ольгой не ездила. Ольга сказала, что она приезжает более поздним поездом. И меня это удовлетворяло.  Потому что сидеть напротив двух сестер, с одной из которых ты ведешь душевные беседы, а с другой периодически ублажаешь тело в гараже – это было бы непорядочно. Может быть, и Алла это чувствовала и поэтому ездила позже.

 И снова начался мой футбол на площадке во дворе. И я чаще заглядывал в кабинет к Грише. И вот как-то, когда я сидел у Гриши, отворилась дверь и зашел Виктор, терапевт.  Меня как Гришиного приятеля он знал. Поэтому говорил не смущаясь.

-    Слушай у меня там сидит такая… Есть на что глянуть. У нее бронхит. Я ее послушал. Но у нее что-то лимфоузлами. Я ей сказал, что нужна консультация хирурга. Пойдем - глянешь.  Сиськи у нее, каждая – царь-колокол. Мне не по штату за такое хвататься, а тебе как хирургу – самое то.

Виктор оценивающе посмотрел на меня.

- Пошли на экскурсию. Посмотришь. Я зря не приглашаю. Только одень халат и шапочку. И морду кирпичом. Сделай умный вид.  Гриня,  дай ему халат и шапочку.

Гриша достал из шкафа халат и шапочку. Оглядел стол. Взял со стола очки в большой роговой оправе.

-  Ну-ка примерь. Это Цили Иосифовны, посмотрел на меня в очках, -  О! Просто профессор. Пошли.
 
 Цилей Иосифовной звали Гришину медсестру, женщину возраста моих родителей.  Она на те десять минут, когда мы говорили с Гришей о делах сердечных, по-джентльменски покидала кабинет. Наверное, использовала свободные минуты, чтобы поговорить с другими медсестрами о своих делах.

 Сначала Виктор зашел в свой кабинет, потом Гриша, последним - я. Пациентка находилась за белой ширмой, какие обычно бывают в поликлиниках. Виктор, заглянув за ширму, сказал:

- Ну вот, сейчас хирург вас посмотрит.

Гриша шагнул за ширму, сделал шаг назад и сказал мне.

- Коллега, секунду подождите, - потом обратился к пациентке, - Ну давайте посмотрим. Приспустите бюстгальтер. Приподнимите руки.

Наступила тишина. Я заглянул за ширму. Гриша стоял ко мне спиной и пальпировал грудь женщины. И тут женщина резко опустила руки и прикрыла грудь. Собственно, из-за Гришиной спины я ее груди толком не видел. Зато ее резкое движение, удивило и заставило поглядеть ей в лицо. Это была Ольга.

Каким неописуемым взглядом она смотрела на меня!! «Найду ли краски и слова», чтобы описать этот взгляд.   Или как там в другом месте у Пушкина: «Какое горькое презренье ваш гордый взгляд изобразит!»  Взгляд ее выражал немыслимое, невообразимое удивление.

Мне ее взгляда хватило. Как выстрел в упор. Я вышел из кабинета и зашел к Грише.  Там уже сидела Циля Иосифовна.  Смотрела на меня в халате и своих очках не менее удивленно, чем Ольга. Я, не говоря ни слова, быстро сбросил, как грязную, мерзкую змеиную чешую, халат и шапочку, снял очки. И ушел. 

Что мне теперь делать? Ведь пройдет пара дней и мне нужно будет нести в лабораторию образцы. И как я буду ей в глаза смотреть? Что я ей скажу?

Вот эти вопросы я и решил задать Грише. И пришел к нему в кабинет на следующий день

- Ну я же тебе подал знак: подожди, - сказал он, - Я же сразу увидел, что это твоя пассия и дал знак, чтобы ты не совался. А ты свое любопытное рыло суешь куда ни попадя. А между прочим у твоей красотки проблемы. Вот это важнее. Значительно важнее. Ей нужно как можно быстрее поговорить со специалистом.

- А ты разве не специалист?

- Я всего лишь хирург в поликлинике. А ей нужен онколог. Ей нужно сдать анализы. Пункцию. Возможно, ей нужна операция.

 - Какая операция?

- По удалению молочной железы.  Только это между нами. Я врачебную тайну должен блюсти, пуще военной. А тебе говорю потому, что ты, как я понимаю, с ней в более близких отношениях. Короче, если специалисты скажут, что нужна операция, то нужно ее делать как можно быстрее. Тянуть нельзя. А то многие женщины тянут. Сомневаются. Потому, что это, видишь ли, уродует грудь. Да, уродует. Но другого выхода нет. А те, кто тянет, кончают моргом. Так вот, если ей некому подсказать, то ты должен.

- Уж ей ли некому? У нее мать и пять сестер.

- Так это все женщины.  Если бы речь шла о кишечнике или легких, ладно. Но речь идет о груди. И тут должен сказать мужчина.

- Как мужчина должен ей сказать? Ты чего? Что я могу ей сказать?

- Не просто сказать, а убедить. Что нужно сначала просто обратиться к специалистам. А по тому что я нащупал, там уже есть. куда она смотрит! Думаю, нужна операция.

- Так ей специалисты  это и скажут. Мне зачем?

- Специалист – это дядя со стороны. В таких случаях нужен родной мужчина, личный, свой, домашний.  Не врач. Как мишка, не в зоопарке, а плюшевый.

 - А я, что ли, ее плюшевый?

- По тому как она на тебя смотрела тогда в коридоре. И по тому как она отреагировала, когда ты стоял перед ней в халате, ей не все равно.

- У нее, наверное, есть свой плюшевый

- Судя по всему, нет. Ведь все это из-за половой неудовлетворенности. Вот ты тянул-тянул. Давно бы впендюрил ей. И не болела бы женщина.

- Из-за меня она что ли болеет?

- Косвенно и из-за тебя. Не трахал, хотя мог. Ты знаешь почему супружеский долг называется долгом. Потому что даже если не хочешь, обязан. Меня вот на Маришку и не тянет. А долг велит. Да, из-под палки, да удовольствия мало. Но чтобы не болела.

- Но у меня нет супружеского долга.

- Юридически нет. Но моральный долг должен быть. Ты с ней ласковые речи вел?

- Ничего я не вел.

- Ну по крайней мере место занимал. В театр, сам говорил, с ней ходил. Кто в театр с молодой одинокой бабой сходит, то затем должен делать предложение.

 Я не знал, что мне делать. Впендюрить ей я мог только образцы для анализа. Спустя день после этого разговора с Гришей я понес образцы в лабораторию. Ольга глядела на меня как зэк на тюремную решетку. Я понимал, что как-то нужно объяснить свое поведение. Я уже проработал объяснение. Неуклюжее. Но хоть такое. Мол, сидел я у хирурга. А он говорит, что должна сегодня пожаловать сюда его жена. Она его вечно подозревает во всяких безобразиях, и не упускает случая проверить. А ее отец, жены хирурга, какая-то шишка в гор-управлении. Периодически лично делает объезды городской территории. Жена его проговорилась, что завтра ее папаня поедет сюда на Новые Чеканы.   И Гриша, хирург этот, естественно, ждал, что и жена притащится.  Вот он и попросил меня нацепить его запасной халат, и сесть на его место, чтобы ее испугать. Я халат одел, и ждем его жену. А тут приходит другой врач и зовет Гришу на консультацию. А тут как раз заявляется Гришина жена.  А я сижу на его месте. А она меня не знает и, горластая, начинает визжать. Не я ее испугал, а она меня. Ну я побежал Гришу звать. И вот напоролся …так неудобно получилось.

 Ольга выслушала и явно не поверила. Усмехнулась криво. И больше ни полслова. И если моей отмазке не поверила, то как с ней говорить про операцию? Никаких возможностей. Так прошло две недели. А время идет. А Гриша подчеркнул, что тянуть нельзя. Я надеялся, что Ольга этим вопросом все-таки сама занимается, просто виду не показывает. Но спросить не смел. 

 Но в Одессу на море лимфоузлы ей ездить не мешали. Я увидел ее при посадке в поезд. Но спрятался в толпе.  И притаился в другом вагоне. После случившегося боялся попадаться ей на глаза. Но когда поезд пришел в Одессу, меня на перроне заметила и окликнула ее глазастая дочка. Я подошел.

- А что же вы с нами не садитесь?  Избегаете?  – улыбнулась мне Ольга.

И ее улыбка была такой светлой, приветливой, что я понял, что все забыто, прощен, все начато с чистого листа.  Я обрадовался. Но не мог забыть про лимфоузлы. Если я прощен, то должен поговорить с ней про операцию. А можно ли?  Снова вопрос, кто я ей такой, чтобы говорить о таких вещах? Ольга заметила, что я что-то хочу сказать, но не решаюсь.

-  Вы уж объясните мне что случилось, - сказала Ольга, -  И Алла перестала ездить в Одессу. Вы как с ней сговорились.

-  Мы с ней ни о чем не сговаривались, - сказал я, - Я-то в Одессу как раз езжу. Я боялся, что после поликлиники вы на меня разозлились.

- Прощены.  Я вас могу понять, молодой одинокий мужчина. Только, я вас уверяю, это все не так делается. Не в поликлинике.

- А как?

- Ну вам ли не знать.  Вы же сами рассказывали про  московские  студенческие годы. Да и есть такие понятия: школьный роман, институтский роман, производственный роман, курортный роман. Выбор широкий.

 Да выбор широкий. По крайней мере два: производственный роман и курортный -  могло подойти. При условии, если последовательно развивать наши с Ольгой отношения. Но Алла как нож разрезала эту последовательность. Впрочем, мелькнула мысль, если Алла точно не ездит в Одессу, то курортный роман можно начать с того, что мне сейчас поехать к ней во времянку.  И выполнить то, о чем так долго талдычит Гриша. Но честно ли так, после Аллиного гаража? Что точно - я обязан с Ольгой поговорить по поводу операции. На выходе с перрона в город Ольга сказала:   

- У меня такое впечатление, что вы что-то хотите мне сказать и не решаетесь. В чем дело.

- Я потом вам скажу, тут не место, - сказал я.

- Нерешительный вы человек. Вот потому и отказались от повышения. Но вы меня  интригуете. Что же с вами?
 
 

 Когда мы ехали обратно сидели уже вместе.   Она периодически касалась меня рукой. Это нормально в поезде. И это прикосновение мне казалось касанием ангела. Если бы не два но. Если бы не гаражные сессии с Аллой.  И если бы надо мной не висела обязанность поговорить с ней насчет операции.

- Так что вы хотели мне сказать?  - спросила Ольга.

- Как–нибудь в другой раз, -  ответил я. -  Поезд не то место. где говорят о серьезных операциях.

-  Поезд вам не место. А что место? Перрон не место, лаборатория - не место. В театре? Там говорят о театре. В общежитие к вам я не приду. Так где же с вами говорить? – она улыбнулась,  -  Вы своей таинственностью напрашиваетесь, чтобы я вас пригласила в гости. Вы так интригуете со своей загадочностью, что гляжу, нужно с вами договориться, чтобы вы пришли и выговорились. Может быть вы шпион.


 - Я не понимаю, - сказал директор, - Что вас заставляет так поступать.   Через месяц по закону ваш обязательный срок и так заканчивается. И тогда вы вольная птица. Написал заявление, две недели и можно катить на все четыре стороны. И никто не остановит. А вам почему-то нужно прямо сейчас.  Раньше срока. А это мне идти на нарушение закона. Поэтому я должен знать, в чем причина.

- Мать серьезно заболела, - соврал я, - У меня и отгулы есть.

- Отгулы есть? -  усмехнулся директор, - Обычно так алиментщики бегают. Вы тут никого не обрюхатили? Оставьте заявление. Я проверю. Если все будет чисто, подпишу.

-  Мне некого брюхатить. Кого обрюхатишь, живя в общаге? Если хотите, проверяйте, только так чтобы … вы понимаете. Тут у вас секретарша. Прочитает и понеслось.

- Значит все-таки вы хотите тайком. Но если у вас все честно, чего тогда таиться? Ой чувствую, шерше ля фам, – улыбнулся директор, -  Ладно ваше заявление будет лежать у меня в сейфе.  Секретарше в руки не попадет. За три дня я этот вопрос решу.

За три дня он этот вопрос не решил. И мне еще раз пришлось записываться к нему по личным вопросам. И в конце концов через две недели я со своим чемоданом въехал в бабушкину квартиру. И начал я жить и работать в городе своего детства. В городе, который я знал, и который знал меня. И разом исчезли несколько проблем, которые гнобили меня в Кишиневе. Родители были рядом.  Я возобновил старые добрые знакомства. В городе остались некоторые мои школьные друзья, одноклассники и одноклассницы. Я теперь не был приписан к работе, как каторжанин цепью, а мог ее выбирать и менять.  И главное: у меня была прописка и, хоть и маленькая, но квартира. И я ходил по городу с гордо поднятой головой. Я мог пригласить к себе друзей и ни перед кем не отчитываться.
 
Так вот, среди моих друзей были и одноклассницы. Это были чисто дружеские отношения. Мои одноклассницы были женщинами замужними и порядочными, и не такими чтобы меня очаровать. А я вскоре женился.

И вот прошел не один десяток лет.  Как-то пришел я в гости к бывшей однокласснице, а та говорит:

- У Татьяны шишка на груди. Я ей говорю, нужно идти к врачам. А она нашла бабку. Та ей какие-то травы прикладывает. 

Насчет проблем с грудью - я уже был докой. После разговоров с Гришей я знал, что, если требуется операция, медлить нельзя. Клетки опухоли могут разноситься с кровью.  Я еще в Кишинёве, готовясь поговорить с Ольгой, долго обдумывал этот вопрос, долго готовил убедительные аргументы. Но так и не решился с ней поговорить.  Она так и не пригласила меня в гости. Да и как я мог ходить к ней в гости, когда навещал гараж? И я резко уехал из Кишинева. И больше туда не писал. И не знал, как сложилась судьба Ольги.  О Алле узнавать мне было не интересно.

И теперь поговорить с Таней я считал своей обязанностью.  Разговор на такую деликатную тему между мужчиной и женщиной не так прост.   Но все-таки Таню я знал со школы. я помнил ее еще совсем девочкой. Потом девушкой- старшекласснице с наливающейся грудью.  Кстати. грудь у нее была небольшой.  Я уже вернулся из Кишинева в город, когда она была на выданье и хороводила с будущим мужем.  Я был у нее на свадьбе. Она была обязательным членом наших компаний на праздники.  То есть, я знал Таню превосходно. И если сейчас, когда у нее появилась шишка на груди, нам по пятьдесят, то как минимум сорок лет я ее знаю. И я считал, на столь важную тему мы можем говорить, отбросив ложную стыдливость.

Я. конечно, предварительно спросил у жены, стоит ли мне говорить об этом с Таней. Она меня отговаривала. Сказала, что мне, мужчине, не хватает туда соваться. Но я помнил слова Гриши: тут должен говорить мужчина и не врач, а муж или друг. Таня была замужем.  Обсуждала ли она этот вопрос с мужем, не знаю. Ее муж плавал на танкере. И она не видела мужа по полгода. Вот одна из причин проблем с грудью – нерегулярная половая жизнь. А полгода ждать чтобы поговорить с мужем - так долго тянуть нельзя сто процентов. Это с Ольгой Ивановной я не мог решиться.  И зря. А тут я решил все-таки поговорить с Таней.

Сначала Таня сказала, что это ее личная проблема. И чтобы перебороть ее, я рассказал в общих чертах историю Ольги Ивановны. Сказал, что вот была такая у нас на работе достаточно молодая очень симпатичная одинокая женщина.  И так случайно получилось, что я от своего знакомого врача, который осматривал эту женщину, узнал, что у нее проблемы с грудью. И что она этого еще не обнаружила.   Дальше я Тане наплел вранья, что эта женщина тоже решила лечиться у бабок. А я помнил, что мне сказал мой знакомый врач, что ей нужно срочно обратиться к специалистам. Время – жизнь. То есть я знал, что мне сказал врач, но не так близко знал эту женщину, чтобы с ней говорить на такие темы. И не мог решиться.   Я надеялся, что она сама послушается врачей. А я встречал периодически своего приятеля врача. И он мне повторял, что в таких случаях женщины как правило прислушиваются к своим друзьям мужчинам. Вот так они устроены. А у той женщины, как видно, не было мужчины, который знал о ее беде. О таких вещах не трубят на всех перекрестках.  И результат был печальным.  И я себя виню за то, что не поговорил с ней, не убедил ее, во всем слушать врачей. И я сказал Тане, что я ей, как друг советую идти к врачам. Муж когда еще приедет. Я потому решился с ней поговорить, что не хочу повторения той ошибки, когда я тянул. Короче, советую немедленно обратиться к врачам.

  Я Тане соврал. Я уехал из Кишинева, не зная, обращалась ли Ольга к врачам, каков был вердикт, какое лечение ей предложили, на что она решилась. Ничего не знал. Возможно, Ольга Ивановна жива и живет счастливо. Но ради того, чтобы решилась Таня, я решил Ольгу Ивановну в своей версии похоронить. И Таня сказала:

- Кому я как женщина буду нужна после такой операции?
 
- Брось ты Таня, - сказал я, - Что важнее грудь или жизнь? У тебя ребенок. Ты состоятельная женщина. Сейчас слава богу наука дошла до такого, что женщины грудь наращивают, вставляют силикон просто для красоты.  А после таких операций, тем более, силикон вставят. Тебе по силам все это оплатить. А столько сколько ты еще заработаешь, продолжая жить, так ты многократно оплатишь операцию.

Долго мы говорили, долго я убеждал Таню. И приводил как устрашающий пример Ольгу Ивановну. Хотя, возможно, она жила-поживала и не знала, что ею пугают других женщин.

Таня меня не послушалась. И через два года ее уже прооперировали так, что как сказала моя жена, выпотрошили. Еще пару лет Таня жила. И когда я пришел к ней в гости, она уже чувствуя неизбежное, с грустью сказала, что напрасно меня не послушала. Таня умерла, оставив мужу и двадцатилетнему сыну нехилый особнячок. А мне осталось печальное чувство, что я не смог ее убедить.

И на похоронах Тани, и на поминках, и когда собрались на девять дней, я вспоминал Ольгу Ивановну.  И вдруг захотел узнать ее судьбу. Я не знал, что с ней, как сложилась ее судьба. Конечно я желал, чтобы судьба ее сложилась как нельзя лучше. 

А уже прошло двадцать пять лет с тех пор как я жил в Кишиневе. Все связи были утеряны, все адреса забыты.  Я много лет туда никому не писал.  У меня в старой записной книжке еще был адрес Гриши. Я написал ему. Пришел ответ, что я попал на тех, кому Григорий Маркович продал квартиру, а сами они уехали то ли в Америку, то ли в Израиль.

 Тупик. Остается признаться, что память об Ольге Ивановне одна из самых светлых полос жизни. Наверное, потому что, когда женщину знаешь шапочно и   она тебе нравится, на этом шапочном знакомстве стоит остановиться. Тогда ты перед ней чист. И она в свою очередь тебе кажется ангелом.  Только одним я виновен перед Ольгой Ивановной.   Я запугивал ее Таню. И  увы, недозапугал.