Две Тени Для Эндимиона

Жанр: Новелла-притча

Поэтичная новелла-притча, переосмысляющая один из самых чувственных и загадочных мифов Древней Греции. Юный пастух Эндимион, чуждающийся суеты людского мира, бродит по склонам дивной горы Латмос, ища истину в безмолвии природы. Его уединение нарушает явление Селены — прекрасной богини Луны. Между смертным юношей и бессмертной небожительницей вспыхивает великая любовь, ради которой герою придётся сделать осознанный выбор и принять волю самого Зевса. Пожертвовав земной юдолью, Эндимион разделяет свою душу на две тени: одна уйдёт вершить историю и основывать Олимпию, а другая — навеки погрузится в благословенный, полный незримых чудес лунный сон в объятиях своей богини.Это глубокое философское размышление о времени, бремени человеческих слов и всепобеждающей силе любви, способной превозмочь земное притяжение.


Посвящаю милой сердцу моему Анастасии, ставшей моей земной Музой и подарившей вдохновение для этой Лунной притчи.

Луна полночи плачет,
Плетёт из слёз нектар,
Но их от душ не прячет —
А сбросит ночью в дар!
Кто молод и прекрасен —
Прими сей древний клад!
Усни навек во власти
Любви, возведшей Сад!..
***
По ночам, когда затухают огни городских стен, на небе, будто цветки на тёмном покрывале, то и дело ярко и беззвучно вспыхивают и распускаются бесчисленные звёзды: белые, жёлтые, алые, синие; тусклые и яркие, одиночные или внезапно сошедшие в волнительные созвездия и неописуемые гирлянды плеяд… Они словно манят и призывают в свои бескрайние владения. Особенно томно и любо бродить моему сердцу и духу, воображая, чем живут и «дышат» эти полночные и напоённые звёздной поэзией гостьи Небес.
Так видит глаз человека, и так осязаем мы сие мироздание. Всё равно как цветок: распускается каждый по-своему, пьёт воздух и источает его для каждого. Но лишь сам человек выбирает и находит свой собственный, любимый цвет и запах, его узорчатый рисунок, ни с чем и ни с кем иным более для него несравнимый порой во всю жизнь его.
Огни эти точно напоминали о том, что за нами постоянно и неусыпно наблюдают доселе неведомые нам и всемогущие Боги…
Впрочем, благодаря, возможно, именно этой юной смелости мыслей своих, чувств и воззрений души, мне не до конца было ясно, почему их всё же так много на небосклоне? И все они такие разные: маленькие и большие? Значимые и не очень? Может быть, всё это — лишь сплошная выдумка людская, как и его мысли о вещах, сущем и самом себе? Быть может, Бог один и равномерно льёт лучи славы и слёз, соответственно сотворённым делам и поступкам нашим в вечно изменчивом и полыхающем от каждодневного огня мире, куда мимолётно, но всё же невольно проникает ещё и некая «нотка добра», порой просачиваясь лёгким летним ручейком в глубины душ человеческих?..
Так думалось мне порою, но пока ещё не совсем крепко…
Но всего чаще и подолгу бродил я в окружении той же благоуханной ночи вдоль тёплой извилистой реки Мендерес, приносящей с каждым годом всё более своего густого и плотного ила в залив Эгейского моря близ озера Бафа, грозившего и вовсе отрезать его от моря. Я обычно предпочитал ночь суетному и обременённому людской мелочностью дню и подчас не замечал, как где-то там, далеко, с самой вершины скалистых холмов, на одном из которых расположен чудодейственный храм Афины, уже спускается утреннее и слегка обжигающее душу солнце.
Но не его только ждало и жаждало моё одинокое, рвущееся к Небу и наполненное грёзами сердце!..
***
Мне было девятнадцать лет или около того… Предков своих я не помню. Кто-то в шутку рассказывал мне, будто мои родичи — то ли цари, то ли Боги…
Я, конечно, хоть и надеялся узреть подобные чудеса происхождения, однако не мог допустить таковых мыслей, чтобы не оболгать и не повредив своему невинному ещё рассудку и восприятию сущего, не очернить ими бессмертную душу свою, в бессмертие которой я всем существом тогда и сейчас веровал и верю.
Город наш, Латмос, или же Гераклея-на-Латме, был назван в честь знаменитого в своей величайшей силе Геракла. Здесь же располагаются и прекрасный храм Афины, и великолепный театр. Не знаю, достанется ли всё это в будущем какому-либо иному народу, но мы вполне благодарны судьбе и Богам, что живём в таком чарующим взгляды месте.
Но чаще всего, конечно же, стоило лишь зайти нашему палящему и жадному до кожи солнцу, поздними вечерами случалось мне отдыхать на горе с одноимённым названием — очень живописной, древней и изысканной, обнесённой плодородными оливковыми рощами, а в недрах её, будто в древнем храме, — украченным доисторической наскальной живописью. Я часто ходил в этот «музей» и подолгу изучал увиденное.
Наскальных рисунков было чуть более сотни. Вряд ли хотя бы одному художнику было под силу так искусно и размашисто исписать множество отвесных стен и потаённых комнат! Сии живописцы охотно и довольно часто пользовались красной охрой, изображая людей, танцы и редких, неведомых, но как будто действительно обитавших прежде в наших местах животных.
Удивительно, но по обыкновению подобные рисунки — дань славе и гордости племени — должны были сопровождаться сценами если не завоеваний и насилия над другими покорёнными народами, то хотя бы простой удачей на охоте или очередной бравадой о доблестной добыче героев!.. Нет и нет! Только живые, не убиенные животные! Только сюжеты, наполненные брачными союзами, семейной жизнью, праздниками и танцами! Одними волшебно-чарующими танцами и весельем!.. И никакой войны!.. Что навело меня на мысль о благочестивости сей дивной горы, отсутствии гордыни у данного народа и, в целом, о самом благопристойном месте, какого не сыщешь во всей нашей современной Карии!..
Сам же силуэт вершины напоминал мне пять небольших, невысоких шпилей-пальцев, что, опять-таки, лишний раз одним видом и неизъяснимым словом своим раскаляло моё воображение, и без того пылающее высшей силой юношеской страсти к постижению всевозможных наук и искусств, всё жарче и яростнее увлекая меня в свои непостижимо-бездонные глубины вселенского мироздания!..
***
Таким образом, место для моих грёз было выбрано в высшей степени удачно!
Латмосские горы просто изобилуют пещерами и гротами, где можно укрыться и от дождя, и от ярчайших лучей Средиземноморья. Там-то и любил я скрадывать свои вечера.
И хотя я якобы был «принцем» по происхождению, все знакомые говорили об этом скорее в шутку, лишь бы позабавить себя и меня. Поэтому и я со смиренной улыбкой на устах показывал им, что и сам первым готов посмеяться над этим. Да и какой я принц без гроша за душой в самом-то деле?! — думалось мне в иное тёмное время. Речи этих людей подчас казались скорее насмешкою, чем почтением. Не оттого ли и я стал дичиться их всех, всё чаще и дольше покидая наш древний и прекрасный город Гераклею, исхоженный мной вдоль и поперёк, где каждый камень был мне так мил и ценен?
Однако приходилось ещё и на что-то жить, и я решил: стану пастухом! Это дело не слишком «благородное», зато тихое, мирное и весьма благодатное. Конечно, у нас здесь водятся дикие звери, особенно в редких лесистых и кустарниковых местах наших живописных, изящных невысоких гор: дикие кабаны, лисы и даже волки!.. Но это не пугало, а, скорее, добавляло некоторой романтической прелести моему новому занятию.
К тому же, на счастье, я каким-то чудом избегал участи быть съеденным или раненным диким зверем. Кто знает, быть может, мои родичи-боги и взаправду не были вымыслом и тайно охраняли своего всеми забытого, одинокого пастуха-соплеменника?..
Подолгу, сиротливо бродя со своим славным овечьим стадом, я играл на прелестной сиринге, которая сама по себе часто ассоциируется с пастухами и их непростой, но подчас вдохновлённой природой жизнью. Их покровитель — яркий и весёлый бог Пан, друг Диониса, который любил всласть побаловаться на подобной флейте, сделанной им собственноручно из тростника. Двурогий, козлоногий, с клинообразной и довольно внушительной бородкой бог, отчаянно и весело любящий лесные празднества, он, конечно, всем радостям на свете предпочитал танцы с прелестными полунагими нимфами!..
И его можно было понять! До того те были милы и изысканно прелестны!..
Кто знает, быть может, именно он и был моим покровителем, помимо лесов и стад, не дававшим хищникам попортить моё стадо, позволявшим мне жить спокойно и размышлять о подобных отвлечённых вещах? Главное — его не злить, а то потом долго будешь прятаться от его гнева в здешних пещерах! И никакие красивые рисунки с танцами и бубнами тебе, увы, тогда не помогут!..
***
— Мой милый пастух, ты уже спишь?
— Да… я уже сплю!.. — прошептал я во сне…
— Тогда ты — на верном пути!.. — ответил незнакомый голос во мгле и скрылся…
***
Однажды… Да, это случилось лишь однажды!
В тот вечер у меня было какое-то особенное, ни на что прежде не похожее настроение. Казалось, мир вокруг всё более и более, точно побережье после обильного дождя, становился вспененным и отуманенным, с густой, тёплой ранней дымкою над водой… Повсюду плыл нежный, почти невесомый белоснежный клевер облаков. Мысли и чувства мои мешались, но чарующий свет, зов откуда-то из неведомого далека и нежданное тепло пронизывали сие плотное пространство природы и духа моего, словно волшебно-искристый драгоценный золотой бисер от солнечных зайчиков на волнах!..
В тот день то и дело отказывали мои силы, всё чаще клонило в сон. Стоило мне взять свой музыкальный инструмент, сыграть несколько мгновений, пару лёгких незамысловатых пассажей, — и я уже готов был уснуть прямо там же, под каменными сводами пещерных арок, еще в полдень!..
Однако, переборов это необъяснимое состояние, я таки дождался вечера и едва сумел пригнать обратно своё стадо. Получив ежедневный расчёт (в том числе и натуральными продуктами: сыром, хлебом, молоком), я вместе со своим небольшим узелком и пожитками окончательно решился провести первую ночь во власти тех таинственных, но немного пугающих в такое время древних пещер. Они всё сильнее манили, притягивали, околдовывали меня своей первозданной магией, зазывая в теперь уже привычные, но всё же неописуемые сети прохлады, уюта и красок!..
Прежде я, надо сказать, никогда не оставался там с ночёвкой. Быть может, опять-таки опасаясь ночных хищников. Да, я любил проводить здесь в одиночестве томные вечера и вместе с мирно идущим стадом встречать из-за гор пленительные ало-розовые рассветы…
Ночь всё же оставалась для меня стражем первозданного страха… Да, она завораживала и обволакивала причудами бесчисленных звёзд, плеяд и созвездий, но любая тень, сумерки, само отсутствие солнечного света для нас, людей смертных, — это напоминание о двух противоположно борющихся тысячелетних мирах. День указует путь, ночь же — пламенно и горячо, пытаясь уравнять положение и шансы человечества на справедливость и выживание, — воздаёт по заслугам!.. Кто знает, каковы они… мои шансы?
***
И однажды это всё-таки случилось!
— Ты снова ждал меня, мой милый? — словно послысялся мне чей-то ласковый, знакомый голос. Будто самая тонкая, чистая и ненавязчивая мелодия пронеслась возле меня…
— Ждал, — так же тихо ответил я.
— Тогда каждый раз, когда придёшь отдохнуть от знойного дня сюда, один, к изголовью этих скал, жди меня. Жди, когда на землю только-только сойдут сумерки и ещё молодая, едва различимая Луна появится на этом широком, причудливом небосклоне!..
— А ежели Луна вступит в фазу, недоступную человеческому оку, и окунётся в полную мглу? Что мне делать тогда? — тихо спросил я.
— Тогда знай: я приду сюда, к тебе, мой Эндимион, навеки!..
— Но… как ты узнала моё имя? — ещё тише прозвучал мой голос.
— От богов трудно укрыть что-либо, мой нежный мальчик!..
И она скрылась, стоило лишь открыть глаза начинающемуся янтарному рассвету. Растворившись в его дерзких лучах, она казалась мне теперь, по пробуждении, таким же неярким и далёким образом, как и те недавние звёзды. Звёзды, что в эту дремучую ночь то и дело роняли свои мимолётные искры — или вселенские слёзы — в безжалостно пожирающее их тело ночного небосклона!..
«Кто она? Откуда? Что за древняя прекрасная Богиня?» — то и дело гадал мой ум.
***
Я так задумался и замечтался, что чуть было не упустил добрую половину своего стада! То-то бы мне было после! Пришлось бы действительно бежать — и навеки бежать из этого многострадального города!..
Почему быть философом и мечтателем — почти всегда синоним если не бедности, то, по меньшей мере, некоей отстранённости человека от благ, богатства и практически любого общества во все времена? Что это? Наказание? Участь? Непосильная ноша или крест? Или же, напротив, великое воздаяние вечного и сущего, бесконечно щедрого на оригинальные подарки нашей породе людей? Или же Его по-детски забавная и одному Ему ясная игрушка?..
Кто знает?! Наше дело — я имею в виду всех философов и мечтателей — пожалуй, принять всё просто и с улыбкой! Такова Его или их воля! Это уж кому как удобно думать. Наше дело маленькое и одновременно самое великое — подчиняться всеобщей музыке и биению ритма сердечного! Жить в его такт и, ни на йоту не смещаясь ни вправо, ни влево, ни назад, ни вперёд, следовать своей пусть крохотной, но единственно важной и возможной цели во все века и времена — к добру, помощи, радости и любви к ближнему!
Не Она ли сейчас столь трепетно постучалась… и в мои пустые двери? Да, именно пустые! Открытые! Кабы здесь было мало места и пространства, пришла ли бы ко мне подобная мысль? И даже впечатление, предшествующее оной?
Истинно — нет места свету в тёмной бочке! Как нет его и превосходному вину, зарождённому в месте, полном неверной, инородной закваски!..
Чтобы созрело целое чувство, порой мало целой жизни!..
Но кто знает? Мне ли судить? А ежели Боги выбрали именно меня?.. Достоин ли я? И в полной ли мере способен воздать должным?..
***
Однако день тянулся и тянулся.
Изнеможённый от монотонного и жаркого труда, я всё сильнее терял терпение, то и дело заглядывая на кое-где уже начинавшие алеть по краям облака, и вновь и вновь с трепетом ждал наступления новой ночи!..
С волнением я также начинал поглядывать ещё выше — не сияет ли золотым отливом рогалик луны? И действительно, через какое-то время убедился, что он и вовсе почти не покидал неба, лишь слегка опустился на бочок к одной незамысловатой тучке, которая тончайшей белизной своей, словно вуалью, то и дело нежно и почти эротично прикрывала его едва различимый, почти безликий контур.
«Значит, сегодня она придёт!»
«А если нет?»
«Но кто она?»
«Как звучит её безмолвное имя?»
Так мог я гадать часами после проделанной ежедневной работы, вновь получив небольшой дар от поселян. Сегодня меня наградили особенно щедро: наисвежайший хлеб, сыр и даже ценнейшая небольшая амфора, до краёв полная отменного молодого вина… Только мне почему-то совершенно не хотелось пиршествовать. Отнюдь, всё принесённое стояло уютно уложенным и завёрнутым в ткань подле меня. Я же расположился поодаль и почти с головой завернулся в большую цельную овчину, так что лишь нос и глаза оставались снаружи, поближе к звёздам и моему неустанному наблюдению…
Я был сущим призраком, жаждущим лишь одного: мира, покоя и отдохновения… И ещё — как сумасшедший или как приговорённый к одним и тем же снам, ждал воли и распоряжения Небес на свой счёт!..
Там, на далёком и высоком Олимпе, должно быть, и творятся все судьбы человеческие! Дела мирские и не очень, пламенные и холодные, терпкие, как вино, и, напротив, щедрые в своём обилии возданий простому смертному!..
***
Кто мы? Лучи в бескрайнем пространстве? Кто они, эти Боги? Те же маяки, выполняющие или нет наши «маленькие-большие» воли, и одновременно будто служащие, которые вот-вот исполнят свой «чиновный» долг перед чем-то ещё более высшим, незримым, бескрайним и вездесущим?!.. И таким же образом служащие как бы некоей цепочкой, переходником, лестницей от нас к ещё более Наивысшей Сущности?..
Эти и подобные мысли, поверьте, пришли бы в голову не только мне. Человек, подолгу находящийся один, и тем более на лоне пусть и дивной, но дикой природы — будь то философ или же простой мирянин, — просто физически не может не рассуждать, иначе он попросту сошёл с ума!..
Да, разумеется, всякий человек, захваченный мыслями и погружённый в философию, получил бы здесь прививку куда более сильную, чем от бесед с толпой — пусть оживлённой, но куда более бессмысленной!
Таким образом, уединение — синоним философа. Ну и, разумеется, человека науки и искусства.
Я же был скорее мечтателем, пастухом в поиске «своих овец: истины и прозрения». Или, быть может, всего-навсего… Любви? Её Любви??..
***
— Ты слышишь мой шёпот, Эндимион?
— Да, я всегда его слышу!
— Я давно наблюдаю за тобой, особенно когда ты подолгу бродишь по этим склонам!
— Но я никогда не видел тебя воочию. Кто ты? Назови своё имя.
— Я лунная богиня Селена.
— Селена? Чудесное имя! Ты, должно быть, ещё прекраснее своего чудного голоса?
— Очаровательно слышать это от принца! — ответила она с нежной улыбкой.
— Ты правда думаешь, что я царского рода?
— Конечно, мой мальчик! А ты ещё сомневался?
— Знаешь ли ты какие-то подробности?
— Да, знаю! Ты царь Элиды с полуострова Пелопоннес!.. И сын царя Этлия, внук Зевса и Калики — дочери царя Эола!
— А-а-ах!.. — только и вырвалось из моей груди…
— Ты не просто пастух и даже не просто царь. Ты — сам часть божественного провидения с Олимпа!.. Но ты… к сожалению, смертен… И одно это волнует меня теперь…
— Но… почему именно это?..
— Тсс!.. Пока молчим об этом, мой милый! — Она нежно прижала палец к моим устам. — Я попытаюсь что-нибудь для тебя сделать. Но тебе придётся кое-чем пожертвовать.
— Чем же? — спросил я.
— Об этом позже, мой мальчик! Уже начинает брезжить рассвет, и мне пора. Но ты всегда можешь встретить меня здесь, в этой уютной пещере!..
— Но скажи хотя бы, — умолял я, — как же всё-таки ты меня полюбила? За что? За какие добродетели?
— Мой милый, юный мальчик! Любить за что-то — это так же грубо и неотёсанно, как смешно и одновременно по-человечески наивно! Поверь, Боги любят просто так!.. Особенно если влюблены в своих же соплеменников!.. Но тебе не стоит волноваться за своё происхождение: оно более чем велико и подходяще для нас с тобою, милый!..
И колесница её медленно и плавно тронулась — точно так же, как прежде опускалась на землю. Тихо, без единого шума, рассекая ночную мглу, она мягко покатила прочь, в самое сердце небесного свода.
И хотя на востоке уже разгоралось первое марево, луна, прежде едва различимая моим взором, казалась теперь почти полною. Я даже подивился столь скорой смене её фаз. Ещё я заметил, что, едва окунувшись в просторы неба, Селена словно на прощание подмигнула мне нежным серебристым лучом.
Кто знает, может, и это было всего лишь очередным сном или наваждением наяву?..
Ещё я подумал о том, что никогда не мог хорошенько уловить самого таинства её схождения. Как это происходило и какими средствами — узнать было поистине интересно и весьма важно!..
***
Удивительно, но стоило моему духу сомкнуть глаза и прислониться к ещё тёплой от дневного солнца скале у подножия пещеры, я, ей-ей, больше ничего не видел и не слышал! Возможно, сон юности — как некий дар Морфея — её поистине ближайший друг и союзник!..
«Я — Царь? Неужто те толки под личиной насмешки были на самом деле правдой в своём непостижимо-вероятном значении? И оттого они казались мне в тот миг ещё более неправдоподобной базарной сплетней?» — думалось мне сквозь улыбку.
Бродя по извилистым горам и холмам близкого моему сердцу Латмоса, я много раз размышлял об этом…
Но кто знает, может, то было лишь отражённым облаком моей прошлой жизни? А я — всего лишь странник и пастух в какой-то иной её вариации?
Но если Она… прелестная небесная Селена… всё же замолвит за меня словечко перед верховным Зевсом? То… что взамен я смог бы Ему… и им всем предложить?..
***
Мякгим серебристым светом раз за разом освещалось небо, предвещая Её новые возвращения. Словно драгоценное сказочное ожерелье или диковинная волшебная птица, спускалось вместе с нею ко мне само Небо! Вернее, Сама Луна!..
Что мне было всё без Неё одной… Селены?!..
Луна тем временем всё ширилась, росла, наливалась, будто полуночная розовато-алая ягода, но пока не была абсолютно полной, созревшей на унизанных звёздными гирляндами ночных кущах. Но не успел я толком закрыть глаза и разобрать, как Она спускается по лестнице небосклона во всём своём величии и славе — и одновременно в простоте и чуткости боящейся разбудить своего возлюбленного юной девы, — как Селена вновь очутилась в моих скромных земных чертогах.
— Сегодня, мой милый, речь пойдёт о двух тенях, — шёпотом и как будто немного таинственно произнесла она.
— Двух тенях? — удивился я. — Растолкуй мне это, Селена.
— Я обо всём договорилась с Зевсом, — слегка улыбнувшись и словно подмигнув мне своими роскошными, как опахала, ресницами, прошептала она.
— Мне кажется, я как-нибудь не вынесу и сойду с ума от твоих слов, моя милая и бесценная Селена! — пытаясь улыбнуться, ответил я. — Я даже не буду вдаваться в подробности, кто и что там ответил! Мне одного довольно, теперь уже любовь моя, — чтобы ты и дальше так спускалась, приходила ко мне… Видеть тебя, слышать твой чарующе-пленяющий голос, за который и жизнь-то отдать не жалко!.. Но скажи… скажи мне, родная… я всё пытаюсь отследить… как ты спускаешься с небес? Я хотел сказать… хотел спросить, вернее, каким путём и на каком, собственно, транспорте? — не находя слов и всё шире улыбаясь, спросил я, пытаясь ну хоть немного отсрочить для нас сию важную тему.
***
— Очень просто, — продолжая улыбаться одними губами, отвечала Селена. — Всего-навсего на золотой колеснице, запряжённой двумя хорошо выкормленными, неспешными, но весьма послушными мне круторогими быками, напоминавшими мой древний символ — месяц!.. О, мой милый! — И тут она схватила мою руку и будто во сне начала покрывать её такими же мягкими, тёплыми и неспешными поцелуями!..
Я же с чувством отвечал ей.
— Твои глаза — для сна, мой милый Эндимион, — нашёптывала она, будто дикая, нежная кошка. — Простым взглядом ты бы и не узрел моей колесницы! Обычным взором ты, увы, лишь земной житель. Но ты меня не слушал, мой заветный, и не спросил о двух тенях, — продолжала она, осыпая моё лицо, глаза и губы своими лунными поцелуями, способными одурманить любого смертного!..
Я пьянел всё сильнее.
Но Селена слегка зашикала на меня и, горячо прижав свои губы к моим пальцам, продолжала:
— Нет-нет, ни слова, мой юный друг! Вижу по глазам, что ты уже готов… И хочешь, желаешь спросить о главном! Поверь, богам и богиням порой ни к чему слова. Одного взгляда, взора, неуловимого дрожания ресниц достаточно, чтобы удостовериться во внутренней готовности на то или иное действо. Верь: слова не созидают! Они лишь заставляют нас всё глубже и дальше выстраивать свои отвратительно-вычурные, изогнутые и убогие в формах мосты, которые решительно отдаляют нас друг от друга! Они — словно зияющая бездна там, где прежде пребывали тёплые, полные незыблемых красот величественные формы Острова жизни!.. Я имею в виду и Эдем. Люди познали слова в их подчас бессмысленном значении, открыли их общий смысл, и — бац! — вот они уже одни. И всё пропало! Теперь они не просто голые, но, что хуже, ещё и осиротевшие без богов своих или Бога — как тебе будет удобнее…
— Потому верь и помни, душа моя, я тебя всегда пойму и без слов! — досказала она.
Но тут, словно поймав величественный глас с высокого, полного молодых звёзд полога неба, она наконец сказала мне о самом главном. Только говорила она не своим, а каким-то древним и могучим голосом, сама выступая этаким эхом Сущего:
— Речь о двух тенях. Одна останется со спящим навеки, как и пребудешь с ним ты, Селена. А иная, та, что дышит, — умрёт, но не сразу: её ждёт слава земная. Ибо нам нужен добрый царь-пастух, дабы, приведя племена эолийцев в область Элиды и основав там город Олимпию, стать правителем и достойно властвовать! От земных же жён у него будет три сына: Этол, Эпей и Пеон. Но ты, Селена, узревшая правду, зря не волнуй свой дух: истинная душа твоего пастуха-принца, отныне вечно спящего бога и твоего возлюбленного, будет лишь и только твоей!.. Но будь честна, о Лунная дева: пребывая теперь с Эндимионом, дай знак, что сей агнец согласен! — заключил верховный бог Олимпа.
Я лишь всплеснул руками и возблагодарил Небо, даровавшее мне такие поистине нечеловеческие блага!..
***
И хотя я с трепетом и почти со страхом думал теперь о вечности… Вернее, о сне в её бездонном и пока неясном пространстве… «Ждёт ли там жизнь настоящая?» — думалось мне.
И, будто отвечая на мои безмолвные мысли, произнесла сама Лунная богиня:
— Я понимаю, здесь нужно ещё немного разъяснить, мой подлунный друг. Ты не бойся её, этой вечности!.. Поверь, мы с ней ещё те подруги! Душа твоя останется поистине юной, и мы, навечно вознаграждённые её несчётными дарами, создадим свой собственный, таинственный и неповторимый мир!..
Она гладила мои нежные шелковистые волосы, отданные на расправу ветру и волю богов, умытые солнцем частые веснушки, причудливо рассыпанные по щекам, лбу и переносице, и большие чёрные ресницы, кое-где совсем выцветшие, выгоревшие и белёсые от света, песка и щедрого на соль Средиземного моря.
Она обнимала и любила меня так, как никогда прежде!
Мысли мои мешались, однако, помню, даже утопая в этом первом сладостном сне, я всё же задался вопросом: «А как я могу существовать во сне и наяву одновременно?»
— Ах, — снова улыбнулась Луна. — Ты такой ещё глупенький! Как думаешь, мой принц, как лучше людям забыть о тебе, а нам, растворяясь друг в друге навеки, плыть в одной райской и беспечной лодке? Отныне ты всегда в моих объятиях! Или тебя сие страшит?
— Не страшит, напротив, душа моя!.. — серьёзно ответил я. — Но… как же, о царица Луна, уйти от мира сего тихо и как бы… одновременно оставшись в нём?
— Ты был на полпути к правде, Эндимион, — отвечала Селена. — Уйти от мира тихо можно лишь живя с ним бок о бок! Не беспокойся: о том мире и о той жизни позаботятся сами боги! Да и историй тебе напридумывают — ещё каких! Запомнишься надолго!.. Тот «двойник», что якобы будет жить на земле, — будешь не ты! Это будет всего лишь тень твоя, лишь история на прекрасном пергаменте! — вновь улыбнулась моя принцесса снов…
— Да, мне почти стало ясно! Но!..
— Никаких «Но»! — не отпускал меня из объятий мой серебристый Луч. — Ты останешься воспоминанием сам по себе! Да, ты родишь троих сыновей, но это будет лишь бумага, пергамент!.. Ты — действительный, реальный и настоящий — будешь лишь здесь, со мной! И мы, милый, будем смотреть сны! Много снов!.. Идёт?
— Да! О, идёт!.. И хотя ты меня немножко смущаешь своими необычными речами, почему-то от них мне становится на сердце раз за разом куда светлее, чем прежде! Продолжай, продолжай, о моя Селена!..
— Да!.. — сияла она. — К тому же у тебя ещё будет столько девочек от меня, что ты, позабыв их имена из-за плохой памяти, станешь в шутку клясть всех остальных богов. Не столь высоких и значительных, верь, ведь нам это дозволено немножко больше, чем обычным смертным! Но и это дастся тебе с радостью и весёлым смехом: ты будешь часто подбегать ко мне, спрашивая о них, класть на мои плечи свою красивую и вечно юную руку, тихо улыбаться и спешить обратно к своим пятидесяти озорным дочкам во всеобщее ваше и наше безмерное веселье!
— Пятьдесят девочек! — воскликнул я. — Боги!..
— Да-да!.. — протянула нежно она, не отпуская меня из своих объятий и весело играя с моими густыми волосами. — Будешь кружить и нянчить наших дочек, а они — воображать себя маленькими амазонками-всадницами на боевом могучем коне с золотисто-красной попоной, грациозной гривой и золотыми наглазниками! Я сумею тебя нарядить, мой милый! — смеялась она. — А иногда, играя, будешь, напротив, весело дёргать их за прекрасные лунные космы и… всё, всё время будешь любить меня!..
— Да-да! Любить тебя, Селена!..
— А потом… мы ото всех спрячемся, и я увезу тебя на своих могучих и верных быках уже в свою пещеру на совсем иной, вечно свежей горе Латмоса, полыхающей от лунного света и оглашаемой песнями несчётных подлунных певцов… И не только там! О, какой нас ждёт вселенский пир, мой мальчик!.. Какая безудержная и одновременно безмятежная радость!.. Вот увидишь!.. — мечтала она.
***
Потом она слегка задумалась и, как будто уловив мою внезапную тревогу, серьёзно посмотрела на меня:
— Или ты откажешься и выберешь жизнь простого пастуха? — слегка выпустив меня из своих объятий, спросила она. — Постой, не давай ответа… Вижу по глазам, что согласен! — И тут её лицо снова просияло, она вновь крепко прижала меня к своей груди, полной поистине неземных обещаний. — Но боги, мой милый, ты знаешь, довольно дотошны и придирчивы, хоть и справедливы, как древняя Фемида, к каждому земному шагу! Так как? Согласен ты оставить земную юдоль и… все «папирусы» своей пусть достославной, но уже написанной богами истории?.. Ради… Во имя той, что любит тебя больше жизни и… и даже кажется теперь — о, прости же Небо! — больше самой себя — Луны?..
— Да, я согласен! — нимало не думая, твёрдо ответил я.
В тот момент я не чувствовал колебаний, мне уже был неведом страх той первой минуты, когда я впервые задумался о немыслимой «двойной тени» души… Теперь же я навеки и решительно принял своё окончательное решение!
— Хорошо, мой друг! Тогда — до завтра!.. И… уже в последний раз!.. Но кто знает? — доносился её голос уже у самой кромки вовсю золотистого неба. — Может быть, именно в первый настоящий раз в жизни!..
И она с улыбкой пустила своих могучих быков в тот бескрайний пляс неба, танца и поистине незримого веселья, которому служат и которое возможно лишь у самих творцов небесных сил. В их бесчисленных играх и неясных порой уму человеческому радостях, желаниях и волеизъявлениях их почти бессмертных — в сравнении с мимолётно-человеческими — душ и тел!..
***
Проснулся я от сильного жара.
Почему-то сегодня невыносимо остро чувствовалось тело. Казалось, всю ту ночь оно было так разнежено, так почти безвоздушно и невесомо… А теперь, проснувшись и открыв глаза, я понял, что нужно во что бы то ни стало дождаться новой встречи! Казалось, я всё сильнее теряю земные силы. «О! Только бы дожить до этой последней ночи! Только бы не потерять Её! Не упустить из виду! И о, только бы сие не было ещё одним сном моей волнительно-поэтической и столь неуклюже-бестолковой головы!» — я то и дело возводил руки к небу и молил о Ней, Луне своей. Каждый час! Миг! Каждую секунду!..
«Сон, всего лишь сон…» — Нет, нет и нет, думалось мне! Это не была та вечная и не увенчанная славою мгла, которую обычно предсказывают люди смертные. Это была ночь волнений, тревог, наград и обещаний, дивно сладостных!.. Ночь возданий и даров от самих Богов — Богам, вновь взошедшим на сокровенный Олимп!..
Однако мы не можем вот так просто-запросто подёргать за ниточки и — бац, вот тебе и Рай Небесный! Нужно же для этого что-то совершить? И немалое! Или же… чем-то пожертвовать…
Но что жизнь моя теперь, в сущности? За что держаться? Одни тревоги, муки, треволнения, печали и метания! А тут — на тебе! Жизнь вечная! Сказочно-волшебная! Подлунная! И с кем? С самой юной и прелестной Богиней заветов и обещаний!
Ещё я думал: почему в мире Богов всё так устроено? К примеру, почему Зевс теперь самый главный? Прежде я слыхал, что верховным Богом был некогда Кронос. Да, именно он правил миром в так называемом Золотом веке. Но однажды ему предсказали, что его царственное место займёт собственный сын. И оттого Кроносу пришлось буквально проглатывать всех своих детей, пока те были ещё младенцами!.. Чудом остался жив лишь единственный из его сыновей — Зевс, спасённый благословенной матерью, Реей (хотя и всех прочих братьев и сестёр Кронос позже исторг обратно благодаря её необычной мудрости и хитрости, а также по совету весьма древней Богини Земли — Геи).
И вот теперь сын свергает отца, и в мире начинается новая эра!
Кто знает, возможно, и в будущем так же станут сменяться времена, эпохи и Боги, им соответствующие? Или же, вероятнее всего, появится Единый Бог, одновременно удовлетворяющий всем и вся — по мыслям и чувствам, конечно, истинных идеалистов-философов.
***
Проходив целый день, истоптав все ноги и вдоль и поперёк наглядевшись на милые сердцу виды, я, казалось, пытался впитать ту последнюю минуту конца… за которым неизбежно начинается новый день и новое начало!..
Кто знает? Быть может, я ощущал себя приговорённым к смертной казне или же — к последнему поединку между двумя грандиозными всадниками, борющимися за сердце жестоко прекрасной дамы…
Но верно ли я поймал себя на этой мысли? Правильно ли осознал теперешние свои чувства? Ведь вместе с чем-то неизбежным, томящим душу и мучительным, я одновременно будто оживал. Словно новый живой росток, возросший из самых благородных недр земли, трепетно вырастал я из пустынных каменьев, немилосердно сожжённых и украденных огненным лучом солнца вместе со свежестью раннего утра!
И по мере того как росли и трепетали во мне подобные мысли, всё ярче и радостнее становилось на моей истомлённой душе…
Внезапно я понял: как ядру не покинуть метательного орудия и не преодолеть силу тяжести, не будучи готовым к прыжку, так и мыслям, и чувствам не взлететь до Неба, покуда они не «заряжены в катапульту»! И не обрести, наконец, полёта птичьего!
Богам просто: их жизни почти не подлежат старению и кончине! Но что же тогда делать нам, пушинкам на ветру Мироздания?..
***
Этот «последний день» я провёл волею судеб на лоне природы: извилистая и широкая река Меандр живописно устремляла свои плодородные потоки к Эгейскому морю. Его тишина и гладь неустанно пленяли взор как первого встречного, так и древнего старика, прожившего здесь целую жизнь! Причудливые гранитные скалы и оливковые рощи под атласно-ласковым солнцем юга будто манили в свои райские кущи, а поистине сказочные, низкие звёзды, казалось, были полны прекрасной надежды. Надежды, напоённой этими днями и ночами, несбыточными радостями и мечтами о древних благах и сказаниях, что могли быть осуществимы единственно в этой чарующей и вечной юдоли!..
Сегодня я совершил всё самое обыденное, что только могло быть: собрал своё немногочисленное стадо, благополучно довёл его до трудолюбивых хозяев и получил на этот раз ну очень щедрые дары: кусок большого домашнего сыра, масло, хлеб и кувшин вкуснейшего молодого вина! С особым трепетом и тщанием умылся я у холодного горного ручья, напившись ледяной воды почти допьяна, и, конечно, ещё раз мысленно попрощался с этим добрым и богатым на чистые сердца простым людом. Они, разумеется, мало что понимали и лишь добродушно смеялись мне в ответ своими тёплыми, южными, незлобивыми улыбками, сверкая удивительной белизной зубов, никогда не знавших нытья и боли!
Они улыбались мне. Я — им. Но только не знали они, что это была последняя наша встреча! Да, я не очень-то любил толпу вообще, но поодиночке, в частности, мне казалось, каждый из них достоин по меньшей мере снисхождения и добродетели верховных управителей Олимпа!..
Все они принимали меня за очередного чудака или местного дурачка со своей забавной дудочкой, способного лишь немного развлечь публику своей игрой или одинокой причудливой жизнью. Доброго, забавного, но, по их мнению, не годного ни к одному серьёзному ремеслу и делу!.. Ну, разве что — пасти коров да овец у подножия скал!..
Но я и не сопротивлялся! Я был рад и любил их такими, какие они есть. Да и кто я, собственно, чтобы судить кого бы то ни было? Но любить, радоваться и благодарить Небо за каждый день, миг, вздох и шаг, думаю, вот — единственное, что может и что в силах сделать душа человеческая!
Да, пусть не знают они, не ведают своего пусть глупого, но всё же добродушного смеха! Пускай думают себе, как могут! Знали бы они, что творится теперь в сердце моём и какими несметными богатствами оно обладает! Но истинно: сила и могущество человека не в том, что у него на языке, а в той незримой мощи, подобной огню, в том, как бы зреющем натяжении струны его внутренних сил, в пружине духа его глубинных, как бескрайний колодец, возможностей — духа, превозмогшего земное притяжение и наконец отправившегося в бескрайнее, неведомое навеки своё последнее путешествие!..
***
Латмосский вечер, как никакой иной, наполнялся негой: стоило только вдохнуть глубже, вобрать все ароматы из прекрасных горных лощин и наполнить его прохладой свои лёгкие, как мешок с драгоценнейшими камнями, как в тот же миг, словно ореол, вновь возникал Её облик…
Я аккуратно размотал кулёк со снедью и буквально с жаром приложился к его содержимому. Быстро, яростно и почти с остервенением расправился я с большим ароматным куском свежего хлеба, сыром и кусочком вяленого мяса, особо вкусного и питательного после столь длительного труда на свежем воздухе. Кувшин же с вином я опорожнил так быстро, что оно, скорее, не просто проникло в меня, а впиталось, как в губку.
Нельзя сказать, что Луна сегодня пришла быстро. Если честно, я грешным делом подумал, что она вовсе не спустится и всё это на сей раз — действительно лишь сон или шутка!..
Я крепче закутался в свой овечий плед, так как уже порядочно холодало. Редкие крупные звёзды то и дело рисовали причудливые узоры, и чем темнее становилось, тем ярче и узнаваемее проступали очертания созвездий, делаясь всё яснее взору. Луна долго не появлялась. Я подумал сперва, что она зацепилась за уступ древней скалы, немного отсрочив своё роковое восхождение ко мне. Кто знает, может, один из её круторогих быков зацепился за утес и, подгоняемый своей неугомонной наездницей, вместо того чтобы ускориться, встал как вкопанный, обронив один из своих золотых рогов!.. А может, она забыла? А может, сама не решилась на сие бесконечное приключение? Или её всё же удержал какой-нибудь иной молодой, красивый, только чуть более смелый бог?
Прислонившись к скале и прикрыв глаза, я ещё раз окинул взором и мысленно впитал каждый клочок берега, моря и заката. И сам не приметил того мгновения, когда полностью оказался в плену собственных грёз!
И думалось мне: что есть, собственно, Ночь? Ласкова она, тиха ли? Да, порой она небезопасна, но всё же туманно-прекрасна и причудливо глуха подчас к людскому шуму.
Ночь расползалась и вилась, словно питон у маленькой, с часто бьющимся сердцем и пугливыми глазками, загнанной полевой мышки, готовый враз броситься на её крохотное пушистое тельце и навсегда растерзать его!.. Но мышь то и дело убегала, ускользала и вырывалась из этих неминуемых объятий. А мгла наползала глубже и сильнее, ярче и яростнее: вот она сейчас дотянется до кончика носа, до маленькой лапки зверька! Вот-вот проглотит её целиком, почти без единой царапины! И вот он, хищный питон в обличии ночи, уже тянется, смеётся, силится сделать свой роковой прыжок, нанести последний сокрушительный удар, но — раз, два! — и какой-то внезапный луч, неизбежно восходящий после ночных кошмаров, сначала бесконечно тусклый и далёкий, но затем всё более сильный, яркий, чёткий и могучий, сзади и спереди, везде, вокруг, повсюду внезапно начинает заволакивать всё небо! Всё пространство! Целый мир и даже невидимые далёкие царства! И будто всю Вселенную!..
Злой дух ночи, этот вечно сопровождающий смертный мир бестелесный Змий, в мгновение ока стушёвывается, убегает и прячется где-то глубоко-глубоко под каменьями скал. И даже глубже, дальше — будто пытаясь выскользнуть и безнаказанным сбежать от света! В мгновение ока этот мрак, теперь уже почти безжизненный и беспомощный, низвергается со скалы в бессовестно светлое, бескрайнее и напоённое ярчайшими горячими бликами Эгейское море, полыхающее от огней вселенской Луны Селены!..
***
— Я давно жду тебя, мой милый! Садись в мою колесницу! — сказала она, воздевая ко мне свои нежные ладони.
Всё стало светом, огнём, и я тоже обратился в него. Казалось, ни одной тени, ни одной ледяной ночной мысли или тревоги больше нигде и никогда не было и не должно было возникнуть в истомлённой душе моей! Да не коснётся её ночь своим промозглым ветром! Да не забрезжит она в духе моём и не опечалит израненного бурями сердца! Ничего, что смущало бы разум или сковывало тело, не осталось более!..
Но вместе с тем уплыли и эти горы, и эти налитые зноем пленительные лощины, и земное небо, и лучи восходящего, ласкающего мир солнца…
Света было так много, что глазам становилось почти больно. Прошло немало времени, прежде чем он понемногу утих, засеребрился и стал подобен земному — только в чуть более матово-воздушном виде.
Но всё же здесь было куда милее!
Мы попали в мир, похожий на тот, который я знавал прежде. Сей мир был не хуже и не лучше прежнего, однако… с одной огромной разницей: этим миром была Она! А Она стала теперь моим новым пристанищем и навеки юным домом!..
Кто знает, что мир — это не точка на карте. А дом, продолжу я, — это обитель, чья крыша и стены полны тепла, любви, возвышенных мыслей и невинных игр двух возлюбленных!..
«Я покажу тебе свой мир, мой Эндимион! Поверь, ты не будешь грустить о мире ушедшем. Пока ты спишь сном обычного смертного — это всего лишь грёза. Но когда ты засыпаешь навеки — ты начинаешь жить куда более полной и праведной жизнью, чем земные миряне! Верь мне, время теперь для тебя — не строгая тётка с циферблатом, цинично и с ядовитой усмешкой отсчитывающая твою жизнь…» — улыбнулась Лунная богиня.
И тут она обвела прекрасным и премудрым взором всё это свежее, новое пространство:
«Время — это мост между мирами, куда обычному взгляду заглянуть нет возможности. Но Боги могут всё! Ну, или почти… Мы, конечно, не смертные. Или, вернее, не совсем!.. Вселенная всё же рано или поздно схлопнется в своём грандиозном танце со временем. Но мы и не люди, мы, скорее — наблюдатели за вашим миром, Эндимион. Хотя сегодня ты со мной, а значит — навеки! И теперь для тебя время — лишь игрушка. Крути, верти, делай с ним что хочешь, хоть выброси вон с небесного шатра!» — смеялась она.
***
— Благо, — рассказывала Селена, — прежний верховный бог Кронос нам не помеха! Великий Зевс, опоив его специальным снадобьем Метиды и тем самым помогший освободиться всем своим братьям и сёстрам, объединился с ними. Также с помощью циклопов, выковавших ему громы и молнии — поистине недурное оружие, — он в ходе так называемой Титаномахии, десятилетней войны между олимпийцами и титанами, низверг Кроноса, младшего из шести сыновей Урана и Геи, вместе с его ближайшими родственниками-титанами в недра мрачного и холодного Тартара!.. В место поистине не из лучших, полное вечного отчаяния и страха!..
— Но не пугайся, мой нежный! Не будем об этом более! — продолжала моя нежная богиня. — Всё это было давно и неправда!.. Поверь, мы будем жить столько, сколько захотим! А уж если вновь прогремит Небо — то непременно встанем на стороне света или, лучше сказать, Луны! Ты согласен, мой милый?
— Да-да, — отвечаю я, весь заворожённый увиденным и услышанным.
— Она — Матерь-Луна — наше тайное божество и покровитель! Я покажу тебе её всю!..
— Да, всю-всю!.. — будто в каком-то истомлённом напеве и слегка дрожа, замирая от предчувствия чего-то ещё более сильного и великого, протянул я.
— А пока, мой лучший в мире юноша, мой славный и нежнейший Эндимион, мы остановимся здесь, в пространстве между Землёй и Луной, где я разбила небольшой чертог, зеркально напоминающий то место, где я встречала тебя в земные дни. Знаешь, ты даже не отличишь ни моря, ни озера, ни скал, ни тех коров и овец, что прежде напоминали тебе о скромном труде, ни той самой пещеры, где мы впервые встретились и я призвала тебя, мой милый вечный друг!..
Едва спустившись в этот новый мир, не омрачённый никаким прежним земным присутствием, сошли они плавно и неспешно. Одного взгляда Селены хватало, чтобы управлять наисложнейшей небесной повозкою, однако так же легко и незаметно кивнула она своим быкам, чтобы те скрылись в просторах безвоздушного пространства.
***
Однако воздух здесь был поистине сладок! Снизу так же, как и прежде, сверкало море, мирно и радужно переливаясь на солнце всевозможными цветами и оттенками. Та же широкая и извилистая река Меандр, готовая со временем превратиться в прозрачное глубокое озеро, те же живописные холмы и тропинки, усыпанные горными цветами. Ну и, конечно, главная наша достопримечательность — уютная, тихая и слегка прохладная пещера для двух возлюбленных! Сюда меня привела Селена. И суждено мне — как и на прежнем, земном Латмосе — уснуть именно здесь, в этой обители!..
Мой рассказ подходит к концу. Конечно, всё самое важное и бесценное я оставлю и сохраню лишь в своём сердце, проживая вечно молодые годы в объятиях той, что заменила собою целую Вселенную!..
О нашей же любви сложат легенды. Дети наши также будут вечно юны и счастливы, не зная ни нужды, ни тягот, ни горя. Скучно, скажете вы? Кто знает! Но Богам неведома скука, а тем, кто пребывает в их беспечной, бессмертной и чарующей юдоли, всегда достаётся если не полное могущество и блаженство, то, по меньшей мере, трепетная любовь единственной в мире Богини-спутницы, спустившейся во имя Любви к смертному мужчине, дабы обессмертить его и даровать вечную молодость в своих божественных объятиях!..
Сие письмо аккуратно сложили и запечатали мы с самой Селеной. Едва уловимым взмахом руки и тонкой, чарующей улыбкой у самой кромки губ отдавала она свои прекрасные, безмолвные указания драгоценным золотисто-сверкающим круторогим быкам. И, послушные глазам и воле своей правительницы, они — казалось, всегда бывшие поодаль, куда бы она их ни отправила, — так же тихо и бесшумно растворились в слегка белёсой дымке пространства нашего подлунного дома, лучшего изо всех миров!..
Эта бумага, сей древний пергамент теперь останется там, у скал. И, кто знает, быть может, узнает о нашей пусть скромной, но прекрасной жизни ещё один юный философ или поэт и, вдохновившись, как сейчас я от своей возлюбленной, передаст сие послание своим детям, а те — потомкам их! И история наша, знаю, непременно продолжится!..
Евгений Николаенков, Великие Луки, 9 августа 2026 года





Иллюстрация:  Шедевриум









Ключевые слова:
Эндимион, Селена, древнегреческая мифология, притча, новелла, философская проза, вечная любовь, Зевс, Латмос, легенда.