Зеркало Табити

Зеркало Табити

Этот рассказ является предысторией рассказа "Зеркало скифов", где события происходят примерно за две тысячи лет.

Вечернее солнце нежно окрасило воды Каргалука в цвет старой меди. Волны лениво лизали глинистый обрыв в двух полётах стрелы от стойбища, и ветер нёс с запада запах соли и полыни. Таргитай стоял на вершине кургана, который ещё только предстояло насыпать, и смотрел вниз, где люди заканчивали последние приготовления.

Имя ему дали в честь первопредка, того самого Таргитая, что родился от дочери Борисфена и небесного отца. Старый шаман, уже тогда почти ослепший, но всё ещё помнивший слова древних песен, сам проводил обряд наречения, когда младенцу минуло пять дней. Он окунул ребёнка в отвар девяти трав, поднёс к огню и произнёс имя, которое мальчик должен был носить с честью. Имя обязывало. Имя вело за собой. Отец Таргитая, вождь западного рода, принял ребёнка из рук шамана и поднял к небу, чтобы боги видели нового воина. Мальчик не заплакал. Шаман сказал тогда, что это добрый знак, и что ребёнок будет крепок, как степной дуб, и упрям, как молодой бычок. Старик не ошибся ни в первом, ни во втором.

Табити тоже получила своё имя не случайно. Её род происходил от хранителей царского очага, и девочку с детства учили поддерживать огонь так, чтобы он никогда не гас. Греки, бывавшие в этих краях, называли её тёзку Гестией и приносили ей дары, когда хотели заключить выгодную сделку. Но настоящее имя богини знали только свои, и его давали лишь тем девочкам, в чьих глазах видели отблеск пламени.

Мать Табити рассказывала потом, что когда девочку впервые поднесли к очагу, она протянула руку прямо к огню, и пламя качнулось ей навстречу, не обжигая, а словно приветствуя. Женщины охнули и попятились, а старая бабка, сидевшая у входа в кибитку, усмехнулась беззубым ртом и произнесла:

— Табити. Огонь признал свою дочь.

Таргитай познакомился с ней на празднике весеннего равноденствия, когда юноши и девушки из трёх соседних родов съехались к святилищу у излучины реки. Ей тогда только исполнилось пятнадцать зим, но держалась она с таким спокойным достоинством, что парни постарше терялись и не знали, с какой стороны подойти. А вот Таргитай подошёл сразу. Он вообще никогда не колебался, если чего-то хотел, и это качество в равной степени приносило ему как победы, так и неприятности.

Она стояла у костра, помешивая длинной палкой варево в большом бронзовом котле, и даже не обернулась, когда он приблизился. Только плечи чуть напряглись, выдавая, что она заметила.

Огонь бросал на её лицо тёплые отблески. Длинные волосы, заплетённые в тугую косу, казались почти золотыми, а серые глаза, когда она всё-таки подняла их на незваного гостя, смотрели оценивающе, без тени девичьего смущения.

Так они и стояли молча, пока она не проговорила, не отводя взгляда от котла:

— Ты заслоняешь мне свет. Отойди.

Он засмеялся и отошёл ровно на полшага.

— Полшага, — заметила она, всё так же не глядя на него. — Я сказала «отойди», а не «подвинься».

— Я отошёл. Ровно настолько, чтобы ты заметила.

Табити помолчала, помешивая варево. Потом произнесла, и в голосе её промелькнуло что-то вроде любопытства, хорошо спрятанного за равнодушием:

— Ты из рода Аспака?

— Из его рода. Таргитай, сын Скилура.

— Скилура я знаю. Он приезжал к моему отцу менять коней. Хромал на левую ногу и ругался на своего коновала.

— Это он, — кивнул Таргитай с усмешкой. — Коновала он потом выгнал.

Табити фыркнула, и звук получился коротким, почти незаметным, но Таргитай услышал и принял его за хороший знак. Он присел на корточки у костра, не спрашивая позволения, и протянул руки к теплу. А через три дня он прислал сватов.

Старейшины не сразу дали согласие. Род Табити славился хранителями очага, а род Таргитая воинами и наездниками. Такие союзы заключали редко, опасаясь, что огонь и меч плохо уживутся под одной крышей. Но Таргитай упёрся, как молодой жеребец, которого пытаются объездить, и старики в конце концов махнули рукой.

Свадьбу сыграли осенью, когда степь стояла жёлтая от сухих трав. Таргитай подарил молодой жене бронзовое зеркало греческой работы, выменянное у купца в Танаисе на три связки собольих шкурок. На оборотной стороне диска мастер изобразил пантеру, терзающую оленя, и сцена эта, полная движения и ярости, была вырезана с таким искусством, что Табити долго не могла оторвать глаз от подарка.

Греческое зеркало считалось редкостью в этих краях. Женщины обычно смотрелись в полированную бронзу или, если побогаче, в серебряные диски. А это, с чётким рельефом и гладкостью лицевой стороны, было настоящим сокровищем. Табити не выпускала его из рук весь первый день, а вечером, когда они остались вдвоём, произнесла, не глядя на мужа:

— Ты думаешь, я похожа на женщину, которой нужны красивые вещи?

Он помедлил. Табити сидела на расстеленных шкурах, и пламя маленького очага в центре кибитки отражалось в бронзовом диске, который она держала на коленях. Свет играл на её лице, и Таргитай подумал, что она сейчас похожа на саму богиню, чьё имя носит.

— Я хочу, чтобы ты видела себя такой, какой я вижу тебя, — ответил он, и в его низком голосе прозвучала странная, почти детская уязвимость, которую он редко кому показывал.

Табити подняла зеркало, поймала в нём его отражение и проговорила:

— Тогда смотри вместе со мной. Чтобы всегда. Чтобы никогда не забывал.

Он встал у неё за спиной и тоже посмотрел в бронзовый диск. Два лица в тёмном металле, искажённые лёгкой кривизной, но узнаваемые. Его, обветренное, суровое. Её, тонкое, с прямым носом и упрямым подбородком, с серыми глазами, которые смотрели так, будто видели что-то за пределами бронзовой поверхности, за пределами кибитки, за пределами этой ночи.

— Видишь? — тихо спросила она.

— Вижу.

— Запомни. Навсегда.

Он наклонился и поцеловал её в макушку, в тёплый пробор, пахнущий полынным отваром. Табити прикрыла глаза и откинулась ему на грудь, прижимая зеркало к себе обеими руками, как ребёнок прижимает любимую игрушку перед сном.

***

Ещё были дни у моря. Летом, когда жара становилась невыносимой и даже кони прятались в тень редких деревьев, они ездили вдвоём к обрыву над Каргалуком, или как его называли греки, Меотидой. Там, внизу, под глинистой стеной, тянулась узкая полоса песка, и вода была тёплой, мутноватой, рыжей от глины, но прекрасной. Табити умела плавать, чему научилась ещё в детстве, в реке у родного стойбища, и плавала она так, что Таргитай, не слишком уверенно державшийся на воде, каждый раз невольно восхищался. Она ныряла глубоко, выныривала далеко от берега и смеялась, когда он звал её обратно, тревожась.

— Иди сюда! — кричала она из воды, и мокрые волосы расходились вокруг её головы, как водоросли. — Вода тёплая, как молоко!

— Ты слишком далеко!

— Я рядом. Я всегда рядом.

Он заходил в воду по пояс, и она подплывала к нему, брызгая ему в лицо, и он брызгал в ответ, а потом оба хохотали, как дети, забыв, что он вождь, а она жена вождя, и что на берегу наверху пасутся их кони, и где-то за горизонтом бродят сарматские разъезды. Но здесь, в тёплой воде Каргалука, мир сужался до двоих, и этого было достаточно.

Потом они лежали на горячем песке, и солнце сушило их мокрые тела, и Табити рассказывала ему про созвездия, которые знала от бабки, и про то, как по звёздам можно найти дорогу в степи, и про то, что огонь на небе и огонь на земле это один и тот же огонь, только в разных обличьях. Она говорила тихо, почти шёпотом, и её голос мешался с плеском волн и криками чаек, и Таргитай слушал, подперев голову рукой, и думал, что мог бы слушать её вечно.

В один из таких дней Табити спросила его:

— Когда ты уйдёшь в следующий поход?

Он насторожился. Она редко спрашивала о его делах напрямую.

— Может, осенью. Может, весной. Зависит от того, как поведут себя сарматы на востоке.

— Ты всегда возвращаешься?

— Всегда.

— Обещай.

— Обещаю.

Она замолчала, водя пальцем по песку, рисуя какой-то узор, похожий на завиток пламени.

— Я серьёзно, Таргитай. Не как вождь обещает воинам. А как ты обещаешь мне. Потому что, если ты не вернёшься, огонь погаснет. Мой огонь. Понимаешь?

Он сел, взял её руку, ту, которая рисовала по песку, и прижал к своей груди, к тому месту, где билось сердце.

— Я вернусь. До холодов. Слышишь?

Она посмотрела ему в глаза, долго, неотрывно, а потом кивнула и прижалась щекой к его плечу. Вода плескала внизу, чайки кричали, ветер нёс запах соли и полыни, и всё было хорошо.

***

Он привёз ей серьги. Это случилось после летнего похода к Танаису, откуда он вернулся с добычей и новостями. Серьги были бронзовые, с подвесками в виде соколов, каждый не больше ногтя, но отлитых так тонко, что видно было каждое перо. Греческий мастер из фактории делал их на заказ, и Таргитай отдал за них лучшего коня из своей добычи, молодого вороного жеребца с лоснящейся шкурой.

Когда он протянул серьги Табити, она взяла их, повертела в пальцах, поднесла к свету. Соколы качнулись на тонких цепочках.

— Сокол, — проговорила она задумчиво. — Почему сокол?

— Потому что ты как сокол. Смотришь сверху. Видишь всё. И не промахиваешься.

Табити усмехнулась и покачала головой.

— Твои слова как ветер — много шума, мало смысла.

— Зато быстро думаю.

— Зато редко попадаешь в цель.

— А сегодня?

— Сегодня попал.

Она надела серьги, тряхнула головой, и соколы закачались, блеснув на солнце.

— Красиво?

— Красиво.

***

Они прожили вместе три лета и две зимы. Немного по любым меркам, но Таргитай потом, когда всё кончилось, думал, что эти три лета стоили целой жизни. Может быть, нескольких жизней.

Теперь мужчина смотрел на то же зеркало, лежавшее на шерстяном платке рядом с другими вещами, которые должны были уйти в могилу вместе с его женой.

Прошло четыре дня с тех пор, как всё случилось, но время словно свернулось в тугой узел и застыло. Дни и ночи слились в один бесконечный промежуток, заполненный хриплыми криками, запахом гари, ржанием перепуганных лошадей и кровью, кровью, кровью.

Сарматы напали перед рассветом, когда даже собаки спали, утомлённые ночной духотой. Их разведчики, должно быть, несколько дней следили за стойбищем, выжидая, когда основные силы уйдут на южные пастбища, а в лагере останутся только старики, женщины и небольшой отряд охраны. Таргитай сам допустил эту ошибку, поверив, что враги не рискнут продвинуться так далеко на запад в это время года, когда трава ещё не выгорела и коням нужно много пастбищ. Он был молод, ему ещё не минуло тридцати зим, и молодость часто путала дерзость с мудростью.

Накануне вечером, за ужином у костра, Аспак сказал ему, негромко, чтобы не слышали остальные:

— Дозорные видели следы на восточной гряде. Конские. Много. Свежие.

Таргитай помолчал, жуя вяленое мясо.

— Дикие кони.

— Дикие кони не останавливаются на возвышенности, откуда видно стойбище.

— Утром пошлю разъезд.

Аспак посмотрел на него, хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Он знал своего друга. Таргитай принял решение и менять его не станет. Утром так утром.

Утро не наступило. Вернее, наступило, но совсем не так, как они ожидали.

Первые всадники ворвались в стойбище с восточной стороны, где стояли кибитки старшего рода. Они подожгли несколько повозок, и пламя быстро перекинулось на сухую траву вокруг лагеря. Степь загорелась. Огонь расползался с такой скоростью, что многие не успели даже выбежать из кибиток. Дым ел глаза, мешал дышать, и в этом дыму метались тени, свои и чужие, неразличимые.

Таргитай проснулся от крика дозорного и вылетел из кибитки, даже не успев надеть доспех. Он был в одной рубахе, босиком, но в правой руке уже сжимал акинак, короткий меч с рукоятью, обмотанной сыромятной кожей, который всегда висел в изголовье. Этот меч выковал для него старый Анахарсис из городища над Борисфеном, добавив в металл крупицы небесного железа, упавшего с неба в позапрошлую зиму. Меч был лёгким и острым, и Таргитай не расставался с ним ни днём, ни ночью.

Табити проснулась следом. Он крикнул ей, не оборачиваясь:

— Сиди в кибитке! Не выходи!

— Дети Нийи! — крикнула она в ответ. — Они одни! Нийя на южных пастбищах!

— Табити!

Но она уже не слушала. Его жена вообще никогда не слушалась приказов, если считала их глупыми, а этот приказ она считала не просто глупым, а невозможным. Табити выскочила наружу с бронзовым ножом в руке, тем самым, которым обычно срезала травы для отваров, и побежала к дальней кибитке, где спали дети её младшей сестры. Таргитай не видел этого, так как он уже рубился с двумя сарматами, наседавшими на него с короткими копьями, и каждый удар отдавался в плече тупой болью, а перед глазами мелькали только оскаленные лица врагов и оранжевые сполохи огня.

Аспак появился рядом через минуту, полуодетый, с мечом в одной руке и щитом в другой. Они встали спина к спине, как делали это с юности на тренировочных боях, и бились молча, без слов, потому что слова были не нужны. Каждый знал, куда двинется другой, знал, когда отступить и когда нажать. Вдвоём они положили пятерых, прежде чем нападение захлебнулось.

Бой длился около часа, но Таргитаю показалось, что прошла целая вечность. Сарматов было больше, чем он думал, и дрались они умело, но степной пожар спутал их планы не меньше, чем планы защитников. Огонь погнал коней, и лошади обезумели и понесли, сбрасывая всадников, и это спасло стойбище от полного уничтожения. Когда взошло солнце, сарматы отступили, потеряв около двух десятков воинов. Но и защитники заплатили страшную цену. Горели кибитки, горела степь вокруг, и повсюду лежали тела.

Таргитай нашёл её у опрокинутой повозки, возле дальней кибитки. Дети были живы, они забились под повозку и тряслись, как щенки, но Табити вытащить их успела. Она лежала на спине, раскинув руки, и её длинные волосы, намокшие от крови, разметались по утоптанной земле. Серьги с соколами всё ещё были в ушах, и бронзовые птицы покачивались от ветра, поблёскивая в розовом утреннем свете. На ней была простая холщовая рубаха с вышитым красным узором по подолу, та самая, которую она надевала по утрам, и теперь рубаха насквозь пропиталась красным. Рядом валялся бронзовый нож, которым она успела полоснуть одного из нападавших, потому что на лезвии запеклась кровь, а в паре шагов лежал сармат с перерезанным горлом. Но другой враг ударил её сбоку, коротким копьём под рёбра, и удар этот оказался смертельным.

Таргитай упал на колени. Акинак выскользнул из пальцев и воткнулся в землю рядом. Он подхватил жену на руки, прижал к груди, чувствуя, как тепло её тела уходит, впитываясь в холодную землю. Вокруг орали люди, ржали кони, трещало пламя, доедая остатки кибиток, но все эти звуки доносились до него как сквозь толстый слой войлока. Он слышал только её дыхание, слабое, прерывистое, и видел только её лицо, бледное, с запёкшейся в уголке рта кровью.

Она открыла глаза. Те самые серые глаза, которые впервые посмотрели на него оценивающе, без тени смущения, у костра на празднике весеннего равноденствия. Теперь в них стояла не только боль, но и что-то ещё, гораздо более страшное. Понимание.

— Дети, — прошептала она.

— Живы. Все живы. Ты их спасла.

— Хорошо.

Она замолчала. Дыхание стало ещё тише.

— Таргитай.

— Я здесь.

— Не бойся.

Он не понял.

— Чего мне бояться?

— Того, что после. Не бойся. Я буду ждать.

Табити смотрела на мужа снизу вверх, и её губы шевельнулись. Таргитай наклонился ближе, чтобы расслышать.

Она говорила едва слышно. Её голос походил на шелест сухой травы под ветром, и каждое слово давалось ей с трудом, но глаза оставались ясными, почти спокойными, как у человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда остальные поймут.

Таргитай слушал и не отвечал. Его горло сдавило так, что он не мог выдавить ни звука. Он только смотрел на неё и чувствовал, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с чужой кровью и сажей, и ему было всё равно, что воины видят своего вождя плачущим, как ребёнка.

Она подняла руку, ту самую, в которой ещё недавно сжимала нож, и коснулась его щеки. Пальцы были холодными, и это напугало Таргитая больше, чем все сарматские копья вместе взятые.

Табити смотрела на него, и в её взгляде читалось не отчаяние, а что-то совсем иное, тоскливое и ясное. Она не могла больше говорить, так как губы уже не слушались, но он понял всё без слов. Понял, что она не винит его. Понял, что она ждала этого с тех самых пор, как стала женой воина. Понял, что единственное, чего она боится сейчас, это не смерти, а разлуки, окончательной и вечной.

Тогда Таргитай набрал в грудь воздуха, пахнущего гарью, и заговорил. Голос у него казался хриплым и чужим, но слова он произносил чётко, как произносят клятву перед алтарём.

Он обещал, что найдёт её. Нет, не сейчас, не в этой жизни, где всё пошло прахом, но после, спустя столько зим и вёсен, сколько понадобится. Они встретятся снова, и он узнает её по глазам, а она узнает его по голосу, и тогда уже ничто, ни война, ни смерть, ни сами боги, не разлучит их.

Табити слушала, и её губы тронула слабая улыбка. Потом она закрыла глаза. Дыхание сделалось ещё тише, ещё реже, а потом остановилось совсем. И степь вокруг затихла, как будто весь мир затаил дыхание вместе с ней.

Мужчина держал её на руках до тех пор, пока не догорел последний уголёк на ближайшей кибитке. Потом поднялся, бережно опуская тело на землю и подозвал женщин.

***

Теперь, стоя на обрыве над Каргалуком, он вспоминал каждое мгновение того утра и каждое слово, сказанное и несказанное. Вспоминал, как старухи омывали тело, как заворачивали его в лучшее покрывало, расшитое золотыми нитями, то самое, которое Табити готовила к рождению их первого ребёнка, так и не успев родить. Вспоминал, как шаман читал погребальные молитвы, обращаясь к Табити, богине очага, чтобы та приняла свою тёзку в небесное стойбище. Вспоминал, как сам копал могилу, отказываясь уступить деревянный заступ кому-то другому.

Аспак стоял рядом и молчал. Он не предлагал помощь, потому что знал, что Таргитай откажется. Просто стоял. Когда вождь останавливался, чтобы перевести дух, Аспак протягивал ему бурдюк с водой. Таргитай пил, возвращал бурдюк и снова брался за заступ. Так и работали, без слов, пока солнце не перевалило через зенит.

Один раз Аспак всё-таки заговорил.

— Ты пойдёшь за ними.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Пойду.

— Возьми меня.

— Возьму.

Больше не обсуждали. Аспак кивнул и ушёл точить свой меч.

Место для кургана выбрали сразу. Это был высокий обрыв над заливом, откуда видно воду до самого горизонта. Табити любила смотреть на закат, и Таргитай хотел, чтобы солнце каждый вечер касалось её последнего жилища.

Камера получилась просторной, выложенной из плоских известняковых плит, которые добывали в каменоломнях у восточного края владений рода. Воины работали молча, без обычных шуток и перебранок, и каждый старался сделать свою часть работы как можно лучше, потому что Табити уважали не только как жену вождя, но и саму по себе. Она умела лечить лошадей, знала травы, принимала роды у жён пастухов и никогда не кичилась своим положением. Таких женщин степь теряла редко и скорбела о них искренне.

Старый шаман пришёл посмотреть на камеру, когда стены были уже выложены. Он слепо ощупал плиты, провёл пальцами по стыкам и кивнул.

— Хорошая камера. Крепкая. Простоит долго. Очень долго. Дольше, чем ты думаешь.

— Мне не важно, сколько она простоит, — ответил Таргитай.

Шаман повернул к нему незрячее лицо, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Тебе не важно. А ей важно. Она будет ждать. И камера должна быть достойной этого ожидания.

Таргитай ничего не ответил. Шаман ушёл, стуча палкой по камням, и ветер с моря подхватил полы его овчинного плаща.

Сегодня утром камера была готова. Тело Табити, завёрнутое в покрывало, опустили вниз на кожаных ремнях и уложили на спину, головой к востоку, лицом ко входу. Таргитай спустился следом и долго стоял на коленях рядом с женой. Он положил ей в правую руку бронзовое зеркало, то самое, греческое, с пантерой и оленем на обороте. В левую вложил синюю бусину, которую привёз из прошлогоднего похода за Танаис, маленькую, с ноготь размером, но яркую, как кусочек летнего неба. У ног разложил бронзовые бляшки от её парадного пояса, который она надевала только на большие праздники, и несколько глиняных сосудов с едой и питьём. Рядом, в отдельной нише, уложили её любимого коня, рыжего, с белой звездой на лбу. Конь был убит быстро и без мучений, как того требовал обычай, и теперь лежал в полной упряжи, готовый нести хозяйку по небесным пастбищам.

Таргитай провёл в камере много времени. Он говорил с Табити так, как никогда не говорил при жизни, потому что при жизни слова казались ненужными, ведь всё и так было ясно. Теперь же слова стали единственным, что у него осталось. Он рассказал ей о том, что собирается сделать, и о том, что чувствует, и о том, чего боится. Он не знал, слышит ли она его, но продолжал говорить, пока голос не охрип, а глаза не защипало от слёз.

Потом он наклонился и прижался лбом к её лбу. Холодному, гладкому, пахнущему полынным отваром, которым старухи омыли тело. Постоял так, закрыв глаза, чувствуя, как из него медленно, по капле, уходит что-то, что составляло его суть. Не сила, не воля, а именно суть, то, что делало его не просто воином, а человеком, у которого есть дом и есть та, ради которой стоит возвращаться.

Потом он поднялся наверх. Воины уже ждали с заступами и кожаными вёдрами, наполненными землёй и камнями. Таргитай взял заступ и первым бросил землю в могилу. Глухой стук комьев о деревянные плахи перекрытия прозвучал как последняя точка в той главе его жизни, которая называлась счастьем.

Курган рос весь день. Люди работали посменно, а Таргитай не уходил. Он стоял и смотрел, как насыпь поднимается всё выше, и думал о том, что обещал ей. Он обещал, что вернётся и ляжет рядом. Не сейчас, не завтра, а тогда, когда придёт его время. Они будут вместе под этим курганом, глядя лицом к морю, и степной ветер станет петь им колыбельную.

Но сначала он должен сделать то, чего не успел. То, ради чего родился мужчиной и воином. Он должен отомстить.

Когда солнце коснулось воды и залив окрасился в багровые тона, Таргитай повернулся к своим воинам. Их осталось немного, около трёх десятков боеспособных мужчин. Остальные либо погибли при нападении, либо были слишком стары или молоды для дальнего похода. Но те, кто стоял сейчас перед ним, смотрели на него с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, потерявших всё и готовых идти до конца, потому что терять больше нечего.

Он не стал говорить длинных речей. Он просто сказал, что выступает завтра на рассвете, и что пойдёт на север, через степи и реки, пока не найдёт тех, кто убил его жену и его людей. Он не обещал лёгкой добычи или скорого возвращения. Он обещал только месть.

Воины молча кивнули и разошлись готовиться. Никто не спросил, надолго ли уходит отряд. Никто не попросил остаться. В степи смерть ходила рядом с жизнью, и люди привыкли к тому, что каждый день может стать последним. Но потерять вождя, который оставил бы убийство жены безнаказанным, было бы позором, гораздо хуже смерти.

Ночь Таргитай провёл у подножия кургана. Он сидел, привалившись спиной к свежей насыпи, и смотрел на звёзды, рассыпанные по чёрному небу, как просо по войлоку. Рядом лежал акинак, и рука сама тянулась к рукояти, как будто меч мог защитить от мыслей, роившихся в голове.

Аспак пришёл ближе к полуночи. Сел рядом, молча протянул бурдюк с чем-то, что оказалось мёдом, перебродившим и крепким. Таргитай глотнул, поморщился.

— Крепкий.

— Айла делала. Она говорит, что это лечит горе.

— И что, лечит?

Аспак отпил сам, прислушался к себе.

— Нет. Но голова потом болит так, что про горе забываешь.

Таргитай фыркнул. Впервые за четыре дня что-то, похожее на смех, шевельнулось в его груди. Маленькое, слабое, как уголёк в золе, который ещё можно раздуть, если постараться.

— Аспак.

— Что?

— Спасибо, что не говоришь мне утешительных глупостей.

— А что говорить? Я знаю, что ты чувствуешь. Я видел, как ты смотрел на неё все эти годы. Тут никакие слова не помогут. Ни мои, ни шамановы, ни богов.

Мужчина думал о том, что обещал ей встречу. Не здесь, не в этой жизни, а там, за гранью. И он верил в это обещание так же твёрдо, как верил в то, что солнце взойдёт утром. Он не знал, сколько пройдёт времени. Может, десять зим. Может, сто. Может, тысяча. Но он найдёт её. Узнает по глазам. По голосу. По тому, как она поправляет волосы, когда сердится. По тому, как она смеётся, когда он говорит глупости.

Где-то вдали завыла собака, и вой этот, тоскливый и протяжный, показался Таргитаю голосом самой степи, оплакивающей своих детей.

— Таргитай, — позвал Аспак, уже засыпая, привалившись к насыпи рядом с другом.

— Что?

— Ты вернёшься?

Вопрос был не о походе. Аспак спрашивал о другом: вернёшься ли ты вообще, вернётся ли тот Таргитай, которого я знал, весёлый, дерзкий, живой. Или уйдёт и не вернётся, как ушла Табити.

Таргитай долго молчал. Так долго, что Аспак решил, что он уснул.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Но я попробую. Ради неё. Она бы хотела, чтобы я вернулся.

Аспак кивнул и закрыл глаза. Через минуту он уже спал. Таргитай не спал. Он смотрел на звёзды и думал о Табити, и о том, что она говорила ему о созвездиях, и о том, что огонь на небе и огонь на земле это один и тот же огонь. Может быть, она сейчас смотрит на него оттуда, сверху, из-за этих звёзд. Может быть, слышит.

— Табити, не бойся, — прошептал он, и слова его ушли в ночной воздух, в запах полыни и соли, в бесконечность. — Я рядом. Я здесь.

И ему показалось, что ветер ответил. Не словами, а теплом, мимолётным, как дыхание спящего ребёнка, коснувшимся его щеки.

На рассвете отряд выстроился у подножия кургана. Тридцать два всадника, одетых в кожаные доспехи с бронзовыми бляхами, с короткими копьями и луками в горитах, с мечами на поясе. Кони всхрапывали и били копытами, чуя предстоящую дорогу. Утро выдалось холодным, ветер с залива гнал по небу низкие серые тучи, и в воздухе пахло осенью.

Таргитай в последний раз обошёл курган. Он положил ладонь на ещё рыхлую землю и закрыл глаза. В голове пронеслась короткая вспышка. Степь, горящая трава, женский крик и его собственный голос, повторяющий слова клятвы. Потом видение исчезло, и остался только ветер.

Он открыл глаза, повернулся к отряду и кивнул. Тридцать два всадника одновременно тронули поводья.

Женщины стойбища стояли поодаль и молча смотрели, как отряд уходит. Жена Аспака, Айла, прижимала к себе их маленького сына и не плакала. Она была женой воина и знала, что слёзы провожающих ложатся камнями на дорогу уходящих. Рядом с ней стояли дети младшей сестры Табити, те самые, которых Табити спасла в ту ночь. Старшая девочка, тёмноволосая, лет семи, смотрела на уходящих всадников и сжимала в кулачке маленькую бронзовую бляшку, которую ей когда-то подарила тётя. Бляшка изображала бегущего оленя, и девочка сжимала её так крепко, что острые края впивались в ладонь.

Отряд двинулся на север, туда, где за полосой степей и болот лежали земли сарматов. Впереди был долгий путь, полный опасностей и битв, и никто не знал, сколько из этих тридцати двух воинов вернётся обратно. Но никто не оглядывался.

Таргитай тоже не оглянулся. Он знал, что оставляет позади всё, что у него было. Курган на обрыве над Каргалуком. Женщину, которую он любил больше жизни. Себя самого, прежнего, молодого и счастливого. Всё это оставалось здесь, под слоем земли и камней, под песнями степного ветра и криками чаек над водой.

А впереди была только степь. Бесконечная, серая от осенней травы, уходящая за горизонт, туда, где земля сходится с небом и где кончаются все дороги.

Курган остался позади. Ветер заносил песком следы копыт. Через несколько дней уже никто не смог бы сказать, что здесь проходил отряд. Только курган стоял над обрывом, как часовой, и смотрел пустыми глазницами каменной обкладки на восток, где каждое утро вставало солнце.

Жаворонок, высоко, почти невидимый на белёсом утреннем небе, заливался протяжной песней. Звук был тонким, настойчивым, похожим на звон натянутой проволоки, или на голос, зовущий кого-то по имени, снова и снова, без устали, без надежды на ответ.

И где-то там, в тёмной глубине камеры, бронзовое зеркало лежало в руке женщины, и на его поверхности застыло отражение, последнее, что она видела перед тем, как закрыть глаза. Лицо мужчины, склонившегося над ней. Лицо, полное боли, но и решимости. Лицо человека, который дал обещание и не нарушит его, даже если для этого потребуется вечность.

Более двух тысяч лет спустя зеркало извлекут на свет, и двое, уже совсем другие и в то же время те же, встретятся на том же берегу, у того же моря. Но это будет уже совсем другая история. А эта заканчивается здесь. У кургана над Каргалуком, на рассвете, когда тридцать два всадника уходят на север, а в тёмной камере под слоем земли и камней тихо ждёт своего часа бронзовый диск, хранящий память о любви, смерти и обещании.