Лорд Кеттер, I, квартал Сады Олимпа

В допросной было холодно, и пахло хлоркой. Которой, наверно, отмывали кровь с бетонного пола после особо трудных допросов. И прочую органику.
Ласточка скучала. Сперва с ней беседовал следователь, подтянутый громкоголосый дядька в очках и с усиками, придававшими ему сходство с хитрым лисом. Октябрина про себя окрестила его Рейнеке, правда, его звали как-то иначе, и уж точно не по-французски. Вроде, Гектор... точно, Гектор Родригес. Потом позвали старшего следователя, он повторил все те же вопросы. Ласточка повторила все те же ответы. Тогда, посовещавшись, позвонили кому-то, а её оставили дожидаться. У Ласточки после приключений в подземельях здоровья не осталось вовсе. Она сломала руку при взрыве, в больнице наложили гипс на запястье, а потому на неё надели только один наручник. Оттого было, конечно, полегче, но ненамного. Вскоре измученный организм не выдержал, и Ласточка отключилась, уронив голову на холодный металлический стол. Очнулась от хлопка двери, и немедленно попыталась выпрямиться, хотя сердце при этом резануло, и глаза никак не желали открываться.
Вошёл незнакомый человек. Высокий и тощий, одетый в уставную форму с капитанскими погонами. У него были редкие тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад ото лба, и поджатые тонкие губы, как будто он только что съел лимон. Самой неприятной деталью оказался взгляд – холодный, жёсткий и цепкий, он будто впивался ледяными крючьями.
Незнакомец степенно отодвинул стул, скрежеща по бетону, и уселся напротив, не спуская глаз с Октябрины, как хищник перед прыжком. Два солдата за его спиной молча ожидали дальнейших распоряжений, но он молчал. Наконец, один из них осмелился:
— Григорий Станиславович...
— Вон, — лениво оборвал Григорий Станиславович, не обернувшись. Солдаты вышли. — Вот мы и встретились, — обратился он уже к Ласточке. — Жизнь циклична, не правда ли?
Один удачный исход у технологии Лазарь всё-таки был. И этот исход сейчас сидел напротив Григория Станиславовича, неодобрительно глядя на него через стол.
— Я вас не знаю, — сказала Ласточка. Тощий поморщился, будто его раздражал её голос, и сам по себе факт наличия в этом мире Ласточки тоже раздражал.
— Знаешь. Но это не имеет значения. Главное, что ты знаешь Маэстро.
— Опя-ать. — Октябрина закатила глаза. — Хейгель меня спрашивал, Иммануил, теперь, вот, и вам неймётся. Я уже говорила неоднократно, и мне нетрудно повторить: никаких музыкантов я не встречала. Оно, конечно, среди моих пациентов есть люди разных профессий. Но меня они на свои концерты не приглашают.
Тощий холодно прищурился.
— Стало быть, будешь строить из себя дурочку.
Ласточка не ответила, молча глядя ему в глаза.
— Тогда подумай о своём ребёнке. Во время пыток может случиться выкидыш, знаешь ли.
— Убьёте невинного малыша, — согласилась Ласточка. — Кто б сомневался. — Она подалась вперёд, вытянув руки. Очень хотелось переплести пальцы, да мешал гипс. — Но только, что вы надеетесь от меня узнать? Я местный медицинский работник. Я не запоминаю всех своих пациентов, их слишком много. Разве что, про Хейгеля? Спрашивайте на здоровье. Его арестовали, так что, не представляю, чем могу вам помочь. Про Константу? Ну, работают у нас.
— Про Константу, — кивнул Григорий Станиславович. И взял микрофон. — Пригласите свидетеля.
Ввели Амальтею. Та ползала по стеночкам, охала и хваталась за голову.
— Я бы вам постельный режим рекомендовала, — без тени сочувствия заметила Ласточка. — С сотрясением-то.
Амальтея хмуро поглядела на Ласточку и взглядом попросила разрешения сесть.
— Не дождётесь, — отрезал Григорий Станиславович. Сам он и не подумал уступить место даме, а Ласточка была пристёгнута. А больше стульев не было. Амальтея страдальчески заохала и пошатнулась.
— Да уступите ей, — не выдержала Октябрина. — Ей же плохо!
— Замолкни.
В этот момент дверь открылась, впуская Родригеса.
— Ну, что ещё?
— Я принёс вам стул, — холодно пояснил следователь. Григория Станиславовича он явно не жаловал. — И будьте любезны, ведите себя прилично.
— Вот настоящий мужчина! — пафосно провозгласила Амальтея. Родригес поморщился от децибел, но помог ей сесть.
Следующие два часа ничего существенного не происходило. Амальтея лишь подтвердила факт сотрудничества Октябрины с Владимиром, и всё. Ласточка упорно молчала. То есть, она, конечно, отвечала на вопросы, но ответ оставался неизменным – ничего не знаю, и всё тут. Наконец, Григорию Станиславовичу окончательно надоело почём зря сотрясать воздух, и он перешёл к более решительным мерам. Молниеносно протянув руку через стол, он цепко ухватил пленницу за волосы и с силой ударил лицом о столешницу. Тут же, не дав приподняться, прижал, надавив на шею. Встав со стула, он склонился к Ласточкиному уху и зло процедил:
— Ты мне надоела, дрянь мелкая. — Григорий Станиславович мотнул рукой вправо-влево, Ласточкиной головой размазав быстро растекающуюся кровавую лужицу. — Не хочешь говорить добром – смотри, я ведь могу и заставить.
— Попробуй, — с вызовом прохрипела Октябрина, благоразумно не пытаясь вырваться. Тощий встряхнул её снова, разбив на сей раз губы, и распрямился. Амальтея слабо улыбнулась.
— Про Маэстро ты говорить не хочешь. Скажешь. А пока мы не переместились в более приватную обстановку – ещё вопрос.
— Если вам так нужен Маэстро...
— С этим погодим. Лучше будем распределять нужных людей в порядке приоритета. А нужна мне, душа моя, некая Сэд.
— И снова я ничего об этом не знаю.
Григорий Станиславович, ухмыльнувшись, толкнул ногой стул, и Октябрина вместе с ним полетела на пол, невольно при этом врезавшись сломанной рукой в ножку стола и задохнувшись от боли.
— Ты мне всё расскажешь, дрянь паршивая. — Он сделал знак, и в комнату вошли двое в незнакомой форме. — Увести.
— А мы? — С лица Амальтеи медленно сползла довольная ухмылка, и она тревожно подняла взгляд.
— Поднимай свой толстый зад, и идём, — лениво обронил Григорий Станиславович.
Родригес при виде процессии вскочил из-за стола, едва не опрокинув компьютер.
— Куда вы её ведёте?
Григорий Станиславович не удостоил его ответом, и не сбавил шагу. Ласточка пошатнулась, и один из конвоиров ткнул её кулаком в бок.
— Иди ровно!
— Но позвольте...
— Сядьте на своё место капитан, — Григорий Станиславович соизволил-таки обернуться и снизойти до диалога. — Или вы рискуете оказаться – и очень быстро – на её месте.
Но Родригеса не так-то просто было запугать. Лицо следователя потемнело. Он отступил, заложив руки за спину, и холодно глядя на собеседника.
— Вы об этом пожалеете, мистер. Надолго она в ваших лапах не задержится.
— Удачи, — прозвучал насмешливый ответ. Ласточка вдруг обернулась от двери.
— Не говорите никому! — крикнула она Родригесу, упираясь и силясь поймать его взгляд через плечо. — Пожалуйста! Не говорите им!
Тут один из конвоиров пнул её, и Ласточка пропахала носом асфальт, едва успев уберечь сломанную руку. В следующее мгновение дверь захлопнулась за спиной, и начищенный яловый сапог несколько раз пнул её под рёбра. Октябрина скорчилась в грязно-снежной каше, хрипя и отплёвываясь кровью, а Григорий Станиславович, наклонившись, вздёрнул её за волосы и заставил подняться.
— Не делай глупостей, petite salope. Иначе пожалеешь.
— Уже жалею, — прошипела Октябрина. — Только шнурки поглажу.
Её затолкали в припаркованный у входа микроавтобус. Амальтея, грузно завалившись в салон, устроилась впереди. Конвоиры сели вместе с Ласточкой. Автобус тихо загудел турбинами, приподнялся над полицейским двором, покачнулся, будто в нерешительности, и тронулся.
Ехали долго. Снаружи, сквозь гул турбин, доносилось шумное дыхание Города, мокрый снег мазал по окнам, но автомобиль двигался так быстро, разогретый двигателями, что он не налипал, а только расползался капельками, тут же сносимыми воздушным потоком, и стираемыми дворниками. Ласточка потеряла счёт времени. Она отрешённо смотрела на стекло, наблюдая снова и снова повторяющуюся картину – движение-капли, движение-капли. Это противостояние не менялось, и оттого казалось бесконечным. Амальтея ела пирожное, и Октябрина вдруг подумала совершенно неуместно: интересно, а чем оно пахнет?.. Но нос забила свернувшаяся кровь, а опухоль душной подушкой навалилась на лицо, и запахи не ощущались. Потом автобус мягко наклонился, пошёл вверх, и её вжало в сиденье. Остановились где-то высоко, и двери плавно разъехались.
Вышли в пентхаус. Отсюда Город сиял россыпью огней далеко внизу.
— Ну! — грубо толкнули её сзади. — Поторапливайся.
Октябрине ещё не приходилось бывать в фешенебельных кварталах. Здесь, на высоте, было ветрено, и дышалось ощутимо легче. Вместо привычного запаха нечистот и выхлопных газов, свежий ветер доносил тонкий аромат сирени, неуместный в морозную зимнюю ночь. Гудели воздухоочистительные системы, откуда-то переливалась нежная фортепианная мелодия, слышались голоса и женский смех. Навстречу выбежал человек в такой же, как и у конвоиров, чёрно-золотистой форме с виверной на шевроне. Он учтиво поклонился.
— Добро пожаловать домой, господин. Ужин готов.
Григорий Станиславович отмахнулся от него, как от мухи. Они направились дальше, вглубь пентхауса, обошли по кромке накрытый на зиму бассейн, потом нырнули под купол, в жаркую влагу оранжереи. Здесь среди зимы сочно зеленели деревья, а в ветвях звонко щебетали птицы. Конвоиры торопили дальше, и ещё дальше, сквозь сад, снова на крышу, мимо левады, где грациозно рысил жемчужно-серый тонкошеий жеребец. При виде Ласточки он фыркнул, переступая точёными ногами, и скосил на Октябрину тёмную бусину глаза. Она улыбнулась ему в ответ.
Наконец, достигли скромной стальной двери, выкрашенной невзрачной серой краской. За ней спустились по лестнице на пол-этажа, миновали ещё одну дверь и оказались в гулком бетонном коридоре с множеством дверей. В одну из них втолкнули пленницу. Дверь захлопнулась, пискнул электронный замок.
Комната оказалась голой и абсолютно пустой. И очень холодной.
Ласточка вздохнула и без сил опустилась на пол, вздрогнув от холода бетонной стены. Всё повторялось. Только теперь её привели не вниз, а вверх. Но это ничего. В любом случае, она им ничего не скажет. Главное, чтобы друзья не узнали, и не пришли её спасать. А то, вдруг, попадут в ловушку. Октябрина обхватила руками колени, уткнулась в них носом и замерла, стараясь пригреться и ни о чём более не думая.
Григорий Станиславович вернулся чуть позже, отдохнувший и довольный. Он не стал изобретать велосипед, и без излишних церемоний Ласточку просто избил. Бил долго, со вкусом и знанием дела. Наконец, притомился и облокотился о стену, поглядывая на пленницу как сытый кот на измочаленную мышь.
— Ну, как? Поумнела?
Ласточка тряхнула головой, прогоняя из глаз кровавый туман. Не вышло. Только голова сильнее разболелась.
— А то как же, — живо отозвалась она. — Я по-прежнему ничего тебе не скажу.
Удар швырнул её о стену. Хорошо хоть, на сей раз не головой.
— Ты скажешь. Или завтра познакомишься с допросной, — холодно проинформировал Григорий Станиславович и ушёл, хлопнув дверью. Ласточка откинулась обратно на окровавленный пол. На сапогах пленителя были набиты шпоры. Наверное, успел побывать на конной прогулке.
Болезненно свело внизу живота, и Октябрина вдруг не на шутку перепугалась. Осторожно приподнялась, не сдержав стона – рваные раны усыпали тело сплошным покровом. Села, медленно подтянула колени к животу, положив на него ладони. Он по-прежнему оставался плоским. Пока что.
— Ты не бойся, — прошептала Октябрина. Слёзы обожгли глаза. — Я никому тебя не отдам. Я буду тебя защищать. Я всё-всё для тебя сделаю. Он тебя не погубит... не сможет...
Вот ведь какая штука: она сидит тут, и ждёт пыток. А внутри у неё – хрупкая, беззащитная жизнь. И она будет всеми силами её беречь. Пускай и от насилия, от боли. Но её дитя увидит свет. Оно её. И она никому не позволит причинить ему вред.
Это помогало держаться.
А вот интересно. Почему этот тощий её поймал – значит, знал прекрасно, где она находится – а при этом спрашивает про Сэд? Что ему мешает поймать хакершу лично? Дэннер-то понятно, его поди, поймай. А Моника? Что он хочет такого про неё узнать? Или ему просто припёрло кого-нибудь помучить? С богачами такое случается.
Он наверняка связан со всей этой мутной историей на Четыреста тринадцатой колонии. Как бишь его там... Джейми же называл ей фамилию... Мурунов... нет... Мартин?.. Вообще не то... Марков? Вот, точно, Марков. Октябрина впервые в жизни пожалела, что не читает газет. Разузнать бы получше. А может, он хочет освободить Хейгеля? Но как его теперь освободишь...
Окон в камере не было, и Ласточка сидела в темноте. Правда, боль и дурнота не позволяли ей провалиться в такое желанное липкое полузабытье.
— Владимир... — это имя будто вспыхнуло спасительным маячком, на мгновение развеяв мрак. — Когда-нибудь я всё-таки полечу с тобой к звёздам. Обещаю тебе.
Тихий шёпот бисером рассыпался с разбитых губ, тонул в вязкой тьме.
— Я люблю тебя... всем сердцем люблю. И поэтому у тебя всё будет хорошо...
Тяжкая муть накатывала волнами, путала мысли. Горячая кровь сочилась из многочисленных ранок, обжигала замёрзшую кожу.
— Ты будешь счастлив. Ты это заслужил... — мысли разбегались. — И не достоинством, а просто. По праву рождения. И моя дочка заслужила. Она не виновата, что отец у неё – мразь и подонок. Она всего лишь дитя... прошу, защити моих детей...
Собственный голос таял, истончался, шелестя далёким морским прибоем.
— Владимир...
Она не уловила тот момент, когда таки потеряла сознание.
Очнулась в полной темноте. И холоде. Мрак и холод. И тишина. Никого нет. Никто не придёт. Никто не спасёт её в этот раз, да и ладно, всё равно никто не станет по ней горевать... в прошлый раз же всем было всё равно, вот и в этот раз – пускай будет всё равно. Пусть больше ни одно несчастье им жизнь не омрачит. Только бы сберечь малыша. Он ни в чём не виноват. Он не при чём.
И вновь разум угасает. Боль душит его, как песок спичку.

Темно. Ни звука. В пальцах пробуждается, ворочается навязчивая режущая боль. Разум балансирует на грани реальности и фантазий. Она стоит на перекрёстке, и ветер колышет высокие стебли маиса. С тёмного неба насмешливо перемигиваются звёзды за пеленой рваных серых облаков.
Напротив возникает фигура, это высокий и статный чернокожий мужчина. Он стар, но он бессмертен и вечен. На нём высокая шляпа и тёмный дорожный плащ.
«Зачем звала?»
«Я устала, Папа. Мне очень больно.»
«Все устают. Всем больно.»
«Папа, мне нужна помощь. Мои дети под угрозой. Прошу, скажи Барону... попроси его защитить моих детей.»
«Барон часто слышит эту просьбу. Я передам.»
«Благодарю, Папа. Что мне делать? Я так устала... я не могу умереть, тогда моё дитя...»
«Мы всегда рядом. Ничего не бойся. Любое испытание посильно, коль уж оно дано.»
Шелестит маис. Ветер подхватывает полы распахнутого плаща, и мужчина раскидывает руки, хохочет, запрокинув голову в грозовое небо. Она едет в поезде. В старинном купе с затейливыми бра и паласами в вагонном коридоре. На столике фарфоровый кофейный сервиз. За окнами штормовая ночь, и с головы состава доносится тоскливый гудок паровоза. Поезд перестукивает по эстакаде, и её деревянные опоры тают в головокружительной высоте.
«Аретейни? — в дверях купе стоит проводник в алом суконном костюме. На нём тускло блестят латунные пуговицы. — Вам на выход.»
Ей не хочется выходить в грозовую ночь.
«Почему?»
«У вас нет билета.»
Напротив сидит Моника, она печально кивает, и на глазах у неё слёзы.
«Прошу, — говорит она, — сделай его счастливым. Для меня.»
«А как же моя подруга?»
«Она едет дальше.»
«Я её не брошу!»
«Прошу вас, мисс, — строго повторяет проводник, — покиньте состав.»
«Я не уйду.»
«Барон велел передать, что вы должны подумать о вашем ребёнке.»
«Барон! Он услышал! Хорошо, я пойду.»
«И не забудьте, что он любит свежую морковь.»
«Кто?..»
Тает старинный поезд, грохоча колёсами, летит в вечность.
Тишина. Тишина и темнота.
В сердце вонзается раскалённая спица, ворочается, раздирая клапаны и сосуды. Ласточка вскрикивает и просыпается.
— Сэд!.. — Она невольно хватается за сердце, дышит осторожно, стараясь унять боль, но боль не её. — Сэд!.. Что они с ней сделали?!..
Слова леденеют в стылом воздухе. Темнота давит на глаза холодными пальцами. Ответа нет.
Голова начинает бешено кружиться, боль колышется перед глазами алым цветком, и Ласточка вновь куда-то проваливается.