Цикады

Сначала цикады просто мешали ему думать. Их стрекотание висело над садом ровным горячим слоем, но через час звук стал будто ближе, через два - будто проник под кожу, а к вечеру уже казалось, что он дребезжит прямо внутри черепа.

Он ушёл в дом, закрыл окна, включил кондиционер, потом телевизор, потом воду в ванной, но стрекот проходил сквозь всё и становился только отчётливее. В ушах появилась тяжесть, словно их залили тёплым воском, потом пришёл тонкий писк, от которого сводило зубы и начинало мутить. Он глотал, зевал, зажимал нос, бил ладонями по ушам, но облегчения не было.

Ночью стало хуже.

Стоило ему закрыть глаза, как начинало казаться, что звук движется внутри головы, медленно переползает от одного уха к другому и скребётся где-то за глазами. Он ворочался, накрывал голову подушкой, вставал, пил воду, снова ложился, но каждая минута тянулась мучительно долго, а цикады продолжали стрекотать без пауз, будто им вообще не требовался отдых.

Под утро он уже почти не слышал собственный голос.

Телефон звонил у него в руке, экран вспыхивал, но сигнал доходил словно через толстую стену. Зато цикады он слышал прекрасно.

И тогда страх сменился ненавистью.

Он вышел в сад.

Они сидели повсюду: на коре, под листьями, на ограде, на ветках над самой головой, и весь сад дрожал от их сухого металлического крика.

Он снял одну со ствола, поднёс ко рту и съел.

Хруст.

Одна замолчала.

Он съел вторую.

Потом третью.

Потом перестал считать.

Он ходил от дерева к дереву, ловил их руками, стряхивал с веток и жевал, почти не чувствуя вкуса. Панцири хрустели на зубах, крылья липли к нёбу, лапки царапали язык, но всё это было ничто по сравнению со звуком, который наконец начал редеть.

Каждая съеденная цикада отнимала у сада немного голоса.

Сначала исчез оглушительный верхний треск, потом густое дребезжание, потом остались лишь редкие отдельные всплески, и наконец он поймал последнюю.

Она билась у него между пальцами и отчаянно стрекотала.

Он положил её в рот.

Хрустнул.

И наступила тишина.

Он замер.

Где-то шелестели листья.

Капнула вода.

Он услышал собственное дыхание.

Заложенность в ушах медленно отпустила, тонкий писк растаял, боль отступила так быстро, что он едва поверил.

Он сел прямо на траву.

На лице появилась тихая, почти детская улыбка.

Он сидел, закрыв глаза, и впервые за бесконечные часы ему было хорошо.

Не просто хорошо.

Он был счастлив.

Тишина обволакивала его, прохладная и мягкая, и от этого блаженства хотелось смеяться.

Он положил ладони на живот и глубоко вздохнул.

И тогда внутри что-то едва слышно дрогнуло.

Он открыл глаза.

Из живота донеслось тихое:

ц-р-р-р-р-р-р.

Он перестал улыбаться.

Звук повторился.

Чуть громче.

Ц-р-р-р-р-р-р-р.

Потом ответил второй.

Потом третий.

Он медленно опустил взгляд на свой живот.

А стрекот внутри уже нарастал.