Армия как она есть на самом деле. Все части. Отред

# АРМИЯ КАК ОНА ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ
*Юрий Курилин (Литературная редакция)*
## ПРЕДИСЛОВИЕ
Один человек как-то сказал мне, что почти у каждого, кто отслужил в армии, есть своего рода «послеармейский синдром». Выражается он абсолютно по-разному. Некоторые затягивают пьянку по поводу дембеля на полгода, а то и на год. Другие (чаще всего десантники) носят под гражданской одеждой свои тельняшки. И главное — все и на каждом углу во всё горло кричат, что они отслужили! Подвиг ли это? Трудно сказать, но своего рода подвиг точно есть.
Существует поговорка: «Когда ты в армии, то все полтора года с тёплыми чувствами вспоминаешь гражданскую жизнь. А когда ты на гражданке, то всю оставшуюся жизнь вспоминаешь армию». Это изречение, наверняка родившееся в голове какого-нибудь плохо эрудированного прапорщика, точно на все миллиард процентов. Я испытываю это сейчас сам. И не я один! Не знаю зачем, для кого и с какой целью изложил всё нижеописанное, но чувствую, что так надо. Просто надо — и всё.
Вооруженным Силам Республики Беларусь посвящается…
*Кто не был — тот будет, кто был — тот не забудет!*
Может, в 21 год и рано писать мемуары, но о полутора годах своей жизни я очень хочу рассказать. Все события, описанные здесь и далее, абсолютно реальны. Фамилии изменены (кроме моей, конечно). Но пасаран и Харе Кришна!
---
## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В соседнем доме была маленькая парикмахерская, расположенная прямо в подъезде. На улице стоял страшный холод — шло 14 января 2004 года. Я зашёл внутрь, клиентов не было. На вопрос мастера: «Как будем стричь?» — коротко ответил: «Наголо».
Стройная, но уже в годах парикмахерша пыталась меня отговорить, ведь на дворе зима.
— Завтра в армию, — объяснил я.
Сказав что-то вроде того, какой я молодец и что у неё сын тоже где-то служит, она принялась за работу. Та стрижка стоила 1500 рублей — самая дешёвая в моей жизни. Я никогда не забуду, во сколько мне обошёлся этот последний за полтора года визит в цирюльню.
Я вышел на улицу. Сквозь тёплую шапку холодный ветер ощутимо продувал лысую голову. В кармане оставалось немного денег, и я направился в магазин с чёткой целью — купить водку назавтра. Мой выбор пал на маленькую бутылку 0,33 «Офицерской» с
большой звездой на этикетке. Возникало стойкое ощущение, будто всё вокруг намекало: завтра начнётся совсем другая жизнь.
Я с самого начала не хотел, чтобы меня провожали так, как это обычно бывает: собирают всю родню и друзей за большим столом, много пьют, и какой-нибудь уже подпитый родственник начинает затягивать дежурные речи: «Ты мужиком там станешь, все через это прошли, это школа жизни» и прочую чушь. Меня всегда воротило от подобных мероприятий. На утро те, кому позволило бы здоровье, поехали бы со мной в военкомат и, повторяя вчерашние слова, по очереди лапали мою руку, крича вслед, чтобы я писал письма и был хорошим мальчиком.
В этот день я не хотел видеть никого, кроме одного человека — двоюродного брата, которого знал всю жизнь. И только он один был рядом.
В свой последний вечер дома я активно упаковывал в большую коробку вещи, которые хотел бы увидеть вновь после службы (зная своих родителей, я решил, что это лучший выход). Сложив всё, сняв со стен плакаты и убрав из комнаты любые напоминания о себе, я начал обматывать коробку скотчем. Волновался мало: понимал, что выхода всё равно нет. «Раньше сядешь — раньше выйдешь», — думал я, и был прав. Спать лёг довольно рано. На полу царил потрясающий бардак, но меня это совершенно не волновало.
Я крепко спал, когда услышал противный писк будильника. Этот звук, который последние восемь месяцев поднимал меня на гражданскую работу, теперь призывал в армию. «Неужели семь часов сна прошли так быстро?» — подумал я. Встал. Отец тоже собирался на работу (я был против проводов, хотя он настаивал). Отпустив какую-то дежурную шутку, он пошёл в ванную, а я лишь молча улыбнулся.
Выпив кофе, я стал одеваться. Оставлю подробности прощания с родителями, скажу только, что, уже уехав в лифте, обнаружил в кармане ключи от квартиры, взятые по привычке. Пришлось вернуться. И вот когда я второй раз прощался с матерью, и двери лифта закрылись окончательно, я почувствовал жуткую, давящую грусть. Её трудно описать словами — это нужно прочувствовать самому.
Одет я был в самое старое тряпьё, что нашлось в доме: болоньевая куртка, джинсы а-ля семидесятые и поношенный, но тёплый свитер. В руках нёс большой пакет с едой, который мне любезно собрали. Явиться в военкомат нужно было к 8:00. На часах было 7:40, а автобусы как назло не шли. Я даже подумал, что было бы здорово вот так опоздать на полгода, до следующего призыва.
С собой у меня оставалось около 15 тысяч белорусских рублей, и я принял решение ехать в армию на такси. Слегка взбешённый незапланированной тратой, я выслушал пару комплиментов от небритого, заспанного таксиста о том, какой я молодец. Попросив его не ехать в самый эпицентр страстей, а притормозить у ларька, я вышел из тёплой машины.
Ужасно хотелось курить. Окинув взглядом ассортимент в заплеванном киоске, я остановился на самых дорогих сигаретах, которые обошлись мне дороже самой
поездки. Купил «Парламент». «Помирать — так с музыкой», — промелькнуло в голове. И я пошёл. Было очень холодно, ноги заметно дрожали, и я ещё не понимал толком, что происходит.
По мере приближения к военкомату меня колотило всё сильнее. У самого здания переминалась огромная толпа: подростки, дети, отцы, матери — все слои родственников и друзей. Наконец призывников начали запускать внутрь. Пошёл и я. Всех завели в класс, где парты были сдвинуты одна к другой. Я сел и стал ждать. Толстая женщина лет пятидесяти монотонно выкрикивала фамилии; после росписи каждому вручали военный билет.
Получив документ, мы снова вышли на улицу. Поняв, что пора согреться, я отошёл в сторону от толпы, где и встретил брата. Видеть в тот день я хотел только его, поэтому искренне обрадовался. Пока я пил прямо из горла гадкую «Офицерскую» водку, Рома проводил со мной курс молодого бойца, рассказывая об армейских порядках (сам он отслужил год назад). Я слушал его краем уха.
Когда алкоголь начал коварно действовать на мозг, к военкомату подкатили два автобуса. Лейтенант объявил провожающим, что призывники отправляются на последнюю медкомиссию, быстро назвал адрес и удалился. Захмелев, я побрёл к дверям. Рома продолжал давать напутствия. Единственное, что я запомнил из его слов: по приезду в часть деньги нужно припрятать в тот маленький кармашек джинсов, куда обычно кладут зажигалку, а затем аккуратно его зашить. После присяги, когда гражданскую одежду будут возвращать, заначку можно забрать (этим советом я в итоге пренебрёг).
Я в шутку предложил брату пойти служить вместо меня, на что он мило отшутился. Из окна автобуса я увидел, как в стекло прилетел снежок — это был Рома. Мы помахали друг другу. В следующий раз мы увиделись почти через год.
В автобусе царило веселье, парни дружно затянули: «На поле танки грохотали…». Поездка оказалась недолгой. Мы миновали одни ворота, затем вторые, проехали КПП и уткнулись в третьи — такая «секретность» мне даже понравилась. В самом салоне тем временем продолжалось активное распитие всего, что горело: от пива до домашнего самогона.
Когда мы приехали и высыпали на улицу, прозвучал приказ построиться в две шеренги друг напротив друга и выложить вещи из сумок на досмотр. Четыре солдата-срочника принялись потрошить наши баулы. Попутно какой-то капитан строго вещал, что всех пьяных немедленно отправят на гауптвахту — тюрьму для военных, — и привёл в пример пятерых призывников, которых закрыли вчера. После осмотра разрешили сложить вещи обратно. На морозе делать это аккуратно не получалось, и процедура меня жутко взбесила.
Инструктаж продолжался. Толпу разбили на две группы: половина пошла рассаживаться в огромные полевые палатки, стоявшие в трёх метрах от нас, а остальные остались курить на улице. Затянувшись, я огляделся. Нас привезли в глухой двор, зажатый между старыми пятиэтажками и высоким забором. В углу сиротливо
ютилась зелёная будка биотуалета, к которой уже выстроилась очередь человек из пятнадцати.
Докурив, я зашёл в палатку в надежде согреться. Внутри оказалось всего градуса на два теплее, чем снаружи. Все места были заняты — рядами стояли фанерные кресла со складными спинками, какие раньше бывали в старых кинотеатрах. Возле первых рядов дымила печка-буржуйка, около которой грелись трое срочников из внутренних войск. Призывники на передних сиденьях вовсю глушили водку, предусмотрительно перелитую в бутылки из-под газировки. Охранники поначалу пытались возражать, но быстро притихли.
Я отыскал свободное место. Огромная снаружи палатка изнутри казалась ещё больше; от буржуйки шёл дымоход в специальное отверстие в брезенте, а окна были наглухо затянуты плотным целлофаном. Моё восхищение армейским бытом испарилось, когда за шиворот потекла ледяная вода: плохо натянутая крыша провисла под тяжестью талого снега, который буквально ручьями просачивался сквозь брезент. Тут же подошёл какой-то бычок и потребовал освободить его кресло — он, видите ли, выходил курить. В его короткой речи из десяти слов нецензурными были восемь. Я встал, поток воды перенаправился на него, но парень совершенно не смутился и благополучно заснул под этим водопадом.
Затем началась медкомиссия, больше похожая на пародию. На каждый кабинет призывник тратил ровно минуту, зато всё прошло оперативно. Несмотря на поверхностность осмотра, двоих парней признали негодными. Армия для них закончилась, толком не начавшись.
После выдачи медкарт нам приказали построиться на улице по районам, сформировав пять шеренг. Вперед вышли пять офицеров, которым в их частях доверили «высокую честь» отобрать лучших из лучших. Низенький майор со множеством шрамов на лице начал зачитывать фамилии счастливчиков, которые отправятся в его в/ч. Намного больше остальных я не хотел попасть именно в этот список — и, конечно же, ПОПАЛ.
Репутация у этой части в народе была скверной, но я успокаивал себя мыслью, что не так страшен чёрт, как его малюют. Майор с радостью объявил, что первую ночь мы проведём в спортзале, всех нетрезвых он лично обмоет под ледяным душем, и вообще, с этого момента он для нас — единственная отрада и мать родная.
Когда этот своеобразный кастинг завершился, все пять групп дружно направились к трём «Икарусам». Оказалось, всё это время у ворот нас ждали родственники для финального прощания. Я шёл в колонне и буквально глох от криков, визгов и воплей матерей, друзей и девушек. Казалось, мы были суперзвёздами, которых штурмуют толпы фанатов.
В автобусе наш «папа-майор» провёл перекличку — все оказались на месте. Поездка была короткой; транспорт затормозил возле Института Культуры, совсем близко от моего дома. Нас вывели на перрон, где мы около получаса мёрзли в ожидании электрички. Помимо майора нас сопровождали трое сержантов, которые активно стреляли у призывников сигареты. Никто не отказывал — у каждого с собой было
минимум по блоку. Настроение у всех оставалось приподнятым, парни шутили, но за этим смехом явно угадывалась попытка замаскировать нарастающий страх.
Один паренёк постоянно крутился возле майора, хвастаясь, что у него первый разряд по стрельбе, в школе он состоял в кружке юных партизан и готов отдать жизнь за Родину. Мне всегда были отвратительны такие люди. Обычно они на хорошем счету у учителей, ходят в старостах, записаны во всевозможные секции от вышивания крестиком до молдавских народных танцев и редактируют стенгазеты. В армии они первыми становятся сержантами, сдавая сослуживцев как стеклотару. После службы их ждёт активный карьерный рост, красивая в молодости, но растолстевшая в будущем жена, дети — полная противоположность отца-чекиста, и закономерный инфаркт в 55 лет на фоне глухого презрения всех, кому они успели нагадить в жизни.
Наконец подошла наша «последняя» электричка. Когда мы расселись по местам, я бросил финальный взгляд на Минск, который мне не суждено было увидеть следующие семь месяцев. На улице окончательно стемнело, дул резкий ветер. Вдалеке проносились автобусы с уставшим рабочим классом. В моей голове царил лёгкий хаос, а на сердце осел горький привкус из смеси самых противоречивых чувств: от глухой тоски до странного восторга. Бредовое было ощущение.
Полюбившийся всем майор попытался состряпать суровое лицо и объявил, что вставать с мест без разрешения запрещено, курить в тамбуре нельзя, и вообще — Родина у нас одна, что обязан осознавать каждый. Едва он закончил, поезд тронулся, будто машинист специально выжидал финала этой речи. Я сидел у окна и молча смотрел в темноту. Я понимал, что началась финальная и, пожалуй, самая романтичная стадия перехода на армейский режим — транспортировка. Совсем как в песне.
Минут через тридцать скучных пейзажей за окном я решил перекусить. Моему примеру последовали соседи. Я съел половину бисквитного рулета — больше не лезло. Несмотря на запреты, многие бегали курить в тамбур. Некоторые поначалу честно спрашивали разрешения, но после череды отказов мы сочли эту процедуру лишней и стали ходить самовольно.
И вот мы наконец приехали… Как в мультфильме, толпа весело высыпала из вагона, половина парней тут же потянулась за сигаретами. В этот момент с нашим добрым майором произошла волшебная метаморфоза. Словно беспомощный вдали от родных казарм и мгновенно обретший силу на своей территории, он рявкнул приказы. Грубым, сочащимся презрением голосом он скомандовал выбросить прикуренные сигареты, построиться в колонну по трое и замереть для пересчёта. Убедившись, что потерь нет, он скомандовал: «Шагом марш!».
Мы пошли. Шли не в ногу, разговаривали, держали руки в карманах — словом, демонстрировали все возможные нарушения строевого устава. Майор принялся указывать на ошибки: теперь в пяти его словах три были матерными, хотя до этого он себе такого не позволял. Попутно долетали странные команды вроде «Прямо!» или «Строевым марш!», но его никто не слушал. Раза три он повторил фразу: «Вы ещё не
знаете, куда попали». Куда мы прибыли, мы действительно не знали, но то, что конкретно ПОПАЛИ, понимал уже каждый.
Мы шли весёлой гурьбой — человек семьдесят — по территории военного городка, и каждому было до чертиков интересно, что же будет дальше. Нас подвели к КПП. Худощавый сержантик выскочил навстречу майору и бодро доложил, что происшествий за время дежурства не случилось. После этого он скрылся в будке и нажал кнопку, открывавшую массивные ворота с двумя огромными красными звёздами. Створки со скрипом разошлись наполовину, больше им, видимо, не хотелось, и мы начали протискиваться внутрь. Если гражданский театр начинается с вешалки, то срочная служба на КПП начинается и через КПП же заканчивается. Надо признать, эти полуоткрытые ворота особого впечатления на меня не произвели.
И вот мы оказались внутри самой настоящей воинской части. Вокруг стояла звенящая тишина и идеальная, неестественная чистота. Снег с дорог был аккуратно вычищен и лежал по бокам ровными кубиками — позже я узнал, что этот армейский феномен называется «кантик». По очередной команде мы изобразили некое подобие строя и двинулись вглубь территории. Впереди дорогу показывали двое сержантов, майор шёл слева, а ещё один сержант замыкал колонну. Нас вели мимо старых мрачных казарм к спортзалу. Зачем нам туда на ночь глядя — никто не понимал. На часах было уже 23:20, но спать совершенно не хотелось.
Спортзал снаружи представлял собой огромное одноэтажное здание с обшарпанными кирпичными стенами. На крыльце нам разрешили покурить, но строго без выхода из строя. Все окурки приказали бросать в импровизированную мусорку с дырявым дном у входа. Спустя месяцы, каждый раз проходя мимо этого места, я с дрожью вспоминал наш первый армейский вечер.
После перекура нас начали запускать внутрь. В углу маленького фойе за столом сидел прыщавый ефрейтор. Ему на досмотр нужно было выложить абсолютно все вещи. Все мясные продукты, а также колющие и режущие предметы немедленно изымались. Если у кого-то обнаруживали много сигарет, ефрейтор забирал пару пачек себе в качестве нелегального налога, но моим блоком «Короны», к счастью, побрезговал.
Пройдя кордон, мы наконец вошли в сам зал. Там в два яруса, вплотную друг к другу, выстроились железные койки, а перед ними высились сдвинутые длинные деревянные лавки. Нам любезно предложили присесть для выяснения, «кто мы и что мы». Два лейтенанта проводили беглый опрос. Выкрикивая фамилию, они механически расспрашивали об образовании, судимости родственников, вероисповедании и о том, на какой, собственно, черт нам сдалась эта армия, попутно делая пометки в своих блокнотах. После этой процедуры нас снова вывели на крыльцо покурить, а затем приказали занимать места и забыться сном.
Я сразу забил за собой второй ярус жутко шатающейся кровати — мне почему-то всегда хотелось спать повыше. Правда, за все восемнадцать месяцев службы на верхнем ярусе я спал только один раз — в эту самую первую ночь. В зале стоял жуткий, пронизывающий холод. Свет не выключали — как нам цинично объяснили
сержанты, «чтобы никто со страху не повесился», — а из динамиков зажёванной лентой бесконечно крутилась какая-то гнилая попса.
Заснуть я не мог — хоть убей. Ситуацию усугублял сосед по койке, какой-то без умолку говорящий придурок, который нес несусветную бредятину. В какой-то момент у него уши опухли без никотина, но наши охранники-сержанты подобной роскоши новобранцам, естественно, не позволяли. Тогда мой сосед пошёл ва-банк и предложил одному из сержантов две пачки сигарет в обмен на разрешение покурить. Суровое сержантское сердце не выдержало такого никотинового взяткодательства, и парню позволили уединиться в вонючем туалете спортзала. Сержант засек время — ровно сорок секунд. Покурив со скоростью звука, мой сосед вернулся с блаженным лицом и расширенными от гипоксии зрачками, после чего продолжил транслировать свой бред. Впоследствии я узнал его поближе: мы попали в одну роту. Почти весь первый период службы этот скользкий тип умудрялся пролежать в санчасти и госпиталях, за что сослуживцы его, мягко говоря, недолюбливали.
Провалиться в сон мне удалось только под самое утро, буквально перед командой «Подъём!». Нас, ещё сонных и дезориентированных, выстроили в одну шеренгу для утренней поверки, после чего отправили застилать койки. Секрет заправки армейской кровати покорился мне далеко не сразу; на протяжении всей дальнейшей службы эта процедура оставалась моим главным слабым местом.
Затем нам приказали снова рассесться по скамейкам. В зал вошли две местные бабки с огромными клетчатыми сумками — они принесли булочки, сигареты и прочие товары первой необходимости, которые мгновенно разлетаются в любой воинской части. Новобранцы накинулись на бабок-кормилиц с диким азартом, я же прагматично купил только пачку сигарет — про запас.
Когда торговля завершилась, до нас довели информацию: сейчас мы идём в самую настоящую армейскую столовую. Один из моих последующих взводных командиров называл абсолютно все подобные заведения одинаково — «Ресторан "Судорога"». И мы пошли.
При дневном свете армейская реальность предстала перед нами во всей своей специфической красе: идеальная чистота, все перемещаются исключительно строем и беспрестанно отдают друг другу воинское приветствие (именно приветствие, а не честь — видимо, в новой армии понятия «честь» и «офицер» у руководства друг с другом не вязались).
Колонну подвели к большому одноэтажному зданию. Внутри столовой стоял тошнотворный, специфический запах, к которому, впрочем, со временем привыкаешь и даже начинаешь находить его аппетитным. На нас, одетых в яркие гражданские куртки, старослужащие смотрели с нескрывыемым, хищным любопытством, то и дело выкрикивая из-за столов вопрос: «Земляк, ты из какого города?».
Процесс получения пищи мало чем отличался от обычной студенческой или школьной столовой. Вытянувшись длинной змейкой в огромной очереди, мы медленно продвигались к раздаче: берёшь поднос, тарелку с синеватым картофельным пюре,
перегнившую капусту вместо салата и кружку с полуостывшим чаем. В самом конце конвейера восседал хлеборез — без преувеличения, самая привилегированная должность для солдата срочной службы. С усталым, бесконечно мудрым взглядом он швырял на поднос три куска белого хлеба, два чёрного, а сверху водружал ровную шайбу сливочного масла. Он лениво поинтересовался, откуда я родом, и тут же без зазрения совести стрельнул сигарету — под раздачей у него стояла глубокая миска, до краёв наполненная сигаретной данью. Это был его монопольный, отлаженный хлебно-никотиновый бизнес.
Попробовав первые ложки армейского меню, я всерьёз испугался за боеспособность нашей родины. Картофельное пюре процентов на шестьдесят пять состояло из воды, капуста явно видела лучшие времена ещё в прошлом веке, а чай был одновременно несладким и прозрачным. На самом деле я просто ещё не отвык от домашних разносолов, поэтому армейская стряпня поначалу показалась мне тихим ужасом. Но это только поначалу…
Там же, на выходе, каждому из нас выдали по банке тушёнки. Дело в том, что нас, новеньких, ещё официально не поставили на довольствие, поэтому питаться за счёт котлового обеспечения столовой мы как бы не имели юридического права. А вот выдавать тушёнку со складов длительного хранения закон позволял. Это была первая ласточка в последующей огромной стае птиц армейского маразма: вместо копеечной каши из общего котла система кормила нас дорогой консервированной говядиной, абсолютно не заботясь о финансовой логике.
В итоге со страху и непривычки я почти ничего не съел. По команде мы дружно отнесли подносы в мойку и вышли на свежий воздух. Дальше по плану нам пообещали баню.
Неорганизованной толпой мы высыпали на улицу. Многие на автомате потянулись к карманам за сигаретами — старая добрая гражданская привычка курить после еды. Однако нашу безобидную инициативу мгновенно пресёк один из сержантов. Он рявкнул приказ построиться в колонну по трое и двигаться в направлении КПП. Интересно, откуда нам, новобранцам, было знать, где здесь это самое КПП?
Параллельно с нашей бандой другой сержант строил соседнюю кучку призывников. Те приехали всего на день раньше нас, но уже щеголяли в форме. Стоя в своем строю, я поразился тому, как чётко они выполняли команды. Парни даже умудрялись идти в ногу! Тем временем наш конвоир безуспешно пытался добиться хоть какого-то толка от нас. Мы раз десять то трогались, то останавливались, но поймать единый ритм шага не получалось. Именно тогда я впервые задался вопросом: почему в армии движение любой пешей колонны всегда обязано начинаться исключительно с левой ноги? Никакой логики в этом я не видел.
Худо-бедно мы доковыляли до КПП. Наш сержант ушёл договариваться со сменщиком, протянул ему дежурную сигарету и вернулся к строю. Через пару секунд с диким металлическим скрежетом ворота стали открываться. Как и в прошлый раз, сил разойтись у них хватило ровно наполовину, но мы всё же протиснулись за территорию части. Впереди шествовал сержант, сбоку контролировал лейтенант, а сзади
поджимали ещё двое старослужащих. Офицер, видимо чтобы не терять драгоценное время, беспрестанно сыпал непонятными командами: «Прямо!», «Вольно!», «Строевым марш!». Бодрым настроем отличался только он один — взаимностью мы его, естественно, не баловали.
Дорога до бани заняла от силы три минуты. То, что местное руководство гордо именовало баней, на деле оказалось старым приземистым кирпичным зданием в тесном внутреннем дворике. Всё пространство вокруг было плотно заплевано шелухой от семечек. К слову, семечки — это идеальный армейский продукт: стоят копейки, поглощаются долго, а удовольствия и радости приносят максимум. У входа на крыльцо замер солдатик. С усталым, бесконечно мудрым взглядом бывалого бойца он медленно, наслаждаясь каждой затяжкой, курил какую-то жуткую махорку без фильтра.
Сопровождавший нас офицер зашёл внутрь. Уже в дверях он резко обернулся и грозно бросил толпе: «Сейчас я приду!». И мы остались стоять на ледяном ветру, переминаясь с ноги на ногу. Со всех сторон нас бесцеремонно расстреливали десятки любопытных глаз старослужащих, словно мы были пришельцами из другой галактики. В принципе, где-то так оно и было.
Через минуту лейтенант показался на пороге и приказал входить. Внутри нас встретило просторное фойе, разделённое длинными деревянными лавками у стен, на которых послушно рядком висели металлические крючки. Прозвучала команда раздеться догола и проследовать по коридору. Мы подчинились.
Когда я переступил порог помывочного зала, то окончательно понял: армейское слово «баня» не имеет ничего общего с гражданским. Помещение площадью около пятидесяти квадратных метров было опутано водопроводными трубами, от которых во все стороны отходили ржавые ответвления с душевыми насадками. Короче говоря, обычная огромная душевая, в которой одновременно топталась куча голых испуганных солдат и скользили по кафелю обмылки. Мыло, кстати, выдавали вполне приличное — маленькие розовые брусочки с цветочным запахом, точь-в-точь как в недорогих гостиницах.
Толком не помывшись под едва тёплой водой, я поспешил на выход, но упёрся в глухую пробку в коридоре. Очередь образовалась вовсе не за дефицитной колбасой, а за обмундированием. Двигаясь вдоль длинного деревянного прилавка, мы поочередно получали предметы военной утвари. Принцип конвейера был точь-в-точь как в столовой, только вместо тарелок нам швыряли элементы одежды.
Сначала выдали нижнее нательное бельё — две пары плотных белых рубах (одна из них, байковая, на армейском сленге именовалась «белугой»). Следом летели две пары белых кальсон из аналогичного материала, которые солдаты ласково прозвали «каликами». К слову, эти самые «калики» на протяжении всей последующей службы становились причиной жарких и матерных споров со старшиной и каптёром из-за вечной путаницы с размерами.
Дальше конвейер выдавал кителя, брюки, алюминиевые бляхи со звездой, серпом и молотом по центру, поясные и брючные ремни. Сапоги отпускали только после того,
как ты послушно топтался стопой на специальной деревянной ростовой дощечке. Финальным аккордом шли шапка-ушанка, пара плотных байковых портянок и тяжеленная, пахнущая сыростью шинель.
Размер всего этого добра (кроме обуви) определялся исключительно намётанным глазом контрактника-ефрейтора, стоявшего на раздаче. В итоге мой китель и штаны оказались больше положенного примерно на четыре размера. Расцветка у формы была вовсе не зелёной, а песчано-серой. Называлось это обмундирование «афганкой» — именно такие комплекты носили советские солдаты во время войны в Афганистане.
Когда мы дотащили охапки вещей до лавок и попытались во всё это облачиться, по рядам начали курсировать двое старослужащих-консультантов. Один из них сжалился и наглядно продемонстрировал мне базовый принцип наматывания портянок. Всю старую гражданскую одежду нам приказали аккуратно сложить в пакеты. Мне было искренне жаль только свои добротные ботинки, но в итоге я выбросил всё в общую кучу ненужного тряпья. Какой-то местный дедок-рабочий вежливо поинтересовался, нужна ли мне моя гражданская шапка, и, получив отрицательный ответ, с благодарностью утащил её к себе в каморку.
В военной форме я чувствовал себя жутко неуклюже и скованно. Когда большая часть парней закончила одеваться, поступила команда выходить на улицу. Оказавшись на свежем воздухе, я внезапно осознал страшную вещь: теперь я абсолютно никого не узнаю. Если ещё полчаса назад я чётко различал ребят по курткам, свитерам и джинсам, то теперь, когда все превратились в одинаковые песчано-серые фигуры… Я закурил, опустил взгляд на свои новенькие, жесткие кирзовые сапоги с юфтевым голенищем и окончательно понял: это не страшный сон. Это чистая правда.
Радость перекура оказалась недолгой. Из дверей бани показался лейтенант, приказал построиться и принялся сверять наши фамилии с написанным от руки помятым листком. Убедившись, что никто не сбежал, и иронично подметив, что теперь мы хотя бы стали похожи на людей, он повёл колонну в казарму.
Казармы во всех частях устроены по одному шаблону: это кирпичные здания высотой от двух до пяти этажей. Возраст построек различается. В моей части нам достались очень старые, ещё довоенные корпуса, хотя по соседству высились и более современные блоки, возведённые в 1970-х годах. Всё молодое пополнение до момента принятия присяги помещалось в так называемый «карантин». Новобранцев намеренно изолировали от остального личного состава части, чтобы дать организму привыкнуть к стрессу и, что немаловажно, снизить риски проявления дедовщины [0.1.26–0.1.27].
В моем случае казарма оказалась одной из лучших в расположении. Оно и понятно: кидать свежий призыв в гнилые бараки с протекающей крышей сразу нельзя. Вернее, можно и нужно, но чуть позже. Корпус представлял собой пятиэтажное здание с двумя подъездами, способное при сильной необходимости вместить до полутора тысяч военнослужащих. Наша рота обживала четвёртый этаж. Естественно, никакого лифта предусмотрено не было.
Мы гуськом потянулись вверх по лестнице. На стенах межлестничных пролётов висели гигантские пафосные плакаты: «ДОБРО ПОЖАЛЫВАТЬ, МОЛОДОЕ ПОПОЛНЕНИЕ!» и «МЫ РАДЫ НОВЫМ БОЙЦАМ!». На пороге расположения нас встретил дневальный. Дневальный в армии — это что-то вроде лакея или дворецкого подневольного типа. Он неподвижно замер на специальной деревянной подставке — «тумбочке». К его ремню пристёгнут штык-нож, а в кармане брюк неизменно прячется помятая, бог знает у кого выданная сигарета. В его ключевые обязанности входит охрана комнаты с оружием, напротив которой он и стоит, хотя все прекрасно понимают: главная задача дневального — это уборка казармы в самой жесткой и извращенной форме. Вообще, дневальный на первых полугодах службы — это самый эксплуатируемый на грязных работах человек. Зато в последний период наряд по роте превращается в легальный курорт, выписанный тебе взводным.
Встретивший нас сержант скомандовал двигаться в самый конец помещения, попутно не отказав себе в удовольствии «сигаретного обстрела» наших карманов. И мы пошли. Шагали по свежевымытому линолеуму, громко шаркая подошвами и оставляя жирные чёрные полосы резины на лакированном паркете у самого входа. Мы двигались по длинному коридору — на местном жаргоне «взлётке» или ЦП (центральному проходу) — с широко раскрытыми от удивления глазами.
Изнутри казарма карантина мало отличалась от какого-нибудь детского сада: на подоконниках аккуратно выстроились цветы в горшках, на стенах пестрели весёлые обои и дешёвые аппликации-пейзажи, вырезанные из старых календарей. Атмосфера уюта стояла идеальная, не хватало разве что мягких игрушек по углам и телевизора с мультиками. Впрочем, телевизор здесь имелся — допотопный «Горизонт» образца 1989 года с жутко выпуклым кинескопом и единственной, но мощной колонкой.
В самом конце взлётки нас ждали ровные ряды стульев. Нас попросили рассесться. Когда все затихли, в кубрик вошел старший лейтенант. Он объявил, что до присяги (ближайшие две недели) мы будем находиться в его личном ведении. Офицер сразу заверил, что беспокоиться нам совершенно не о чем, так как он является едва ли не лучшим командиром в мире, и только по нелепой ошибке руководства до сих пор не носит генеральские погоны. На вид ему было около 35 лет: подтянутый, харизматичный, с тем самым специфическим, пугающим блеском в глазах, который встречается либо у гиперактивных трудоголиков, либо у клинических психов. Фамилия у него была Рулков. Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, он приказал сержантам немедленно распределить нас повзводно.
Сначала я коротко попытаюсь объяснить, из чего же вообще состоит наша армия. Эти огромные полчища солдат, которых мы привыкли видеть в кино — где они десятками тысяч орут на поле боя и гибнут от шальных пуль, — на самом деле делятся на множество мелких составляющих, прямо как слоёный пирог.
В самом начале идет воинская часть. Она, в свою очередь, делится на роты. Практически в любом расположении есть обязательный набор. Например, РМО (рота материального обеспечения) — она, можно сказать, кормит, поит и одевает всю часть. В таких подразделениях всегда крутится много контрактников и прапорщиков, поскольку там сосредоточены самые «лакомые» должности: начальники вещных и
продуктовых складов или складов ГСМ. Почти везде есть и ремонтная рота, которая полностью соответствует своему названию. В мирное время она занимается латанием дыр в родной части, а в военное — ремонтом боевой техники. Причём под размытое определение «ремонт родной части» может попадать абсолютно всё: от побелки бордюров до замены карданного вала на любимых «Жигулях» командира. Замыкает перечень обязательных подразделений автомобильная рота или взвод — всё зависит от масштабов.
Итак, часть делится на роты. Роты — на взводы. Как правило, в роте должно быть около 120 человек: четыре взвода по 30 бойцов. Взводы именуются цифрами: первый, второй и так далее. Наконец, взводы делятся на отделения — по 10 человек в каждом. Вся эта сложная цепочка необходима для простоты командования и тотального контроля со стороны начальства.
Соответственно, у каждой ступени есть свой начальник. На самой вершине восседает командир части. Он — царь и бог, его боятся все без исключения, и круче «фишки», чем его внезапное появление на горизонте, в природе просто не существует (всяких заезжих генералов я пока оставлю в покое). В основной массе командир части представляет собой пожилого, стремительно лысеющего мужичка с солидным брюшком и остатками здравого смысла в мозгах, почти съеденных армейским маразмом.
Затем идут командиры рот. Обычно это офицеры средних лет, разменявшие в вооружённых силах первый «червонец» выслуги. Они делятся на три четких вида.
Первый — «жополизы». У них девиз простой: «Всё для командира части, ничто для личного состава!». Своих солдат они совершенно не берегут, стараясь подобострастно подлизнуть везде и каждому. Как ни странно, именно такому типу в армии живётся лучше всех.
Второй вид — «Офицер» с большой буквы. Всё, что пишут в уставных методичках, списано прямо с него. Это стопроцентный деспот и уставоманьяк. У него всё должно быть строго по линейке: от длины ногтей у бойцов до других, куда более страшных для печати штук. Если первый тип ради карьеры ещё мог закрыть глаза на какую-нибудь неуставщину, то этот персонаж действует исключительно по армейской библии — Уставу.
И наконец, третий вид — «романтики с трёхдневной щетиной». Моя любимая категория. Я иногда искренне задавался вопросом: как этих людей вообще занесло в армию? Им абсолютно плевать на официоз части и директивы сверху. Они искренне берегут своих солдат и почти всегда стараются идти им навстречу. По карьерной лестнице такие романтики продвигаются со скрипом, но их это совершенно не тревожит.
Впрочем, рядовые срочники всех офицеров без исключения, независимо от их человеческих качеств, клеймят одним коротким словом — «ШАКАЛ». Поначалу я не мог понять, почему это прозвище прилипло к ним так намертво, но после года службы осознал всё и даже больше, полностью согласившись с этой армейской истиной. К слову, мой последний ротный оказался идеальной смесью второго и третьего типов — эдакая золотая середина.
Следом за ротными идут их заместители (замполиты и зампотех). Про них и говорить особо нечего: молодые лейтенанты, у которых всё ещё впереди, обычно представляющие собой смесь первого и второго типов.
И есть ещё одна уникальная категория — прапорщики. О них слагают легенды, им посвящают оды и анекдоты. В любой роте прапорщик чаще всего занимает должность старшины. Если упростить, старшина обязан следить, чтобы его солдаты были обуты, одеты и накормлены. Также он головой отвечает за всё имущество подразделения, поэтому на каждой вещи в казарме выведен инвентарный номер. Прапорщики — люди с потрясающе развитым (по армейским меркам) чувством юмора и фантастической коммерческой жилкой. Они заботятся о личной выгоде во всем: от бесхозных старых кирпичей, которые можно выгодно пристроить, до любых других предметов, способных прийти в их специфический мозг. К сожалению, по-настоящему умных прапорщиков я видел единицы; большая их часть по уровню интеллектуального развития с трудом дотягивала до пятого класса сельской школы. Впрочем, к теме отцов-командиров я ещё вернусь, так что продолжу рассказ, пока не потерял нить.
Процесс деления нашей толпы повзводно оригинальностью не отличался. Старлей Рулков просто механически зачитывал фамилии с помятого листка в крупную клетку, который ему подготовил кто-то из сержантов. Затем нам наглядно продемонстрировали кубрик и распределили койки. Моё спальное место оказалось у окна. Заодно нам представили командиров отделений — сержантов-срочников с удивительными лицами: на них одновременно не читалось вообще ничего и угадывалось абсолютно всё. Настоящий полтергейст.
К кровати прилагалась деревянная тумбочка для личных вещей — одна на двоих солдат. Внутри прятались две полки, а сверху находилась выдвижная шуфлядка. В этой шуфлядке строго предписывалось хранить предметы личной гигиены: пасту, щётку, мыло и станок. На армейском жаргоне это добро именовалось «мыльно-рыльными принадлежностями». Причём лежать всё это обязано было в маниакальном, строго утвержденном порядке. Слева — открытая мыльница, поверх неё — бритвенные станки (не больше двух штук). Справа — тюбик зубной пасты (обязательно горлышком вверх) и щётка. На средней полке разрешалось держать письменные принадлежности: тетрадь, ручку и конверты. Нижняя полка отводилась под средства для ухода за обувью: крем и жесткую щётку. Тумбочка делилась ровно пополам, и вещи соседа не имели права пересекать невидимую границу. Ничего лишнего внутри быть не должно — никаких пустых пивных банок, порножурналов или, к примеру, аккумулятора от «Оки». Справедливости ради отмечу, что в некоторых ротах сержанты сквозь пальцы смотрели на курево — разрешалось держать в тумбочке не больше двух пачек сигарет. Все остальные гражданские излишки полагалось немедленно сдавать в каптёрку под роспись.
Каптёр — это неофициальная, но жутко блатная должность, которую занимал один из расторопных срочников. Каптёр — лучший друг, правая рука и верный оруженосец старшины. Создан он исключительно для того, чтобы максимально облегчать прапорщику жизнь: бегать на склад за чистым бельём перед баней, сдавать грязное и выполнять деликатные поручения. Порой после таких заданий каптёр начинает глубоко задумываться не только о смысле бытия, но и о других высоких материях. К
счастью, бессмысленных и идиотских поручений в нашей армии всегда было в избытке.
Кое-как разложив нехитрый скарб, мы тихо расселись по табуреткам и молча уставились в пол в ожидании продолжения. Дальше по распорядку шёл обед. Мы снова вышли из теплой казармы на леденящий мороз для построения. Но перед этим в кубрике я столкнулся с извечным кошмаром всех призывников — портянками. Наглядный урок, который мне давали в бане, я благополучно пропустил мимо ушей, думая в те минуты о чём-то более приятном. Оглядевшись по сторонам, я понял, что в попытках освоить эту сложную науку одиночества не испытываю — мучились все. Именно в те минуты я изобрёл собственный, уникальный метод наматывания ткани: пара быстрых и лёгких движений рук — и готово. Жутко удобная штука, особенно при внезапной тревоге. Этим самодельным патентом я успешно пользовался все полтора года службы.
В столовой на обеде всё повторилось один в один: те же косые взгляды старослужащих, те же сигаретные поборы со всех сторон и горы недоеденной пищи на столах.
Самое интересное испытание ждало нас вечером — подшивание кителей. Те, кто не служил, наверняка видели на воротниках солдат аккуратные белые полоски ткани, плотно прилегающие к шее. Это подворотнички. Нам выдали по две такие полоски, выдали иголки с белыми нитками и рассадили вдоль центрального прохода друг напротив друга. Мы приступили к попыткам присобачить эту белую хрень к жесткой тыльной стороне воротника. Вдоль взлётки беспрестанно курсировали трое сержантов, выступая в роли лекторов по этой хитрой армейской дисциплине.
У новых, ещё ни разу не стиранных кителей ткань воротников оказалась деревянной — проткнуть её иглой стоило колоссальных усилий. Из ста новобранцев без нервного срыва с задачей справились от силы человек десять. Остальные в тот вечер сожгли миллионы нервных клеток. Кое-как, спустя сорок минут мучений, я всё же пришил этот подворотничок, который к концу процесса успел люто возненавидеть. Меня жутко пугала одна-единственная мысль: этот ад будет повторяться каждый божий вечер моей армейской жизни!
В награду за труды роту наконец вывели на перекур — всего второй раз за сутки, и это при таких-то колоссальных стрессах! Я стоял в тесной курилке, рассчитанной человек на пятнадцать (хотя туда с легкостью набивалось раз в пять больше), и подставлял лицо легкому морозному ветру. На небе зажглись огромные, непривычно яркие звёзды. «Военные звёзды», — подумал я тогда.
Затянувшись дымом, я опустил взгляд на жесткие сапоги, потрогал тяжелое сукно шинели, посмотрел на толпу парней с испуганными глазами вокруг. Я в армии? Серьезно? Я?! Да ну, ребят, вы чего. Ещё вчера я дома сидел, телек смотрел, какая, к черту, армия! Да снится мне весь этот бред, точно снится! Я физически не мог поверить, что всё это происходит со мной. Не мог — и всё тут.
После перекура нас, словно стадо баранов, загнали обратно в расположение и скомандовали готовиться к отбою. Форму нужно было идеально ровно сложить на табуретку. По пятибалльной шкале моя первая укладка потянула максимум на полтора балла. Наконец прозвучала долгожданная команда: «Рота, отбой!», и сто человек рухнули на скрипучие сетки коек.
Заснуть я не мог очень долго: на гражданке я в такое детское время никогда не ложился. Я просто лежал в темноте и думал о завтрашнем дне. Я ещё не знал, что прямо утром меня ждёт одно из самых сильных потрясений в жизни любого призывника — первый армейский подъём…
Это было круче любого шока… Кажется, только-только успел забыться сном, и вдруг тишину взрывает дикий ор: «Рота, подъём!». Некоторые дневальные с гуманитарным складом ума обожали импровизировать, растягивая на разные лады: «Подъё-о-ом, рота!» или «Ро-о-ота, по-о-одъё-ё-ём!».
Я подскочил. Знаете, как это бывает, когда просыпаешься слишком резко? Мозг ещё не успел включиться на полную мощность, и первые две-три секунды в голове происходит медленная загрузка данных о реальности. И вот пока у меня шла эта самая загрузка, я вообще не соображал, кто я, где я и что вокруг происходит.
Окончательно придя в себя, я принялся наблюдать за реакцией остальных новобранцев. Половина кубрика даже не пошевелилась, вторая — неуверенно привстала, но спускать ноги с коек никто не спешил.
— Вы что, охренели совсем, слонота?! Быстро подорвали жопы все! Быстро, я сказал, уроды!
Дежурный по роте явно переживал, что мы проигнорировали команду его дневального. Он разъяренно метался между проходами и щедро выплёскивал на нас весь свой матерный словарный запас. Исчерпав его до основания, он принялся повторять те же фразы, но в слегка изменённой последовательности:
— Встали, уроды! Быстро оделись! Порядок наводим! Я сказал — быстро!
Из этого первого утра я усвоил главное армейское правило: по команде «Подъём!» нужно пулей соскакивать с койки, мгновенно натягивать форму и сразу приступать к заправке постели. Дневальный любезно указал, где в расположении выстроены веники, швабры, тряпки и прочий необходимый инвентарь.
Свою кровать я застелил довольно быстро, но, как оказалось, абсолютно неправильно. Дневальный оказал мне «медвежью услугу»: одним движением руки разворотил всё одеяло и с идиотской ухмылкой приказал попробовать ещё раз. Вторая попытка заняла куда больше времени, зато результат выглядел заметно аккуратнее.
И тут выяснилось, что просто набросить одеяло мало — нужно идеально выравнивать полосы. Одеяла у нас были синими, с тремя чёрными полосами по нижнему краю. Кроватей в ряду выстроилось девять штук, и у всех девяти эти полосы обязаны были находиться на одном уровне, словно перед тобой не отдельные койки, а одна
сплошная гигантская постель. Скажу честно: тем утром я люто возненавидел безвестного дизайнера советских армейских одеял. Зачем он вообще придумал эти чертовы полосы? Почти год службы каждое божье утро меня мучил этот вопрос.
Существует два способа выровнять геометрию. Первый — на глаз, что требует от бойца опредёленного профессионализма. Второй — натянуть белую нитку от первой кровати в ряду к последней и ровнять по ней. Второй метод пользуется куда большей популярностью в Вооруженных Силах нашей республики.
Но полосами дело не заканчивалось. Нам выдали две деревянные плашки, которые в армии называют кантиками, равнялками или отбивалками. Ими нужно было с силой отбивать видимые края матрасов и одеял, чтобы они приобретали острый угол. Естественно, после этой процедуры полосы снова сбивались, и всё приходилось начинать сначала.
В представлении отцов-командиров идеальный армейский кубрик должен выглядеть следующим образом. Кровати туго заправлены, одеяла натянуты до хруста, а по краям выведен безупречный острый кантик. Подушки обязаны лежать строго на одном уровне и представлять собой четкую трёхмерную коробку из-под обуви — то есть иметь строгую прямоугольную форму с прямыми углами. Все полосы на одеялах сливаются в единую линию. На полу — ни соринки, ни пылинки. Табуретки выстроены у коек идеально ровно друг к другу, создавая иллюзию одной длинной скамьи. Все лицевые полотенца висят на дужках кроватей с левой стороны, ровно на расстоянии двух пальцев от начала дужки, и обязательно разрезом к окну (чтобы шва не было видно). Ножные полотенца туго натянуты внизу постели и точно так же повернуты разрезами в сторону окна. Выдвижные шуфлядки тумбочек приоткрыты на три пальца.
В то первое утро мы приблизились к этим маниакальным требованиям от силы процентов на сорок, растеряв в процессе ровно столько же процентов собственных нервных клеток. Прослужив впоследствии больше года и прекрасно зная все уставные тонкости, я до самого дембеля сталкивался с проблемой застилания постели — это так и осталось моим главным слабым местом.
Следующие два-три дня разнообразием не отличались: монотонные подъёмы, отбои и постепенное накопление опыта выживания. И вот в один прекрасный день перед отбоем наш лейтенант Рулков буднично сообщил: завтра рота получает оружие — самые настоящие боевые автоматы (сума сойти!) — и рано утром, сразу после завтрака, в полной экипировке выдвигается на полигон [0.1.34–0.1.35].
На следующее утро всё так и случилось. Мы на скорую руку позавтракали кислым бигусом — коронным и максимально гадким блюдом любой армейской столовой, — запили его полуостывшим чаем и под чутким руководством сержантов направились в казарму получать оружие. Сержанты, к слову, очень переживали за наше здоровье, поэтому из соображений заботы разрешали курить всего два-три раза в день.
Здесь я немного отступлю и расскажу про процедуру выдачи оружия. Практически в каждой казарме есть оружейная комната — та самая, которую обязан бдительно охранять дневальный на тумбочке. Там в специальных опечатанных
шкафах-пирамидах хранится куча автоматов и комплектующие к ним: штык-ножи, магазины, подсумки, пеналы с набором ковырялок для чистки и маслёнки. Чтобы вскрыть оружейку, необходимо сделать официальный доклад дежурному по части, так как при открытии двери срабатывает сигнализация, в дежурке загораются лампочки, и все вокруг невольно настораживаются. После доклада комната отпирается, причём в роте обязательно должен присутствовать либо командир, либо старшина. Возле дверей выстраивается плотная очередь, и бойцы пофамильно получают свои стволы, расписываясь в специальной книге выдачи. Честно скажу: хоть я и получал оружие сотни раз и вроде должен был привыкнуть, этот процесс мне никогда не нравился.
Итак, мы получили автоматы, а следом — всё остальное, что подпадало под грозную формулировку «полная экипировка». Нам выдали вещмешки (внутри лежали лицевое полотенце, мыльно-рыльные и письменные принадлежности, котелок, кружка, ложка и фурнитура из ниток, иголок и запасных пуговиц). По бокам к вещмешку намертво пристёгивалось ОЗК (общевойсковой защитный костюм) на случай химической атаки — тяжелая зеленая куртка с капюшоном, такие же прорезиненные чулки и черные перчатки из плотной защитной резины. В дополнение к этому на ремень вешался подсумок с противогазом, подсумок с двумя магазинами к автомату, сапёрная лопатка, а на голову водружалась тяжелая зеленая каска, которую нужно было натягивать прямо поверх шапки-ушанки.
Когда мы наконец нацепили это всё на себя (а ведь на нас были ещё и неподъемные шинели), до многих стало доходить, что груз весит добрую треть их собственного веса. Рота стояла в казарме, выстроенная в шеренгу, и буквально обливалась потом. Лейтенант Рулков принялся на пальцах разъяснять три главных правила обращения с оружием:
1. Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не передавать свой автомат другому человеку.
2. Никогда не направлять ствол на человека (заряжен он, разряжен — без разницы, в стволе всегда может случайно оказаться забытый патрон).
3. При нахождении в любом помещении всегда держать автомат исключительно в положении «на плечо» (в руках не носить).
Затем он в ласкательно-ненормативной форме убедительно попросил нас не трещать, не щёлкать затворами и вообще не трогать детали механизма. Естественно, его никто не послушал. Большинство из нас впервые в жизни держали в руках настоящий автомат Калашникова, каждый ежесекундно находил в нём деталь, которую можно было дернуть или повернуть, поэтому в кубрике стоял страшный металлический треск.
Наконец поступил приказ выходить на улицу и строиться. Как выяснилось, стрельбище находилось вовсе не за углом казармы. До него предстояло отмахать добрых десять километров пешком, да ещё и через глухой заснеженный лес, где, судя по антуражу, водились лешие и бабы-яги. И всё это — в полной выкладке, в двадцатиградусный мороз с жутким, поскудным ветром, который по армейской традиции всегда дул строго в лицо. Одним словом — сущий рай на земле. И вот мы, вдохновлённые грядущим приключением и мысленно посылающие лучи благодарности министру обороны, вышли за КПП в поисках новых ощущений.
Вся романтика испарилась без следа примерно после первого километра пути. Волочь на себе такую тяжесть в течение двадцати минут оказалось сомнительным удовольствием. Мы мерно шагали через военный городок — сто тридцать человек, вооруженных до зубов. Патронов нам, конечно, ещё не выдали, но внешний вид роты всё равно оставался грозным. В голове невольно закрутились кинематографичные ассоциации: мы идем на фронт, впереди враг, позади — любимая Родина.
Пока мы двигались через городок, то и дело натыкались на обычных гражданских людей (хотя все они были либо военными в запасе, либо их жёнами и детьми). Вот они — такие же, каким я сам был ещё неделю назад. Кто-то лениво топчется в очереди за пивом у ларька, кто-то бредет домой с авоськами, полными картошки и моркови. Кто-то нервно поглядывает на часы у подъезда, поджидая приятеля, а кто-то стреляет сигарету у прохожего. Мимо пронеслась легковушка, водительница в чёрных очках даже забыла включить поворотник.
Я смотрел на них и остро ощущал контраст: в отличие от этих свободных людей, я шагал на какой-то богом забытый полигон, таща на горбу двадцать пять килограммов армейского барахла ради того, чтобы выстрелить несчастные девять патронов и попытаться не отморозить себе конечности вместе с остатками мозгов.
Когда городок наконец остался позади, рота вышла на шоссе, которое, разумеется, пару километров шло круто в гору. Некоторые бойцы от тоски затянули строевые песни, сержанты препятствовать не стали. Правда, пара треков в нашем положении звучала как изощренное издевательство — особенно песня «Пора домой». Хотя мы шагали по ровному асфальту, ноги у всех были мокрыми насквозь. Несколько проезжавших мимо машин удивленно посигналили колонне. Представляю картину: едет какой-нибудь дальнобойщик в сторону России и видит, как прямо по трассе среди белого дня чеканит шаг целая рота служивых в касках и с автоматами наперевес. Приезжает он к себе и рассказывает: «Ребята, Чечня — это ещё цветочки! Вон в Белоруссии прямо средь бела дня партизаны шастают батальонами по сто человек, все со злыми глазами и автоматами!».
Миновав шоссе, мы углубились в тот самый «волшебный» лес. Сугробы там оказались по колено. Хлюпая мокрыми сапогами, обливаясь потом от жары и матерясь от холода, рота без потерь преодолела чащу и наконец добралась до полигона. Но радоваться было рано: выяснилось, что стрельбище делится на сектора, а сектора — на участки. Нам, естественно, выпала честь топать на самый дальний и глухой отрезок — то есть ещё километра три пути.
Пока мы шли по равнине, я даже успел мимолетно полюбоваться природой. Вокруг высились заснеженные ели и сосны с пушистыми белыми шапками на макушках. Стояла первозданная тишина, которую нарушал лишь тихий щебет птиц. Впрочем, через минуту эту идиллию бесцеремонно нарушила другая «птица» — огромная, сорокатонная и темно-зеленая. В сотне метров от нашей колонны, жутко ревя двумя двигателями и взрывая гусеницами снег, пронесся самый настоящий боевой танк!
Для меня, человека сугубо гражданского, видевшего танки до этого момента только по телевизору или в виде застывших памятников, это зрелище стало настоящим шоком.
Настоящий танк! Живой, ревущий, на полной скорости пролетел прямо мимо нас! Я даже грешным делом подумал, что командование пустило его специально — для поднятия нашего упавшего боевого духа. И действительно, парни в шеренгах мгновенно оживились и закрутили головами. Правда, этого внезапного «танкового» оптимизма роте хватило от силы минут на восемь, всего лишь…
А мы всё шли и шли, шли и шли. В самом хвосте колонны, периодически сменяя друг друга, дюжина солдат волокла тяжелую «матбазу» — огромные деревянные ящики, в которых лежал всевозможный учебный материал для наглядных пособий. Сам полигон представлял собой бескрайнее белое поле с редкими кирпичными домиками барачного типа, расположенными в начале каждого сектора стрельбища.
Когда мы наконец добрались до места назначения, я буквально горел изнутри и обливался потом. Так жарко мне, наверное, не было никогда в жизни, и это при том, что на улице стоял мороз под минус двадцать! Нам скомандовали снять вещмешки, сложить их в общую кучу и приготовиться к занятиям на пяти учебных точках.
Роту разбили на пять групп, и офицеры принялись монотонно вколачивать в наши головы какую-то теоретическую муть. Я, в общем-то, был бы совсем не против этих уроков стрельбы, если бы не одно «но» — дикий, пронизывающий холод. У меня замерзло абсолютно всё! Занятия на учебных точках тянулись около двух часов. Всё это время ты стоишь практически неподвижно, пропускаешь мимо ушей всё, что бубнит инструктор, и думаешь вовсе не о том, как правильно целиться и что делать, если автомат внезапно заклинит. В твоей голове крутится одна-единственная мысль: как же чертовски классно сейчас где-нибудь в солнечной Калифорнии.
Часа через два эти изнурительные уроки жизни наконец-то завершились. Так сильно я не промерзал ещё никогда в жизни! Поскольку я оказался в первой группе стреляющих, нас быстро выстроили в очередь перед маленьким кирпичным домиком со странной, почти издевательской вывеской «Пункт питания». Я поначалу наивно подумал, что нам сейчас выдадут хоть какие-нибудь консервы или горячую кашу. На деле же выяснилось, что выдают там вовсе не еду, а боеприпасы — строго по девять патронов на человека.
Внутри домика за столом восседал совершенно синий от холода прапорщик. После того как боец оставлял автограф в ведомости, он буднично отсчитывал девять заветных патронов калибра 5,45. Получив боеприпасы, мы выстроились в шеренгу лицом к заснеженному стрельбищу.
По команде я подбежал к специально подготовленному месту, где на снегу для нас любезно расстелили две плащ-палатки. Прокричав на одном дыхании положенную по уставу фразу: «Рядовой Курилин к стрельбе готов!», можно было открывать огонь. Порядок был следующим: три выстрела одиночными, оставшиеся шесть — очередью.
Когда я лежал на этой промерзшей плащ-палатке и сжимал в руках лучшее стрелковое оружие на планете, заряженное боевыми патронами, в мою голову закралась совершенно дикая, шальная мысль. Я поймал себя на том, что прямо сейчас могу запросто расстрелять полковника, майора и старшего прапорщика, которые лежали на
соседних точках и бдительно контролировали процесс. Отрезвив мозг, по команде я навел мушку на мишень и нажал на спусковой крючок.
Отдача оказалась сильной, но всё же не такой сокрушительной, как я себе представлял по фильмам. Грохот на огневом рубеже стоял потрясающий — одновременно палили около шестнадцати человек на разных позициях. У меня мгновенно заложило уши, а в голове поселился долгий, противный звон.
Отстреляв три одиночных, я перевел флажок предохранителя на автоматический огонь. Стоило мне лишь слегка притопить спусковой крючок, как Калашников всего за полсекунды с яростным треском выплюнул из себя шесть оставшихся пуль. Я был просто шокирован его бешеной скорострельностью!
Правда, весь спектр ощущений от этого знакового события я смог полноценно переварить только вечером, в казарме. А там, на ледяном поле полигона, я думал лишь об одном: согреться, господи, только бы согреться! Я физически чувствовал себя свежемороженым окунем из супермаркета. В итоге в мишень я так ни разу и не попал, но это меня нисколько не расстроило.
И несмотря на строжайшие лекции, которые нам читали до стрельб — мол, пустые гильзы воровать категорически запрещено, упаси вас бог утащить в роту хоть один патрон или стреляный металл, это расценивается как хищение боеприпасов, за которым неминуемо следует дисбат, — я всё же ухитрился незаметно припрятать в карман шинели пустую гильзу. Свою самую первую гильзу от своего самого первого боевого патрона. На память.
Минут через тридцать отстрелялись остальные группы. Нас спешно выстроили в походную колонну для обратного марш-броска. Ноги были мокрыми насквозь — возникало стойкое ощущение, будто стопы по лодыжку засунули в ведра с ледяной водой. Едва колонна тронулась в обратный путь, организму сразу стало теплее, а вскоре — и вовсе жарко. На каждом из нас было напялено столько армейского добра, что казалось, набрось старшина сверху ещё каких-то пять килограммов — и позвоночник с треском переломится под этой тяжестью.
По пути назад казарма гудела от разговоров: парни наперебой делились впечатлениями. Мы снова месили грязь через лес, шоссе и маленькую деревеньку. Нам опять приветливо сигналили проезжавшие легковушки, а редкие прохожие с любопытством провожали взглядами серую змею строя. Я снова включил воображение и принялся представлять, что мы — настоящие фронтовые солдаты, идет самая настоящая война, и наша рота спешно меняет дислокацию, поскольку на столицу стремительно прет грозный и коварный враг.
Сразу после обеда нас ждала чистка оружия. Я и представить себе не мог, что всего за девять выстрелов автомат способна так жутко испачкаться! Черная, въедливая пороховая сажа была абсолютно везде: в каждой щелочке, трещинке, на каждом винтике, отверстии и детали механизма. Наверное, именно поэтому Михаил Калашников лично предусмотрел для своего детища специальный пенал с принадлежностями для чистки, который гениально прятался прямо в прикладе
автомата. В тот день я не уставал искренне восхищаться смекалкой великого русского конструктора.
Потом был ужин, традиционная вечерняя прогулка по плацу с тупыми, заунывными армейскими песнями и долгожданный отбой.
Каждый последующий день начинался и заканчивался примерно по одному шаблону. Нас часами водили в учебный класс для ознакомления с требованиями общевоинских уставов. Там мы сидели целыми днями, сжимая в руках маленькие зеленые книжечки, и уныло пытались конспектировать статьи в помятые тетради.
Я заметил странную особенность: на этих армейских лекциях на людей нападает маниакальное, непреодолимое желание спать. И это при том, что многие из нас в армии спали по часам даже больше, чем на гражданке! В сон клонило перманентно и беспощадно. В армейском лексиконе это состояние поочередного засыпания и мучительных попыток удержать веки открытыми называлось коротким и емким словом — «рубит» (рубить, рубанулся, рубился — в зависимости от контекста).
На собственной шкуре я прочувствовал, насколько точно подобрано это слово. Понимаете, когда спать хочется невыносимо, а делать это в данный момент настоятельно не рекомендуется сержантами, ты изо всех сил пытаешься перебороть физиологию. Вот тут-то и начинается настоящая, кровавая «рубка» организма с самим собой. В таких ситуациях ты не засыпаешь плавно и комфортно, как на домашнем диване после плотного обеда. Ты борешься, борешься, отчаянно держишь оборону, и вдруг — раз! Будто топором по голове рубануло. Темнота. И ты уже спишь, сам того не понимая. Прямо-таки мистический феномен!
А сколько солдат пострадало и продолжает страдать от этого армейского синдрома — представить страшно. Рубит в наряде, рубит на политинформациях, рубит на разводах, когда спать хочется настолько сильно, что тебе становится абсолютно плевать на любые трибуналы и последствия. Раньше я никогда не верил, что человек физически способен спать стоя. Оказалось — можно! Если суммировать все минуты моего сна в вертикальном положении за полтора года службы, то набежит, пожалуй, около пяти-шести часов чистого времени.
Постепенно в моей голове четко выкристаллизовались три самые главные, дефицитные и желанные вещи в армии: еда, сон и никотин.
А дни между тем неумолимо шли. Нас стали потихоньку «припахивать» к всевозможным хозяйственным работам по уборке снега. Всё время за нами пристально наблюдали сержанты, на улице мы ни на секунду не оставались без их бдительного присмотра. Больше всего сил уходило на очистку от сугробов нашего плаца...
# ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НАСТОЯЩАЯ АРМИЯ
## ГЛАВА 1. Преддверие присяги и укрощение календаря
А дни между тем шли. Нас стали потихоньку «припахивать» на всевозможные работы по уборке снега. Всё время за нами пристально наблюдали сержанты; на улице мы ни на секунду не оставались без их бдительного присмотра. Больше всего сил уходило на очистку от сугробов нашего плаца. Плац — это заасфальтированный пятачок площадью около 300–600 квадратных метров, где проходят праздники местного масштаба, а в остальное время личный состав его либо убирает, либо стирает сапоги на занятиях по строевой подготовке.
Приближалось время присяги, она уже была на носу. Присяга — это такое торжественное мероприятие, когда любая воинская часть открывает двери для любых родственников солдата. Вся родня собирается на плацу (или в другом месте, способном уместить пару тысяч человек, в зависимости от масштаба части) и, непрерывно щелкая фотоаппаратами, пускает слезу, глядя, как их «взрослый» мальчик становится защитником отечества. Это самое важное событие в жизни гарнизона. Все офицеры надевают парадные кителя, приезжает пара-тройка генералов (полковников на худой конец, или на самый худой конец — парочка ветеранов Великой Отечественной).
Молодой, запуганный этой суматохой солдатик берет в трясущиеся руки красную папку с текстом клятвы верности своей стране, зачитывает его перед строем и делает шаг назад, уступая место следующему парню. Как правило, присяга всегда проходит с оружием в руках — это должно подчеркнуть всю важность ситуации (дескать, мы здесь не в бирюльки играем). Интересно, что до присяги солдата юридически не могут посадить на гауптвахту или отправить в дисбат — он ведь ещё не клялся, а значит, вроде как и не при делах. Зато после присяги его в случае чего мгновенно поставят на место. Если боец к моменту торжества заболел, клятву он принимает прямо в санчасти, не отходя от капельницы и утки, но примет её в любом случае. По завершении ритуала все под марш «Прощание славянки» уходят сдавать автоматы назад в пирамиды. Процесс этот жутко нервный — все спешат, и никто ничего не успевает.
Затем наступает штурм штаба. Солдату после присяги положена увольнительная на полдня (в частях МВД, ВДВ или у пограничников увольнение могут дать на сутки, а то и на трое — тут уж кому как повезет). Получение этих заветных записок — отдельная пытка. Когда ты понимаешь, что прямо в эти секунды мог свободно гулять по городу, но вынужден стоять в душной, гнилой очереди в штабе, считая упущенное время, хочется выть на луну.
Зато когда возвращаешься в расположение с огромными сумками, набитыми домашней едой, на душе становится немного грустно и завидно при виде гражданских, которые форму не носят. Столовые в этот день обычно пустуют — котловую пищу есть никто не хочет. Молодые набивают животы привезенным провиантом, да и старослужащие голодными спать не ложатся, поверьте мне.
Где-то за полторы недели до присяги начинаются дикие, изнурительные тренировки. Но что я заметил: сколько бы солдат ни репетировал, именно в торжественный день каждый второй от волнения обязательно сделает что-нибудь не по сценарию. У меня, к слову, за службу было целых три присяги. Первая — моя собственная, вторая — через
полгода службы, и третья — через год. Дело в том, что на этом празднике обязан присутствовать абсолютно весь личный состав части (кроме суточного наряда, который всегда начеку). И пока до дела не дошло, нас нещадно натаскивали тренировками в том самом холодном, как морг, спортзале, где мы коротали первую ночь.
За две недели я более-менее притерся к местным порядкам, стало полегче. Но едва я осознавал, СКОЛЬКО ещё дней и месяцев мне предстоит здесь торчать, меня охватывал дикий ужас. Именно поэтому на протяжении всей службы я принципиально не считал дни до дембеля. Почти каждый второй солдат заводит себе календарик, где по вечерам либо прокалывает иголочкой прожитые сутки, либо яростно зачеркивает дату ручкой. Это, конечно, забавно, но когда время считаешь, оно тянется гораздо медленнее.
У меня тоже был календарик, но я поступил иначе: зачеркивал сразу полугодия! Звучит дико, правда? Я обзавелся им через семь месяцев службы и сразу, с лёгким сердцем, спокойно и не мелочась на дни, вычеркнул нафиг эти семь месяцев. Потом забросил его на самое дно тумбочки и наткнулся случайно лишь через полгода, когда пытался выудить булавкой тысячу рублей, завалившуюся под газетку на нижней полке. Обнаружив находку, я уверенным движением вычеркнул ещё полгода, купил новый календарик (год-то уже пошёл другой) и закинул его на то же место.
---
## ГЛАВА 2. День присяги и увольнительный квест
А время между тем неумолимо шло. Мы как-то сгладили углы в отношениях со своими сержантами, подружились друг с другом. В те дни казалось, что мы — самые дружные ребята на планете. К некоторым уже начали приезжать родственники. Каждое утро определенную кучку солдат поднимали за полчаса до общего подъёма — на чистку плаца. Зима выдалась снежная. По вечерам мы тоже без устали драили всевозможные территории, и именно тогда я понял, каких колоссальных трудов стоила та идеальная чистота, которой я поразился в первую ночь.
Из нашего лексикона стали если не вымываться, то как минимум забываться старые гражданские словечки. В армии ведь нет слова «да» (надо отвечать: «Так точно!»), нет слова «нет» («Никак нет!»), нет «не знаю» («Не могу знать!») и «можно?» («Разрешите!»). Особенно много хохм среди старослужащих ходило про старое доброе гражданское «можно?». Если из уст молодого слетало это слово, деды в радиусе десяти метров дружно, словно только и ждали повода, взрывались бессмертными рифмованными тирадами: «Можно козу на возу, телегу с разбегу, мартышку вприпрыжку!» и, конечно, суперхитом всех времен — «Машку за ляжку!». Мы даже между собой начали общаться на армейский лад. Спрашиваешь: «Серёга, есть курить?», а он тебе на автомате: «Никак нет!». Меня это даже прикалывало.
Утро воскресенья. Прозвучала уже привычная команда: «РОТА, ПОДЪЁМ!». Механизм подъёма у роты был уже на приличном уровне: если раньше каждый метался как чумной, то теперь КПД бойцов был колоссальным. Все чётко знали, что сегодня за
день. Пришёл день присяги — день, когда молодой прыщавый паренёк в затёртых джинсах, с сальными волосами и порванными носками делает шаг к тому, чтобы стать мужчиной.
Мы аккуратно вышли ранним морозным утром на улицу. Валил густой снег с просто огромными, по всем синоптическим стандартам, снежинками. Кто-то зевал, кто-то молчал, кто-то пытался судорожно перемотать портянку на углу подъезда, пока сержант не вышел, а кто-то прикуривал и буквально за три затяжки уничтожал сигарету до самого фильтра. Все пытались вести себя непринужденно, но в глазах каждого читалось волнение — считать этот страх мог только такой же срочник. Появились сержанты и, не спеша затягиваясь, скомандовали: «Становись!». Ждали взводного.
Когда мы начинали спускаться, лейтенант как раз выходил из каптёрки в своей прикольной майке, сшитой из натурального вафельного полотенца (и где он только её раздобыл?). Ночевал он всегда в казарме, и не потому, что ему негде было жить, — просто получил приказ ни на шаг не отходить от молодого пополнения, мало ли чего.
По пути на улицу он сцепился с солдатиком из наряда по столовой, куда мы как раз собирались топать на завтрак.
— Какой-то прапор-контрактник мне ещё условия ставить будет?! — возмущался лейтенант. — Вы что там, вообще охренели все?! Беги в столовую, боец, и скажи ему, что ни хера не будет! Сейчас вот придём, сержант доложит. Пошёл!
Позже я узнал причину ротного гнева. Оказывается, дежурный по столовой прапорщик возомнил себя важной птицей и потребовал, чтобы ему в письменном виде и строго за сорок минут до начала приема пищи доложили точное количество солдат из РМП (роты молодого пополнения). Короче, очередной армейский бред, в который даже не хотелось вникать.
Казармы располагались буквально в десяти метрах от забора, за которым начиналась какая-никакая, но гражданская жизнь — военный городок. Пока мы шли к столовой, я увидел толпы людей, которые, словно у стены плача, собрались в диком количестве. Это были родственники, приехавшие на торжество. Я шёл и, всматриваясь в пеструю массу дублёнок, шуб, курток и шарфов, пытался выцепить взглядом родителей. Как оказалось, точно так же головой крутил каждый второй. Меня сверлила параноидальная мысль: а вдруг не приехали? Вдруг не дошло письмо, сломалась электричка или объявили забастовку шпалоукладчики? Каждый в строю процентов на сорок хотел увидеть близких и на остальные шестьдесят — вкусно поесть за их счёт.
У столовой нас встретила гигантская очередь. Любой солдат, в какой бы престижной части он ни служил, гарантированно простаивал в очередях на раздачу от десяти минут до часа в самую разную погоду. Около полутора тысяч голодной солдатни в одинаковых серых шинелях стояли, переминаясь с ноги на ногу от холода. Зрелище монументальное. С горем пополам позавтракав праздничным рационом (в меню вошли варёные яйца, яблочный сок и чай с настоящей заваркой), мы вышли на улицу.
Дальше по плану рота отправилась в соседнюю казарму для получения оружия. Жутко волокитный, никогда не нравившийся мне процесс в этот раз проходил на редкость
паскудно: дневальный тупил, у дежурного не срабатывала сигнализация, куда-то испарилась книга выдачи. Короче, кошмар общевойскового масштаба. Но на присягу так всегда и бывает — напряжение буквально висит в воздухе. Правда, этот нерв улавливают только молодые; через полгода службы нюх солдата перестраивается исключительно на ночные наряды — там он нужнее.
Нас построили в колонну и повели строевым шагом к так называемой «Аллее героев». Место по меркам части красивое: вдоль дорожки выстроились массивные бюсты знаменитых людей, когда-то служивших в этих стенах (я никого из них не знал, хотя среди них числились и Герои Советского Союза). На подходе к аллее мы упёрлись в живую стену из родственников и друзей. Толпа гудела, мелькали десятки вспышек фотоаппаратов всех калибров, военный оркестр гремел маршем, а пара прапорщиков из оцепления безуспешно пыталась втолковать какой-то бабке, что нельзя забираться на трибуну, откуда ей, видишь ли, лучше видно внучка. Лёгкое сумасшествие витало в воздухе.
Я судорожно ворочал головой, пытаясь отыскать своих. Лейтенант то и дело срывал голос:
— Не ворочайте бошками! Вы в строю, мать вашу!
Но всем в этот день было глубоко плевать на лейтенанта. Это был наш день, черт возьми, а не его! Мы подошли к назначенной точке, которая оказалась занята какой-то гнилой ротой. Отодвинув их на двадцать метров влево, наш взводный, сам того не желая, загнал замыкающее подразделение колонны прямо в кусты можжевельника.
— Странно, на тренировках все вроде помещались, — задумчиво протянул офицер.
Сам он, надо признать, выглядел щеголем — впрочем, как и все остальные шакалы. Офицеры достали из закромов парадные кителя и не пожалели денег на крем-краску для обуви.
— Становись! Равняйсь! Смирно-о-о! Равнение на середину-у-у! — звонко, на весь гарнизон прокричал командир части, маленький полковник в красивой каракулевой папахе.
Надо признать, его команды выполнились четко. Несколько тысяч солдат с автоматами по команде «Становись!» одновременно приняли строевую стойку, по команде «Равняйсь!» орава повернула головы направо, а по команде «Смирно!» резко вернула их обратно, сорвав руки со шлеек автоматов. При массовом исполнении это смотрится здорово. После команды «Равнение на середину!» все повернули лица туда, где застыл командир.
Когда мы замерли в этих благородных позах, полковник, приложив руку к козырьку, зашагал к приглашенному гостю — какому-то высокопоставленному чину из Министерства обороны. Дотопав, он отрапортовал, что личный состав для принятия присяги построен. Важный гость прохрипел: «Вольно!», наш командир продублировал команду, и мы наконец позволили себе ослабить ногу. К этому моменту мы стояли на плацу уже около получаса и порядком закоченели. А я, сколько себя помню, всегда люто ненавидел холод. В то морозное утро я проклинал всю эту бредятину на чем свет стоит.
Вдруг в толпе я увидел родителей, и на душе стало теплее. Моя сестра умудрилась пробраться к тылу нашего строя и принялась фотографировать меня и вообще всё подряд. Я стоял в этой шинели, с туго натянутой на уши ушанкой, смотрел на улыбающихся родителей и никак не мог поверить, что это происходит со мной. Что я — я! — не сосед, не друг, а именно я торчу в армии. Справедливости ради скажу, что первые месяца два подобные мысли периодически навещают каждого новобранца. Точно так же, наверное, думают люди, впервые оказавшиеся в тюрьме или в больнице с тяжелым диагнозом. Человек ко всему привыкает, но на это требуется время. Со временем это чувство тупится, как кухонный нож, и месяца через пять превращается в совсем ржавое лезвие. Так, по крайней мере, было со мной.
Затем последовали бесконечные доклады гостей. Какой-то ветеран с трибуны вещал, что теперь он спокоен за молодежь и рад за всех нас, ля-ля-ля. Подполковник принялся тараторить (уже для ушей родителей), что страна наша крепчает и развивается не по дням, а по секундам. Потом какая-то женщина (наверное, из местного ЖЭСа) стала уверять, что мы станем отличными солдатами, и внезапно начала рекламировать набор в летний лагерь-кружок «Патриот». Не знаю, кому она в январе пыталась всучить этот лагерь, рассчитанный на детей от семи до пятнадцати лет, нам он точно не светил. Когда к микрофону подошёл наш командир части, я был на сто процентов уверен: будь у меня в магазине настоящие патроны, я бы расстрелял к чертям всех этих ораторов. Мы присягу пришли принимать, а не на симпозиум «Беларусь — впереди планеты всей!».
Наконец словесный поток иссяк. Командир бросил в микрофон фразу, которую он произносит раз в полгода:
— К принятию военной присяги приступить!
И тут понеслось. Из колонн поочередно стали выходить солдатики и клясться в верности стране. Валил дикий снегопад, снежинки были размером с мячик для настольного тенниса. Каждого бойца непрерывно фотографировали в момент чтения текста. Мне это снова напомнило церемонию вручения если не «Оскара», то «Золотого глобуса». Когда наконец вышел я, то от волнения, как и каждый второй, перепутал пару фраз. Наш лейтенант, принимавший клятву,
пожал мне руку, посмотрел на меня взглядом а-ля «молодец, боец, теперь ты настоящий солдат», и я вернулся в строй со спокойной душой. Весь процесс пролетел оперативно. Арава молодых незаметно приняла присягу, и с трибуны скомандовали освободить Аллею героев. Наш оркестр (на тот момент, к слову, лучший военный оркестр в Белоруссии) грянул «Прощание славянки», и все двинулись на своеобразный полукруг почёта, расходясь по казармам сдавать автоматы. Выглядело это красиво, несмотря на стужу. Оркестр рвал жилы, из толпы доносились истошные крики: «Саша! Саша! Вася, мы здесь!», а высший офицерский состав в каракулевых папахах с трибун отдавал нам честь. Мы шли чеканным строем, что особенно подчёркивало торжественность момента.
ГЛАВА 3. «Чернила» из окна диспетчерской
По тихой грусти мы добрались до казармы, сдали оружие и направились к штабу. На крыльце я встретил родителей и сестру. Было много дежурных разговоров, ничего интересного. В самом штабе царил хаос, напоминающий Токийскую фондовую биржу: огромная свора солдат жаждала поскорее получить увольнительные записки. Сержанты и лейтенанты судорожно выкрикивали фамилии, и счастливчики с дикими глазами ломились сквозь толпу за своим билетом на волю. Паника, ругань, ненормативная лексика и угрозы расправы — было всё, но офицеры благодаря колоссальному опыту удерживали ситуацию под контролем. Выяснилось, что в части куча однофамильцев: на одну фамилию к столу сбегалось по три, а то и по пять бойцов. Вроде и у меня был двойник.
Кое-как я выудил свою увольнительную. Мы всей семьей пошли в клуб (а в нашей части их было целых три), где стояли столы, чтобы солдат мог по-человечески пообщаться и поесть. Мест на всех никогда не хватало, и многие приспособили подоконники и радиаторы отопления под удобные барные стойки. На некоторых столах в открытую высилась водка или вино, что в армии считается страшным грехом и строжайше запрещено.
Тут и там по расположению гуляли солдаты со своими девушками, все курилки были намертво оккупированы яркой гражданской одеждой. Словно коршуны или шакалы, по территории патрулировали солдаты второго периода службы в поисках курева и вкусной еды — им никто не отказывал. Я ел без остановки: пирожные, булочки, колбаса, всё это запивалось соком, молоком и «Дюшесом». Это был настоящий праздник живота для нескольких тысяч солдат.
Но всему хорошему приходит конец. Пришло время прощаться. Родителей я провожал с тяжелыми мыслями. По пути к станции я встретил троих своих боевых товарищей, которые точно так же отправили родственников на электричку. Мы сфотографировались вчетвером в обнимку — ну, знаете, как
настоящие кореша, прошедшие Крым и медные трубы. На самом деле всё это было фальшью: при первой же возможности любой из нас четверых продал бы товарища за пару сигарет, не моргнув глазом и считая сделку удачной. Но именно тогда, в тот конкретный день, будучи сытыми, довольными и накуренными, мы казались себе настоящими Друзьями с большой буквы «Д».
Проводив своих и попрощавшись, я побрёл обратно в часть, таща два огромных пакета с едой. Оглядевшись, я понял, что не одинок: по военному городку мелкими группами шатались толпы прыщавых девятнадцатилетних парней в шинелях с баулами. Возле местного магазинчика я снова наткнулся на ту троицу, с которой полчаса назад обнимался на фото. После короткого совещания мы пришли к единогласному решению — нужно раздобыть спиртного.
— Так нам никто не продаст, мы же по форме! — ударился в панику один.
— Попросим кого-нибудь из гражданских, — предложил второй.
— Кого ты попросишь, баран? Это военный городок, тут все в погонах! Попросишь так, что потом будешь умолять, чтобы тебе нары в камере опустили! — снова внес смуту первый.
— Может, ну его, пацаны? Пойдём лучше в казарму, а? — завел унылую песню третий.
— Попытка не пытка, — отрезал я, и мы переступили порог магазина.
Внутри было душно и полно солдатни — таких же счастливчиков с увольнительными записками. Отдел со спиртным располагался прямо у входа, но мы гордо продефилировали мимо, в четыре пары глаз сканируя ассортимент. Выяснилось, что это не просто лавка, а магазин-кафе: в зале стояло пять-шесть столиков, один пустовал. Мы присели и для приличия заказали по мороженому, хотя есть никто не хотел. Мы были сыты настолько, что пара съеденных семечек могла спровоцировать разрыв желудка с одновременным отказом обеих почек. Было до слез стыдно перед голодающими детьми Камбоджи.
— Там вывеска висит, что военнослужащим спиртное не продается, — заметил наш паникер.
— Ой, господи, да эта корова за выручку душу дьяволу продаст, если надо. Что брать-то будем? — спросил второй.
Всё взвесив, я как человек с опытом объявил, что брать надо вино. «Плодово-выгодное», как я его называл. Это самое дешёвое пойло, которое продается в любой точке мира под разными вывесками, а в народе именуется
просто — «чернило». Водка даже на четверых после сытного обеда была бы слишком крутой закваской, шампанское выглядело некстати (да и открывать его толком никто не умел), пиво банально не поместилось бы в раздутых животах, а хорошее вино было слишком слабым по градусу, но кусачим по цене. «Чернило» же идеально подходило под все тактические требования: стоит копейки, пьется легко, пьянеешь быстро, отходишь тоже без проблем. Тем более после года работы на гражданской стройке я питал к этому напитку особые нежные чувства.
Так и не дотронувшись к мороженому, мы всей оравой двинулись к прилавку, за которым высилась толстая продавщица лет сорока с сальными щеками и прилипшими к шее волосами. Из рукописного бейджа следовало, что иметь дело мы будем с Людмилой.
— «Византию» 0,7, пожалуйста, — промямлил я.
— Мы не продаем сегодня! — с интонацией автоответчика на платной справочной отрезала Людмила, но через две секунды заговорщически добавила: — «Византию»-то…
— А что продаете? — подхватил я.
— Подождите! — рявкнула она и скрылась в подсобке.
— Она за патрулем пошла, нас сейчас повяжут тут всех! — снова завел старую песню наш штатный паникер.
Однако Людмила вернулась в гордом одиночестве, без наряда. Объявив, что с нас три триста (что, если верить ценнику, было ровно в три раза дороже номинала), она сунула нам под шинель бутылку вожделенной «Византии». Выйдя на улицу с чувством первоклашек, которые только что тайком купили в ларьке пачку сигарет, мы быстрым шагом припустили в глубь дворов. Занырнули в первый попавшийся подъезд, сорвали пробку и уже приготовились разливать, как вдруг обнаружили, что стаканов-то у нас нет. В суматохе торга с Людмилой эта мелкая деталь напрочь вылетела из головы.
— Давайте с горла, так даже романтичней! — предложил я.
ГЛАВА 4. Первое похмелье и великое распределение
Один из наших сразу пошёл в отказ — дескать, не в его аристократическом стиле, ля-ля-ля. Я не стал тратить время на дискуссии, приложился к горлышку и двумя смачными глотками осушил бутылку сразу на треть (год на стройке определенно прошёл не зря). Двое других последовали моему примеру, и мы
выкатились на улицу. Яркий свет на фоне девственно белого снега после темного подъезда больно ударил по глазам. Закурив, рота вразвалочку поплелась в сторону части.
По пути, возле бани, мы встретили парня из нашей роты. Знали мы его плохо, но «Византия» уже делала свое благородное дело, стирая социальные барьеры. С этим малознакомым бойцом тусовалась толпа родственников, приехавших на присягу — человек двадцать! Настоящий табор: горы всевозможной еды на разложенных картонных коробках, переносной магнитофон, надрывно сообщающий, что «мальчик хочет в Тамбов», все смеются, разговаривают и без конца фотографируются. Не хватало только цыган, медведя с балалайкой, наяривающего «Валенки», и двух стриптизёрш, предающихся любви прямо на сугробе. Нам тут же предложили выпить, и мы не нашли в себе сил отказаться. После ста пятидесяти граммов водки вперемешку с джин-тоником на душе стало окончательно легко. Хотелось, конечно, догнаться, но физически влить в себя хоть каплю жидкости я уже не мог — желудок был забит под завязку, так что самому становилось жутковато.
Кое-как я доковылял до казармы. Поднимаясь на свой четвертый этаж, я на ходу судорожно сожрал пять штук барбарисок, чтобы хоть как-то замаскировать ядреный перегар. Шутки шутками, а после присяги за такие фокусы можно было легко загреметь на нары. У входа дневальный жалостливо попросил чего-нибудь вкусненького и курева. Получив две домашние булки и пару сигарет, он вернулся на тумбочку и, лениво облокотившись на стену, тупо уставился на плакат «Устройство АК-74». В казарме возле коек солдаты увлеченно потрошили баулы. Из разных кубриков доносились полярные по эмоциям выкрики: «Пять пар? Нахера мне пять пар стелек в сапоги?!» или «Ух ты, моя любимая зубная паста!». Некоторые хвастались фотографиями своих девушек, другие, словно аукционисты, орали названия продуктов, которые в них уже не влезали, но которые можно было забрать на халяву.
— Мясной рулет! Кто, блин, будет жрать домашний мясной рулет?!
— Кидай сюда! — неслось из противоположного угла, и сверток благополучно улетал к новому владельцу.
Затем последовала жесткая проверка сержантами на предмет наличия личного состава, добровольно-массовый отказ роты от ужина (есть не мог никто), вечерняя поверка и долгожданный отбой. Не знаю, пронес ли кто-то спиртное в казарму в тот вечер, но мне точно ничего не хотелось. Я лег спать с легким хмельком в голове и тяжелыми мыслями о завтрашнем дне. Именно завтра должна была начаться настоящая армия. До присяги в своем карантине мы жили обособленно, словно в каком-то пионерлагере. Теперь лафа заканчивалась, я это отчетливо понимал и втайне боялся. После завтрака нас должны были распределить по постоянным подразделениям. У кого были права
— отправлялись в автороту, кто не вышел ростом — в танкисты, а у кого за душой не было ничего — в ремонтную роту. «Завтра всё и решится», — подумал я. Размышлял недолго, минуты четыре, после чего сознание просто выключилось, и я провалился в сон.
— РОТА, ПОДЪЁМ!! — истошно проорал дневальный.
Я с трудом разлепил тяжелые веки. Когда дежурный врубил люминесцентный свет в расположении, пульсирующая боль в голове усилилась раз в восемь. Пить в армии? Да никогда больше! Хотя похмелье по пятибалльной шкале тянуло от силы на троечку, гнетущая обстановка вокруг с легкостью превращала эти три балла во все четыре с половиной. Если на гражданке после бурного вечера вы можете позволить себе поваляться, лениво доползти до кухни, попить водички (кваса, рассола, пива — у кого какая традиция) или просто спокойно порыгать в унитаз, то здесь этот номер не пройдет. Особенно если ты на первом периоде службы. Нужно пулей подскочить, одеться, заправить постель по ниточке и немедленно приступить к уборке. И всё это — на бешеной скорости и под аккомпанемент идиотских приказов какого-нибудь колхозника из-под Молодечно, который волею судеб успел разжиться сержантскими лычками.
Кое-как я вынес этот утренний ад и застыл в строю на улице перед движением на завтрак. Морозный ветер немного помог прийти в себя. В таком карантинном составе мы маршировали в столовую в последний раз. Мне было плевать. По натуре я всегда был эгоистом, но армия превратила меня в суперэгоиста. В столовой столы ломились от вчерашних припасов. Почти у каждого третьего в руках был гражданский пакет. Серенькие тарелки с котловой тушеной капустой скромно громоздились на раздаче, навалившись одна на другую — к ним никто не прикасался. На столах царил пир: колбасы всех калибров, копченые и жареные куры, немыслимые мясные рулеты ручной работы, привезенные матерями из глухих деревень (в городе такую роскошь не сыщешь). Булки, пироги, куски тортов, крабовые палочки и майонезные салаты — всё это судорожно уничтожалось, поскольку хранить личные продукты в казарме категорически запрещено, а на утилизацию старшина выделил ровно сутки. Если через полгода службы ты уже обрастаешь опытом и можешь позволить себе легкие отступления от правил, то в тот момент мы не знали и не могли ничего — только жрать в три горла и тихонько мечтать о дембеле.
Ровно в девять утра в понедельник, 2 февраля, все те, кто вчера гордо стоял на Аллее героев, выстроились на одном из пяти плацев части. Стало теплее, но намного мокрее: слякоть, сырость, лужи и стресс коварно объединились в один ядовитый плющ, обвивший мою нервную систему. Мы топтались, разбитые на несколько кучек. В казарме каждому выдали по вещмешку (который я научился правильно завязывать только спустя пять месяцев службы!). Внутри лежали личные шмотки, пара полотенец и тапочки. К слову, армейские тапочки были с
любовью сшиты из жесткой кирзы на каком-нибудь образцово-показательном дисбате, хотя я застал и новые модели из легкого ПВХ, но их выдавали только тем, кто призывался позже. После недолгого ожидания сержанты принялись выкрикивать фамилии, возвращать военные билеты и указывать направление движения. Минут через сорок роту распределили на четыре группы по родам войск. Я как человек, не обремененный блатными корочками, дипломами вузов и государственными наградами, предсказуемо загремел в ремонтные войска. «Буду чинить танки и БТР. Неплохо», — подумал я.
ГЛАВА 5. Знакомство со старшиной и «Чебурашкой»
К нам, счастливчикам, отобранным для службы в ремроте, подошёл новый командир. Им оказался толстый старший прапорщик (в нашей специфической части прапорщик вполне мог командовать ротой!). Он обладал зычным басовым голосом, зеркально отполированными берцами и здоровенными часами «Командирские» на запястье. С ним мы и зашагали в наш новый мир — мир мазута, отработки и ржавых танковых траков.
Уже через три минуты мы топтались в новой казарме. Как обычно, всё вокруг сияло чистотой, на стенах красовались стандартные плакаты, наглядно иллюстрирующие строевую стойку и формы одежды, а на тумбочке у входа застыл лопоухий дневальный третьего периода службы. Мы вытянулись в длинную нить на центральном проходе.
— Так, по взводам вас надо раскидать как-то, — пробасил прапорщик.
Ничего оригинального придумывать не стали: как стояли в проходе, так нас механически и зачислили повзводно. Получилось четыре взвода. Я угодил в первый. Затем роте представили командиров взводов — хотя взводов было четыре, начальников почему-то оказалось всего трое. Позже я остановлюсь на каждом из них, личности подобрались чрезвычайно колоритные.
Дальше нас ждал трехчасовой вводный инструктаж. Личный состав разбили на три группы, к каждой приставили по прапорщику, и те принялись увлеченно разжевывать, куда именно мы попали. Моей группе достался самый неприятный экземпляр — подтянутый, молодой прапорщик с заметно оттопыренными ушами. Надо признать, первое впечатление бывает обманчивым. Поначалу он показался мне эталоном настоящего мужика, профессионального солдата, патриота и человека дела. Он с такой бешеной гордостью расписывал достоинства нашей новой роты, что я в душе уже начал благодарить бога за то, что попал именно сюда.
— Это ваш новый дом, бойцы! — вещал он. — Никогда не поддавайтесь на провокации старослужащих! Если что — я с ними быстро разберусь.
Из его монолога я выяснил, что рота является учебной. Ближайшие три с половиной месяца нас будут интенсивно обучать специальности, после чего снова распределят по линейным частям, и только «best of the best» удостоятся чести остаться служить под его началом до самого дембеля.
Дня через два я окончательно понял, что этот мужик к своим двадцати пяти годам успел окончательно двинуться умом на почве службы. Это был образцовый армейский фанат. По его собственным авторитетным признаниям, он отбивал идеальные кантики у себя дома на собственном гражданском диване! При этом уровень его интеллектуального развития замер где-то на отметке ученика шестого класса спецшколы в Таганроге. Но главным его минусом оказалась маниакальная одержимость всевозможными спортивными мероприятиями: кроссы, марш-броски, полосы препятствий, причем сам он всегда бегал наравне со всеми.
Командиром третьего взвода был уже пожилой, лет сорока пяти, мужичок с тремя звездами, выстроившимися вдоль каждого погона (старший прапорщик). Он, в отличие от своего лопоухого коллеги, был на голову (а то и на двадцать голов) грамотнее. Умный, по-своему харизматичный, со смуглой кожей и хитрым прищуром — проверенный временем и системой боец, который, казалось, знает про эту жизнь всё, но никому не расскажет. Но главным его плюсом я считаю наличие потрясающего чувства юмора. Оно, конечно, присутствовало у всех отцов-командиров, но в армии действует правило: чем глупее человек, тем тупее и несмешнее его шутки. Этот же прапорщик умел хохмить с большой буквы «Х».
Командиром моего родного взвода оказался человек, максимально отрешенный от армейской канители. Ему нафиг не уперлись уставные требования и подземные течения гарнизонной жизни. Позже я выяснил секрет его неприкосновенности: какой-то его дядя занимал высокий пост в министерских структурах. Именно родственник помог парню после срочной службы сразу осесть в нашей роте на офицерской (и весьма непыльной) должности взводного.
Три часа мы были вынуждены стоять по стойке «смирно» и слушать притчи прапорщиков про армию, службу и даже немножко про любовь.
— Если баба, которая обещала ждать вас на гражданке, напишет, что больше не любит, нашла другого и вообще всё это время симулировала оргазмы, — пытался помочь добрым житейским советом наш двинутый лопоухий прапорщик, — пошлите её в ответном письме нахер! И обязательно добавьте, что у неё всегда воняло изо рта. Поверьте, это её уничтожит!
ГЛАВА 6. «Эрмитаж» на полу и вечерние пытки
Наконец нас повели на обед в новую столовую. Здание напоминало то ли Дворец культуры железнодорожников, то ли пафосный клуб в богатой деревне: огромное, двухэтажное, с массивными колоннами у входа. После обеда, где рота активно доедала остатки вчерашней присяжной роскоши, мы зашагали обратно в казарму. На наши робкие мольбы разрешить перекур сержант, конвоировавший строй, коротко и емко отрезал:
— Подрочить! — и, довольно ухмыляясь удачной рифме, остался дымить на крыльце.
Перемены в быту бросились в глаза моментально. Туда и обратно мы теперь передвигались исключительно строевым шагом, что жутко изматывало непривычные ноги. Перекур после еды отменили как класс. А в самой казарме старослужащие начали общаться с нами как с отбросами общества и прокаженными. Обращаться к сержантам предписывалось строго по уставу: «Товарищ сержант», никаких тебе гражданских имен вроде Вова, Миша или Саня (при том, что многие комоды были нашими ровесниками, а некоторые — и помоложе своих подчиненных). Чтобы банально зайти в туалет или бытовку, где уже находился сержант, требовалось замереть на пороге и гаркнуть: «Разрешите войти!».
До ужина до роты довели директиву: казарма находится в ужасающе грязном состоянии, и мы обязаны в течение трех дней довести её до стандартов Эрмитажа. И работа закипела. Кто-то часами скреб лезвием от бритвы чёрные полосы от обуви на линолеуме. Кто-то гвоздиком выковыривал вековую грязь из-под половиц. Парни мыли, мыли и перемывали кубрик за кубриком. Кто-то до одурения тер пастой ГОИ медные краны в умывальнике. Кому повезло меньше — доводил до зеркального блеска писсуары и местное подобие унитазов. К слову, классических унитазов в армии не предусмотрено: в пол на небольших цементных постаментах вмонтированы чугунные чаши Генуя, в простонародье именуемые «очками». Между ними высились перегородки, иногда даже были двери — но это как кому повезет.
Лично мне с двумя товарищами выпала честь драить Ленинскую комнату. Во времена советской армии это помещение так официально и именовалось, там рядами стоят парты и по замыслу идеологов должны проходить теоретические занятия, а в личное время солдат может черкнуть там письмецо домой. Сейчас комнату политкорректно переименовали в «Комнату досуга и информации», но в обиходе она так и осталась «ленинкой». Пока терли столы, среди парней вовсю шли глухие разговоры о том, в какую беспросветную жопу мы все
угодили, даже зрели зачатки бунта. Но, как обычно и бывает в закрытых коллективах, разговоры так и остались разговорами.
После ужина нам снова отказали в перекуре (в итоге последний раз мы курили утром, сразу после завтрака!). Мы стояли, выстроившись на центральном проходе в своих белых «белугах» и «каликах», ожидая вечернюю поверку. Тянулась она в тот вечер бесконечно. После того как сержант выкрикивал твою фамилию, ты обязан был не просто рявкнуть дежурное «Я!», а прокричать эту букву так, чтобы заложило уши у командира полка. Сержантов это дико веселило, они раз за разом заставляли парней перекрикивать, мотивируя тем, что вышло недостаточно громко. Всё это время рота обязана была замереть не просто в строевой, а в какой-то «суперстроевой» стойке: спина струной, грудь колесом, пятки вместе, носки врозь, подбородок задран на уровень мифического дембеля.
— Ищем дембель! Выше, выше головы, ваш дембель ещё, мать вашу, выше! — орали комоды.
Этажом выше из расположения соседнего подразделения тоже доносились бесконечные громогласные «Я!» — видно, там тоже не скучали.
— Дартофьев! — выкрикнул сержант.
— Я-Я-Я-Я-Я!!! — истошно взвыл Дартофьев.
— Служить дохуя! — ласково и с улыбкой резюмировал сержант.
Эти вечерние поверки намертво врезались мне в память. Хотя теперь, спустя годы, я вспоминаю этот маразм с легкой улыбкой, а не со слезами на глазах. Это был очередной обязательный параграф в суровом армейском учебнике, который каждый из нас обязан был прочесть от корки до корки. Подобные вещи, как ни крути, неплохо закаляют характер.
Когда список наконец иссяк, прозвучала долгожданная команда: «Отбой!». Все облегченно рванули к кроватям.
— Отставить! Медленно! — моментально возмутился мой новый замкомвзвода (на этой должности у нас всегда стоял сержант-срочник). — На исходную!
И всё завертелось по новой: поверка повторилась от начала до конца, правда, уже в ускоренном, спринтерском режиме.
— Рота, отбой! — наконец дуэтом проорали двое сержантов.
В этот раз парни сломя голову помчались к койкам, нырнули под еще холодные простыни и напряженно замерли, боясь издать малейший шорох. Дежурный удовлетворенно щелкнул рубильником, погрузив расположение в темноту.
Надо сказать, что с расположением спального места мне повезло и не повезло одновременно. Моя койка стояла аккурат напротив кровати моего прямого «деда». На тот момент он носил звание младшего сержанта со странными белыми лычками на погонах. Это был здоровый, упитанный кабан, призывавшийся из какого-то провинциального поселка городского типа. В нём явно погиб сатирик — судя по специфическому черному юмору. Умственно он был развит средне, но для армейских стандартов — в самый раз: устав знал на зубок, по плацу чеканил шаг идеально и четко понимал, что, где и почему крутится в этой системе.
Поскольку я оказался самым ближайшим к его персоне «духом», на меня автоматически легли определенные обязанности. Каждый вечер перед отбоем я был обязан аккуратно складывать его форму, которую он неизменно небрежно швырял на табурет или спинку постели. Также я должен был каждый вечер расправлять, а по утру — заправлять его кровать. В этом плане с географией кубрика мне явно не подфартило. Повезло же по другой причине: прямо напротив кровати ротного «главдеда» высился прекрасный цветной телевизор. Каждый вечер перед сном старослужащие крутили по видику какой-нибудь фильм, и я, лежа на своей койке, невзначай смотрел кино вместе с ними. Это был жирный, королевский плюс, перекрывавший все бытовые минусы с лихвой. Как дома, я засыпал под убаюкивающий бубнеж рекламы каких-нибудь памперсов. Справедливости ради отмечу: если фильм шел действительно стоящий, меня без лишних церемоний сгоняли с «блатного» места и отправляли спать на какую-нибудь дальнюю свободную койку, а мое пространство у телевизора занимал другой дедушка.
— РОТА, ПОДЪЁМ!! — истошно заорал на рассвете дневальный.
Памятуя опыт карантина, рота мгновенно подорвалась с матрасов и застыла у тумбочек в ожидании вводных.
— Две минуты одеться! Форма одежды номер три, построение на улице, бегом! — брызгая слюной, прокричал дежурный.
«На улице? В одних майках и кальсонах? Это еще в честь какого праздника?» — пронеслось в голове у каждого. А праздник назывался просто — классическая утренняя физическая зарядка. Минут через пять сто человек стояли, съёжившись на лютом утреннем морозе, яростно потирая руки и переминаясь с ноги на ногу. Вокруг стояла кромешная тьма — на часах было пять минут шестого утра, а на календаре лютовал февраль.
— Сейчас согреетесь! — бодро заверил наш взводный по кличке Чиж (его кулуарное прозвище в роте), не спеша прикуривая сигарету. — Бегом марш!
И мы побежали. Чиж припустил впереди колонны. Мало того что он задал весьма приличный, изнурительный темп, он умудрялся на бегу затягиваться табачным дымом и на ходу читать нам лекции!
— Бежим до БТР! — скомандовал он.
БТР — это местный монумент, бронетранспортер, установленный в честь какого-то героя войны по фамилии Раков. Машина величественно возвышалась на бетонном постаменте. Модель старая, еще довоенная — может, этот самый Раков на ней фашистов пачками давил? Всё бы ничего, но памятник этот, черт бы его побрал, располагался ровно в трех километрах от нашей казармы, и этот скорбный факт знал каждый боец. Бежать в такую даль на ледяном воздухе было невыносимо тяжело и лень, но Родина сказала: «Надо!». Пробежав примерно половину дистанции, Чиж заложил вираж и остановил роту на плацу. Но вовсе не для отдыха.
— Через плац — гуськом! — ласково промурлыкал он.
Гуськом так гуськом. Метров через сто у кого-то из парней сдали нервы и мышцы, он распрямился в полный рост в надежде дойти обычным шагом.
— На исходную! Все на исходную, ёпты! — заорал с трибуны Чиж.
Это был классический пример самого распространенного и эффективного метода воспитания личного состава — метода коллективной ответственности. Логика проста: один накосячил — страдают все. И эти самые «все», получив порцию внеочередного ада из-за тебя одного, в курилке быстро и доходчиво объяснят, в чём именно ты был неправ. Метод гадкий, но работает без сбоев десятилетиями.
Когда мы наконец завершили эту гусиную эпопею с переползанием плаца, Чиж помахал рукой и припустил дальше. И тут на плацу я увидел вещь, которая меня буквально шокировала, мигом заменив утренний кофе. На дворе стоял 2004 год, но к местной трибуне был намертво прикреплен огромный советский герб, на флагштоке лениво полоскалось красное знамя со звездой, а над самой трибуной высился гигантский портрет Иосифа Виссарионовича Сталина! Блин, для полноты картины не хватало только самого вождя с нервно курящим в сторонке Берией. Лишь позже выяснилось, что на территории части киношники просто снимали какой-то масштабный исторический фильм о войне.
А тем временем рота продолжала бег к злосчастному БТРу. Я вымотался настолько (а бегать я ненавидел со школьной скамьи), что в голову полезли крамольные мысли: «Да гори оно всё огнем! Сейчас просто остановлюсь, и плевать мне на сержантов и трибунал. Пусть хоть расстреливают!». А ведь нам еще предстояло бежать обратно. Добравшись-таки до монумента, Чиж остановил строй и объявил, что этот памятник установлен в честь перца,
который в войну уложил столько немцев, что ни одна братская могила не вместит.
— Всё, в роту бегом! — скомандовал он, прикуривая вторую сигарету.
«У него вместо легких пара турбонаддувов стоит», — обреченно подумал я. Готовый выплюнуть собственные внутренности, я всё же доковылял до казармы самым последним, прилично отстав от роты (я всегда прибегал в хвосте).
ГЛАВА 7. Танки в разрезе и психология «стукачества»
После наведения порядка в кубриках и скромного завтрака (если в первые дни эту столовскую дрянь есть не хотелось, то теперь каждый готов был вылизать тарелку и попросить еще пятнадцать добавок), роту снова собрали в учебном классе для «воспитательной» работы. Перед нами опять вырос лопоухий прапорщик, в роте именуемый Чебурашкой. Он долго и нудно философствовал на тему «кто мы и что мы», расписывая, как нам сказочно повезло служить в нынешнее сытое время. Действительно, он был далеко не первым, кто с содроганием вспоминал, что творилось в этой части в начале лихих девяностых. Именно в ту эпоху гарнизон и заработал свою дурную, кровавую славу — из-за чего я изрядно поседел, когда в Минске майор со шрамом определил меня именно в эту часть.
Раньше, по словам Чебурашки, никакого контроля сверху не было: Союз развалился, армию сокращали, довольствие не платили, и все творили что хотели. Командирам рот тогда жилось проще: сержанты за малейшее непослушание просто выбивали молодым зубы, в роте царил мертвый порядок, а офицеры спали спокойно. Потом эти парни с выбитыми зубами долуживали до дембеля и с особым цинизмом повторяли всё то прекрасное, что деды вытворяли с ними.
Так бы этот адский круг и вращался, если бы не жесткая армейская реформа. Срок службы урезали с двух лет до полутора, на пост министра заступил Мальцев, да и Лукашенко активно работал (ну или заставлял тех, кого надо, а устраивать разнос он умел) в области наведения порядка. Если раньше ротные, обнаружив синяки у бойца, карали виновных своей властью и старались не выносить сор из избы (ведь неуставщина — это жирный минус в личное дело командира), то теперь система перестроилась. Командиры были обязаны докладывать на самый верх, даже если их солдат просто помочился мимо писсуара. Теперь такие рапорты считались плюсом — дескать, ротный бдит, пресекает и работает с личным составом, за что сверху могли даже выписать премию.
Это принесло свои плоды. Сержанты строго-настрого запретили нам пускать в ход кулаки при выяснении отношений. Дело в том, что на каждом банном дне обязательно присутствует полковой фельдшер, и если он зафиксирует на теле хоть малейшую царапину или синяк, мгновенно раскручивается маховик тотального следствия: кто, где, когда и во сколько приложил бойца. А если я заеду в глаз своему же призыву, особисты первым делом решат, что это деды измываются над молодым пополнением. А лишних проблем в части не хотел никто. Не скажу, что рукоприкладства не было вовсе. Били, но ювелирно — никогда не трогали лицо, пробивали в душу, в бедро или плечо, и случалось это редко.
В современных реалиях сержант может, вообще не нарушая законов, чисто по Уставу превратить жизнь любого солдата в кромешный ад. Устав — книженция на редкость скользкая и иезуитская. В нарядах от нечего делать я сотни раз перечитывал эти параграфы (больше читать в первом периоде всё равно было нечего, а Устав всегда под рукой) и со временем осознал всю сокрушительную мощь сержантских лычек.
После очередных трех часов унылых разглагольствований с Чебурашкой наступил обед, предсказуемый отказ в перекуре («Мама за чистые легкие спасибо скажет!» — любили шутить комоды), и рота снова принялась драить расположение. Первая неделя в постоянной роте тянулась так медленно и паскудно, что мысли о дезертирстве посещали голову всё чаще. Но в такие моменты их нужно гнать поганой метлой, как вы раздраженно переключаете навязчивую рекламу по телевизору.
Через четыре дня наступила суббота — великий и ужасный ПХД. Этот день я ненавидел, презирал и боялся больше всего на свете. В субботу во всех частях страны начинается массовое гигиеническое безумие. Те генеральные уборки, которые гражданские хозяйки устраивают раз в год по весне (пока муж под благовидным предлогом судорожно сбегает из дома, чтобы вернуться к вечеру, когда всё уже вымыто), в армии штампуются каждую субботу. Двинутые маньяки чистоты в прапорщичьих погонах (в народе — старшины) через своих верных сержантов умудряются так задолбать солдат, что ближе к полудню мысль повеситься в туалете кажется вполне разумным выходом.
Обычно первую половину дня все роты чистят прилегающую уличную территорию, поскольку за каждым взводом закреплен свой кусок земли. Наподметавшись до одурения, личный состав обедает, после чего начинается тотальный штурм казармы. Убирается абсолютно всё. Выглядит это так: в кубриках все кровати, табуретки и тумбочки с грохотом выносятся на взлётку или сдвигаются к одной стене. Пока одна половина бойцов ворочает мебель, вторая — колдует над мыльным раствором. В тазик или двухлитровую пластиковую бутылку мелко-мелко шинкуется хозяйственное мыло, туда
заливается крутой кипяток и всё это взбивается до состояния безе. Полученную густую пену ровным слоем раскидывают по полу.
Затем на сцену выходит главный инструмент — полотёр, в народе именуемый «Машкой». Это приспособление напоминает обычную зубную щетку, только увеличенную раз в двадцать и утяжеленную металлическим основанием. И вот пара кварталов солдат, скинув кителя и оставшись в одних майках, принимаются с остервенением тереть этими щетками-монстрами старый дощатый пол с облезлой краской. Затем тазами приносится чистая вода и по «палубному методу» заливается абсолютно всё пространство (хотя, если верить официальному Уставу, такой заливной метод мытья полов строжайше запрещен). Следом цепочка бойцов, вооружившись тряпками, начинает эту мыльную реку собирать, выжимая грязь в пустые ведра. Получается сухой, идеально чистый пол. На одной процедуре старшина никогда не останавливался — конвейер повторялся минимум трижды.
Иногда после финального споласкивания мы выстраивались в шеренгу, каждый брал в руку свой жесткий кирзовый тапочек и мы дружно, словно скребками, сгоняли остатки влаги к противоположной стене. Периодически рота импровизировала: мы тайно добавляли в тазы с мыльной пеной крем после бритья, одеколон, остатки зубной пасты — короче, всё парфюмерное добро, что водилось в тумбочках. Зато после такой уборки в кубриках пахло просто потрясающе свежо! Некоторые сержанты, знавшие эту фишку, перед началом ПХД строго требовали от молодых: «Обеспечить мне в расположении запах альпийского леса!». Физически и морально эта канитель выматывала настолько, что каждую пятницу я засыпал с совершенно дикими мыслями в голове.
Зато к вечеру субботы наступал кратковременный рай — личное время. Все занимались своими делами: стирали подворотнички, сушили форму и залипали в телевизор. Надо признать, именно в армии по видику я пересмотрел кучу фильмов, до которых на гражданке не доходили руки. Воскресенье же — безоговорочно лучший день недели. Никаких работ, политзанятий и строевой, а после обеда сержанты даже могли разрешить поспать часок-другой на койках. В субботу отбой производился на час раньше — в девять вечера, а подъём в воскресенье смещался на час позже — на семь утра. Хотя по Уставу в предвыходные дни отбой должен быть позже — в одиннадцать вечера, а подъём в семь, что в сумме дает те же восемь уставных часов сна.
— Девять часов сна положено только беременным женщинам и военным строителям! — любил повторять Чебурашка, урезая нам законный отдых.
После чудесного воскресенья, когда к кому-нибудь обязательно приезжали родственники с гражданки, неумолимо наступал понедельник. В армии этот день уважительно именуют «командирским». Сразу после завтрака личный
состав загоняли в клуб или кубрик на политинформацию. Каждый третий на этих лекциях благополучно проваливался в сон, за что моментально выслушивал в свой адрес дежурный офицерский спич:
— Ты, урод моральный! Да ты у меня задолбаешься служить! Сна тебе, блин, не хватает?! Да ты у меня теперь вообще хрен когда спать будешь!
После политинформации, ровно в девять часов утра, все подразделения выстраивались поротно на плацу. Там на трибуне нас встречал командир части, после чего начинался изнурительный час строевой подготовки — одна из самых нелюбимых мной армейских обязанностей. Я ненавидел строевую так, как евреи ненавидят Гитлера, алкоголики — похмелье, миллионеры — налоги, а безбилетные пассажиры — внезапно появившихся контролёров. Может, именно из-за этой стойкой неприязни я никогда не умел чётко выполнять развороты в движении и вечно путал правильную отмашку рук.
Иногда, примерно раз в месяц, строевая подготовка проходила с оружием. Строевую с «калашом» наперевес я ненавидел особой, лютой ненавистью, пропитанной самыми грязными матерными словами в истории человечества. И тем не менее этот тихий ужас стабильно повторялся каждый понедельник на протяжении всех полутора лет службы. Спустя семь месяцев мне, правда, стало удаваться периодически косить от этого кошмара, но пока я был молодым и зелёным «душарой», мне приходилось медленно и мучительно умирать на плацу.
После строевой начинались теоретические занятия — либо в учебных классах, либо прямо в казарме. Командир роты или его заместитель (а иногда и оба разом) часа четыре кряду принимались что-то вколачивать в наши головы, а мы уныло конспектировали. Первые три месяца службы в принципе превратились в одну сплошную бесконечную учёбу. Поскольку из меня требовалось вылепить классного специалиста по ремонту бронетанковой техники, систему это время обязывало нас учить. И действительно — учили.
Занятия проходили довольно сухо. Нас принимал средних размеров трёхэтажный корпус, где пять дней в неделю пятился отчётами и подсчётами какой-то свихнувшийся бухгалтерский персонал. На улице стоял жуткий февральский холод, но внутри здания было ещё холоднее. Из-за того что помещения отапливались чисто формально, мы часами сидели за партами почти неподвижно, постепенно отмораживая собственный здравый смысл. Вообще, надо признать, той зимой я помёрз конкретно (как и следующей, впрочем).
Наши лекции проходили исключительно на первом этаже. В двух просторных классах стояли настоящие, в натуральную величину, зелёные танки. Я долго от нечего делать размышлял: как и кто вообще умудрился запёрти их в здание? Ломали стену? Заносили по частям, а потом собирали внутри? Или помогли ребята из другой галактики? Примерно так же я ломал голову лет десять назад, когда впервые увидел сувенирный кораблик в стеклянной бутылке.
На эти уроки мы ходили со специальными блокнотиками. Инструкция требовала разрезать две общие тетради пополам, туго прошить их нитками, а на последней странице заверить общее количество листов — чтобы солдат не мог вырвать ни единой страницы. Хотя, признаться, не раз и не один я позволял себе подобную роскошь ради курева.
В основном преподавателями для нас выступали старослужащие из нашей же роты. Правда, большую часть учебного времени они банально расспрашивали нас о прошлой гражданской жизни. Когда же лекцию проводил кто-то из прапорщиков, то они с огромным удовольствием предавались собственным воспоминаниям, прикольно и долго травя армейские байки. Это мне даже нравилось.
Сам процесс обучения напоминал школу: урок длился пятьдесят минут, затем следовала десятиминутная перемена, и роту отпускали на улицу на перекур. Там даже висел настоящий школьный звонок! Работал он, правда, только на третьем этаже, но когда ты судорожно ждёшь этой перемены, то услышишь его даже из преисподней.
Нам тупо, скучно, на одной монотонной интонации диктовали устройство танка и его двигателя. Мы так же нудно, без малейших эмоций фиксировали эти данные в свои блокноты (записывать в которые мне, левше, было жутко неудобно). В классах постоянно и пугающе сильно хотелось спать. В таких ситуациях, если кто-то проваливался в сон, сержант точным броском отправлял ему прямо в лицо его же шапку-ушанку. Шапка после улицы всегда оставалась мокрой от снега, и этот эффект неожиданности — когда мирный сон праведника резко прерывается ударом мокрого сукна по лицу — надолго отбивал тягу к дремоте. Минут на десять точно.
Надо признать: если у меня к чему-то не лежит душа, я эту информацию не воспринимаю вообще никак, на любом уровне. К танкам и их ремонту моя душа не лежала абсолютно. Я прилежно записывал всё, что требовали, но ровным счётом ничего не понимал. И дело вовсе не в том, что я тупой или тугодум, — просто я подсознательно не хотел этого знать, воспринимая учебный процесс как дикий бред. Точно так же в своё время в школе я благополучно проигнорировал физику и химию. В итоге в нашем взводе я оказался самым отстающим солдатом. Даже парочка моих сослуживцев с колхозно-плоским складом ума (я не придираюсь, просто у ребят словарный запас перестал пополняться класса с третьего сельской школы) — и те разбирались в бронетехнике раз в восемнадцать лучше меня. На фоне призыва я выглядел откровенно глупым. Ко мне даже приставили персонального репетитора из числа сослуживцев. Он мне здорово помог, за что Толику огромное спасибо.
Постепенно передо мной стал вырисовываться канонический образ настоящего дембеля. Картинка складывалась, как пазл — фигурка за фигуркой. Жизнь дембеля по сравнению с нашим существованием казалась раем. Ему можно было всё. Он имел полное право требовать от «духа» чего угодно, и святой миссией любого молодого бойца считалось достать это «чего угодно» и предоставить дедушке на блюдечке. Дембелю не нужно было покупать сигареты — их обеспечивали духи. В столовой он не тащил поднос с едой, а просто сидел за столом и ждал, пока дух принесёт порцию. Он не заправлял кровать, не складывал форму и не стирал её, будучи полностью
освобождённым от любых физических работ. Фактически он только ходил и ел, пока остальные пахали.
Вся штука в том, что когда он сам был на нашем месте, у него точно так же имелся свой дед, которому он беспрекословно служил. И теперь, по логике системы, пришла его очередь снимать сливки с этого прокисшего молока, которое кисло ровно год его службы. Молодым всегда кажется, что их дед окончательно обнаглел и зажрался, а его запросы растут, как сало на кастрированном борове: если вчера он радовался докторской колбасе, то сегодня подавай ему блюда из южнокорейского суши-бара.
Среди молодых периодически пытается назреть бунт — мол, нас много, а он один, вместе мы сила. Но на деле эти восстания жестоко подавляются, если вообще случаются. Как я уже говорил, любой старослужащий даже без рукоприкладства, одним лишь Уставом способен добиться от тебя чего угодно — от пачки сигарет до принятия ислама.
— Не будешь чистить мне сапоги? Хорошо. Завтра заступишь со мной в наряд и будешь зубной щеткой драить асфальт на плацу.
Или:
— Не нашёл денег мне на пирожное? Ладно, вечером будем искать у тебя второе дыхание на полосе препятствий.
Уловили суть? Старослужащему вовсе не обязательно быть выше тебя по званию, чтобы иметь законное право командовать. В девяноста четырёх процентах случаев пара лычек есть у его кореша из этой же роты и этого же призыва. Деду достаточно попросить друга, тот отдаст официальный приказ, а приказы в армии не обсуждаются — это закон.
При этом всегда существует лазейка, чтобы выкрутиться перед офицерами. Если ротный спросит у дембеля, почему вчера вечером трое молодых два часа без перерыва бегали кросс, тот легко ответит: «У этих бойцов слабые показатели по физподготовке, товарищ капитан. Подтягиваю их результаты, ведь на носу проверка роты — не хочется в грязь лицом ударить». И капитан только похвалит ретивого дедушку и ещё в увольнение его отпустит, даже не подозревая, что старослужащему на проверку глубоко плевать, а кросс — это просто способ приструнить начавших борзеть духов.
Если же молодой боец решит пойти напролом и доложить начальству, что дедовщина в роте процветает покруче марихуаны в Колумбии, майор, конечно, примет меры — это его работа. Но служебное взыскание, которое получит распоясавшийся дед, не пойдёт ни в какое сравнение с тем адом, который устроят стукачу. Ни о какой анонимности в казарме не может быть и речи. Даже если солдат под покровом ночи по-пластунски доберётся до штаба и тайком от дежурного по сточной трубе залезет в окно замполита — об этом визите уже утром будут знать все, вплоть до мексиканских газет. Мало того что его наглухо зачмырят за стукачество собственные же пацаны, он до конца службы будет выполнять самую грязную и позорную работу. Эта минута слабости обойдётся несчастному в полтора года вечного «первого периода». Он будет лишён всех дембельских привилегий, даже когда отслужит свой год. И самое паскудное, что в роли палачей выступят люди твоего же призыва, которые наравне с тобой тянули эту лямку.
Морально это давит со страшной силой. Так происходит практически всегда, исключения из этого неписаного правила единичны. Сам я не раз балансировал на этой грани, но черту так и не переступил — честное пионерское.
Потихоньку в нашем доселе дружном коллективе начался закономерный раскол. Ситуация один в один напоминала школу или училище. Сначала все вроде держались вместе, одинаково прикуривая от одной спички и хлебая этот чан с дерьмом. Но со временем стали кристаллизоваться группы по интересам. Эти четверо разбираются в машинах — им есть о чём поговорить, они и держатся вместе. Те обожают обсуждать калийные удобрения — они всегда рядом.
В нашей роте было четыре взвода и, соответственно, двенадцать четких каст. Четыре группы (по одной от каждого взвода) — «крутые перцы», дембельки, не прослужившие и месяца; ещё четыре — угнетённые водовозы; и последние четыре — люди, старавшиеся любой ценой поддерживать нейтралитет. Таких граждан «Швейцарии» на всю сотню набиралось человека три-четыре, не больше. Сам я относился именно к этой нейтральной категории.
Короче говоря, если выражаться проще — все постоянно срались со всеми по любому поводу. Сто двадцать человек больше месяца вынуждены круглосуточно жить вплотную друг к другу! Они вместе всегда: спят в одном кубрике, работают, учатся, а бреясь по утрам у раковин, обрызгивают друг друга ледяной водой. Да и мест для справления нужды всего пять на всю эту ораву (хотя здесь, слава богу, оставалась хоть какая-то свобода выбора).
Тут и заявлял о себе во всей красе коллективный метод воспитания: провинился один — отвечают все. Доходило до того, что все начинали друг друга тихо ненавидеть. Даже такой нейтральный парень, как я, умудрился зацепиться с одним деревенским парнем, который был не просто колхозником, а настоящим, ходячим гимном дремучести. Я нормально отношусь к деревенским ребятам, серьёзно — у меня и мать из деревни, и все тётки. Эти люди кормят нас, городских, они отличные парни. Но некоторые отдельные экземпляры… Когда человек досконально знает устройство комбайна, но искренне не в курсе, как пишется слово «борода», или свято верит, что Словакия — это бывшая Югославия… И главное, спорит до пены у рта, и хрен ты ему что докажешь! В финале дискуссии этот дебил обязательно пошлёт тебя на три буквы, а потом внукам будет с гордостью рассказывать, как он в армии городскому херу глаза на географию раскрыл.
Я вообще люблю людей — белых, чёрных, азиатов, мне плевать. Но воинствующую тупость в человеке я физически не приемлю. Особенно когда эту тупость преподносят как наивысшую житейскую мудрость и искренне считают, что дай им власть над миром — они мигом во всём наведут порядок. Сталкиваясь с такими персонажами, я испытывал не просто стресс, а суперстресс, помноженный на все миллиарды Романа Абрамовича. А в армии
подобные личности попадались мне постоянно! Хуже того — я с ними жил в одной казарме, срал в одно очко, ел за одним столом и оставлял им докурить! Короче, на взводе были все, и поводов для конфликтов хватало с лихвой, уж поверьте.
Многие отслужившие любят приукрасить прошлое, заявляя, что у них в роте все парни были дружны — не разлей вода. Это неправда. Сплочённые армейские компании, конечно, существуют, но они строго ограничиваются кругом в пять-шесть человек. А чтобы вся рота одного призыва дышала в унисон — фантастическая редкость. В любом случае в массе отыщется хоть один изгой, на фоне которого остальные выглядят классными вояками в отполированных сапогах, с подшивами в девять слоёв и запрещёнными тельняшками под засаленными кителями. Впрочем, сейчас я даже рад, что повидал столько колоритных отморозков — вон, целую книгу в итоге сел писать! Ладно, хватит философии.
На горизонте отчетливо маячил мой первый наряд. Где-то за неделю до события нам объявили, что рота начинает походы на дежурство по столовой. Повзводно. Наш взвод был первым, а значит, я попал в стартовую партию счастливчиков. Мне было чрезвычайно интересно сходить в этот наряд — узнать, как там всё устроено изнутри. Блин, не знаю почему, но этого дежурства я ждал так, как дети ждут Нового года.
И вот наконец этот день пришёл. Нам выдали специальную рабочую подменку чёрного цвета (в народе её звали ДКС — дорожно-комендантская служба). Мы облачились в эти робы. Нас внесли в специальную караульную книгу (человек двадцать), где каждый расписался за прохождение инструктажа. Примерно через полчаса мы уже стояли на веранде санчасти. К строю вышла медсестра и приказала всем вытянуть руки — сначала ладонями вниз, затем вверх. У пары парней она обнаружила мелкие порезы на коже и строго запретила сержантам ставить этих «раненых» на мойку — самый чёрный, грязный и тяжелый объект столовой.
Затем последовал быстрый развод на плацу, пара перемещений — и вот мы уже стоим в просторном фойе столовой, жадно вдыхая густой хлорный запах, который намертво въелся здесь во все стены. Наши старшие наряда — двое сержантов — моментально растворились по углам: один ушёл обустраивать свои дела в хлеборезку, второй — в мясной цех. Бросили нам на ходу короткую фразу: «Принимайте наряд».
Забегая вперёд, скажу, что за всю службу этих нарядов у меня будет столько, что и не счесть. Дело в том, что на дежурстве (лично для меня) время летело в разы быстрее, а большего мне тогда и не требовалось. Под конец службы я стал настолько матёрым нарядчиком — просто ужас! Заступая на объект, я до мельчайших нюансов знал, что нужно делать, где что лежит, какого повара
можно послать, а перед каким прапорщиком лучше вовремя промолчать. Я чётко знал все свои права. Знал даже, что на тумбочке дневального по уставу должно быть ровно сорок две продольные царапины: если их оказывалось сорок три — это уже становилось отличным поводом покачать права перед сменщиками.
Но всё это пришло позже, с опытом и годами. Сейчас же, в своём самом первом наряде по столовой, я чувствовал себя как голая девочка в мужском туалете — растерянным, испуганным, но с диким, бьющим через край любопытством. Мне непременно хотелось выяснить, как устроен этот гигантский механизм изнутри: как варятся тонны супа, как моются тысячи тарелок всего за двадцать минут, куда утилизируются пищевые отходы, много ли еды остаётся после ужина, зачем Клара у Карла украла кораллы, как выглядят секретные продуктовые склады и ещё миллион наивных вопросов вертелся в моей бритой голове…