Солнце на босых ступнях. Гл. 11 Бег с препятствиям

Глава 11. Бег с препятствиями

Солнце жарит макушку так, что кажется, вот-вот закипит мозг под косичкой. Воздух сухой и плотный, пахнет раскаленным гравием и нагретой хвоей эльдарских сосен. Среди прочих домашних обязанностей мне поручают натаскать реек из ремстройконторы для нового забора. Нам никогда не запрещают их брать. Стараемся заглядывать туда только после рабочего дня, когда мастера уходят домой, чтобы не путаться у них под ногами и не отвлекать от плана. Но сегодня мне хочется поскорее избавиться от дел. Поэтому я иду сразу же, как только отношу перепачканную соком банку домой. Контора находится недалеко, сразу за углом райкома, но путь к ней лежит по главной улице, где всегда кипит жизнь. Главная сложность заключается не в расстоянии, а в дефиците: таких желающих со всего посёлка слишком много, и заветных деревяшек иногда просто не оказывается на месте.

Мне везёт. Делаю целых три ходки. «Три ходки — и я свободна!» — крутится у меня в голове. «Завтра могу делать всё, что захочу. Никаких заноз, никаких ссадин, никаких этих вечных "сбегай-принеси"». Сами рейки оказываются до обидного узкими — того и гляди переломятся пополам под собственным весом, а папа просил именно широкие, чтобы забор стоял намертво. Пристроив охапку под мышку, пытаюсь ухватиться так, чтобы рейки не устраивали мне качели. Из-за этой несносной длины сделать это удаётся не сразу — да и если честно, один конец всё равно получается заметно длиннее другого. Выхода нет. Найдя положение кое-как уравновесив, отправляюсь домой. Дорога до дома обещает стать бегом с препятствием. Рейки непомерно длинные. Передний конец торчит далеко вперёд, закрывая обзор, и приходится семенить, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться о волочащийся нижний край. Он скребёт пыльный асфальт, высекая искры и оставляя за мной две глубокие серые борозды. Руки немеют от впивающихся заноз. Чуть зазеваешься на повороте, как этот длинный нос норовит врезать кому-нибудь по коленям.

Выйдя на финишную прямую, главную улицу 26 Бакинских Комиссаров, думаю проскочить её одним махом: в этой части прохожих почти нет. С одной стороны тянется глухой райкомовский забор с остроконечными каменными башенками — естественная преграда, о которую мы часто разбиваем коленки, пытаясь перемахнуть через него во время игр. С другой стороны плотной стеной стоят эльдарские сосны, источающие горьковатый аромат разогретой на солнце хвои. Улица кажется пустой, и я уверенно выхожу на самую середину тротуара.

Но стоит только ступить туда с грузом, как навстречу кто-то обязательно выныривает из-за угла. Приходится бросаться то к забору, спасая чей-то нос от острого переднего конца, то прижиматься спиной к шершавому стволу сосны. Ритм сбивается: шаг-прижатие-шаг-отпрыгивание. Это уже не прогулка, а какой-то бесконечный танец между камнем и сосной. Ноги сами ищут просветы, как тогда, когда мы искали место для классиков или уворачивались от мяча возле узловатых корней старого ореха. Главное — никого не пришибить этими рейками. Нижняя часть совсем не слушается: её заносит на поворотах, того и гляди заденет прохожего. Люди попадаются разные: кто-то цокнет языком, качая головой («Вай, бала, куда спешишь?»), а кто-то заголосит на всю улицу, поминая всех святых и твою родню до седьмого колена. Рейки своими острыми концами впиваются в руки так, что кажется, пальцы сейчас сами разожмутся, и они веером рассыплются по асфальту.

Но финишная прямая уже на носу — заветное тутовое дерево и спасительный поворот уже в двух шагах, как вдруг я краем глаза замечаю приближающегося Лошадь. Он несётся ко мне со стороны Того двора во всю мощь своих длинных ног. Я понимаю, что мне с моими рейками не успеть проскочить до столкновения. Куда бы я ни рванула с места, траектории всё равно пересекутся. Я прижимаюсь к стволу огромного старого тутовника на углу, пытаясь спрятать торчащие вперёд рейки, но поздно. Мы сближаемся. По законам жанра мы должны столкнуться, устроив кучу-малу из досок и локтей. Но Лошадь лишь скашивает на меня безумный глаз. Он не сбавляет хода. И тогда я бросаю свои рейки посреди дороги, которые разлетаются веером, и даю стрекача к футбольному полю.

Он так грациозно взмывает в воздух, словно его кто-то дёрнул за макушку. В полёте картинно выбрасывая ноги вперёд, как балерина в прыжке, одновременно одной рукой небрежно подтягивая вечно сползающие штаны, а другой придерживая воображаемую узду, чтобы верный скакун не понёс. Приземляется беззвучно, тут же делает мощный толчок второй ногой, перелетает вторую реечку, третью... Издаёт своё коронное растягивающее гласные «И-го-го-о-о!» — торжествующее, раскатистое. И только после этого, уже за моей спиной, переходит на лёгкий галоп и удаляется восвояси по раскалённому асфальту. А я, переведя дух и уперев руки в бока, смотрю ему вслед и выдаю во всю мощь лёгких наш фирменный индейский клич: «А-а-а-а-у-у-у-у!»

Собравшиеся вокруг халушки: кто покачивая головой, кто прицокивая языком и всплескивая руками, — причитают: «Вай-вай-вай», а наши пацаны, оказавшиеся в этот момент рядом и видевшие всё наше «представление», хохоча дружно хлопают в ладоши, тем самым выражая высший знак своего восхищения. Ну, а я разворачиваюсь и иду обратно собирать свои деревяшки.

* * *

Из калитки выходит папа. Он смотрит на мою поклажу, чуть заметно улыбается уголком губ, подходит ближе и перехватывает один конец досок, забирая у меня ровно половину тяжести.
— Осторожно, порог высокий, — говорит он, кивнув на бетонный приступок у входа.
Мы синхронно перешагиваем препятствие. Папа знает каждый сантиметр нашего двора. Он ведёт нас мимо грядок влево, туда, где земля мягкая и растут старые деревья. Разжимает пальцы. Рейки глухо падают на рыжую землю. Дом. Здесь, за забором, пахло нашей рыжей пылью и сухостью.

Уверенным шагом справившейся со своим заданием девочки, сделавшей целых три ходки, направляюсь на кухню. Там пекло, мама готовит. Усевшись за стол под тенистой кроной айвы, рассказываю маме про свои приключения. Мама, улыбаясь, подаёт мне вареники с вишней.
— Ешь, помощница ты наша! — и треплет меня по голове.
Я налетаю на ароматные вареники, густо сдобренные сметаной, и уминаю их за обе щёки! — Какая вкуснятина!

Насытившись, бреду в дом. После вареников и праведного труда эти пять ступенек кажутся непреодолимым препятствием. Наконец–то добираюсь до дивана и разваливаюсь на нём, пытаясь укрыться от зноя в обманчивой прохладе зашторенной комнаты, посмеиваясь и вспоминая лошадиные па.