de omnibus dubitandum 129. 220

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.220. СОДЕРЖАНИЕ – ГЕНЕЗИС – ФУНКЦИЯ…

    Весь 1565 год, можно сказать, был наполнен лихорадочно быстрым опричным строительством: перебором земель, ломкой сложившегося старинного ордынско-османо-казачьего землевладения, «выводом» старых и «испомещением» новых государевых слуг (состоящих, в основном из иностранных наемников Московской торговой компании - Л.С.). Была произведена частично и чистка командного состава в действующих войсках: ряд полковых воевод, стоявших по городам, близким к «Дикому полю» и пограничным с Литвою, был отозван и вместо них, назначены новые [Разряды под 1565 г. см.: «Синбирский сборник», стр. 6-15, и в «Дp. Росс. Вивл.», XIII, стр. 377-398].

    Осенью к г. Болхову вновь подошли крымцы, и на помощь осажденным, кроме обычных войск, впервые были двинуты опричные (читай ЧВК Московской торговой компании – Л.С) полки со своими воеводами из «опришнины».

    В общем, операция прошла удачно, но среди «земских» воевод произошли неурядицы между «заместничавшимися» в боевой обстановке кн. И.А. Шуйским и выдающимся военачальником кн. П.М. Щенятевым, что и вызвало жалобу на них со стороны всех остальных воевод.

    В результате этого «дела» Щенятев, подвергся опале, вотчины его были конфискованы, а сам он, желая, очевидно, избегнуть дальнейшего возможного наказания, без разрешения царя постригся в монахи. (Черный клобук, однако, не спас Щенятева: когда весною следующего года Грозный [12-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокатрехлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] лично побывал в Волхове и ознакомился там с обстоятельствами осенней осады, то по приезде произвел расследование и подверг Щенятева жестокой пытке, от которой (тот и умер в монастыре в августе 1566 г.).

    К началу нового 1566 г. (сентябрь 1556 года – Л.С.) опричный порядок настолько глубоко уже пустил корни, что можно было без особого опасения подвергнуть опричной ломке и самого крупного из феодальных владетелей, настоящего «удельного князя», Владимира Андреевича Старицкого. Он, также лишился старого отцовского удела со всеми вотчинными и поместными землями cвoиx служилых людей, получив новые, с которыми не имел никаких связей (города: Дмитров, Звенигород и некоторые другие), да и обязался жить не в вотчине, а в самой Москве. Старица была забрана в опричное ведомство, там было пересмотрено служилое землевладение, а самый город скоро стал одной из постоянных резиденций Ивана [на самом деле тридцатитрехлетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.]. Можно было, с другой стoроны, рискнуть и на вторую меру, которая казалась своего рода уступкой земщине, но в сущности была вызвана тем, что после казни кн. Горенского и опалы кн. Щенятева их место как ратных воевод в предстoящих походах в Ливонию и против крымцев должно было быть заполнено каким-то крупным, равным им, военным талантом. Царь [на самом деле тридцатитрехлетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] поэтому решил вернуть из ссылки кн. М.И. Воротынского, который в апреле 1566 г. (на самом деле 1556 года – Л.С.) и дал на себя обычную теперь клятвенную запись в верной службе, получил обратно все свои старые вотчины, даже еще с добавкой, и занял прежнее место среди «земских» бояр. Весною царь Иван [на самом деле тридцатитрехлетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] с отрядом опричников отправился осматривать южные опричные волости, где много было конфискованных владений княжат {именно тогда-то он и посетил Болхов) [ПСРЛ, XIII, ч. 2, стр. 401], а в его отсутствие произошло событие, грозившее большими осложнениями: якобы по болезни сложил с себя сан и ушел в монастырь глава московской церкви митрополит Афанасий. Вопрос о его преемнике в разгар острейшей борьбы между помещичье-дворянской опричниной и княжеско-боярской феодальной знатью, был очень сложен. В зависимости от того или иного его решения можно было ожидать, на чью стoрону станут влиятельные духовные феодалы - на сторону ли княжат и бояр или, поддержат царя [на самом деле тридцатитрехлетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] в его укреплении своего «самодержавства». Жестокая расправа с только что постригшимся кн. Щенятевым не способствовала, конечно, сглаживанию углов, что и ощутил немедленно Грозный [умерший в 1557 году, на самом деле тридцатитрехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.]. Первоначально выдвинутый кандидатом на место Афанасия архиепископ казанский Герман очень резко поставил в разговорах с царем вопрос о дальнейшем существовании опричнины - и был с позором согнан Иваном с митрополичья двора, куда он уже переселился. На его место царь [умерший в 1557 году, а во главе государства с 1563 года встал 10-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокатрехлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] вызвал из далекого Соловецкого монастыря игумена Филиппа Колычева.

    Филипп пользовался большою популярностью как очень энергичный организатор, широко развивший и устроивший монастырское хозяйство. Известен он был и лично Грозному, с которым встречался несколько раз во время своих приездов в Москву в 1550-х годах.

    Кандидатура Филиппа была, по видимости, приемлема для вcex на митрополичий престол вступал человек, принадлежавший к старому ордынско-османо-казачьему боярскому роду, несколько членов которого (Ф.И. и В.И. Умного-Колычевы), однако, заслужили честь быть принятыми в число опричников умело возглавлявший крупнейшую духовную сеньорию, но по своему положению на отдаленной северной окраине несвязанную кровно с судьбами ордынско-османо-казачьего княжеско-боярского землевладения и интересами его хозяев; прямолинейный в словах и поступках, может быть, несколько жесткий, но в личной жизни - безупречный.

    Такие соображения (если они существовали) далеко разошлись с действительностью. Филипп еще молодым человеком ушел из Москвы в 1537 г., опасаясь после «дела» кн. Андрея Ивановича Старицкого, отца кн. Владимира Андреевича и дяди Грозного, пытавшегося поднять открытое восстание против правительства великой княгини Елены, опираясь на Новгород [Гратанов (Gratanov), Немогард] и новгородских помещиков.

    Среди последних находилось много родных Филиппа - Колычевых; трое из них в последовавшей жестокой расправе со сторонниками кн. Андрея Ивановича были повешены, а родной дядя подвергся временной опале.

    Связи с Новгородом [Гратановом (Gratanov), Немогардом] у Филиппа сохранялись все время. И, отправляясь в Москву по царскому вызову в 1566 г. (на самом деле 1556 года - Л.С.), он поехал не прямою дорогою, а через Новгород [Гратанов (Gratanov), Немогард]. За три версты до города его встретила депутация от «граждан» с просьбою «застyпиться» за «свое отечество», по выражению «жития» Филиппа [«Житие» составлено было уже в конце ХVI в. и при некоторых исторических неточностях, однако, является очень важным историческим источником. Извлечения из него см.: Начертание жития митрополита Филиппа. М., 1860] так как разнесся слух, что царь «Гнев держит на град сей».

    Действительно, Новгород [Гратанов (Gratanov), Немогард] мог уже чувствовать близость и тяжесть опричнины: на «особный царский двор» были взяты в 1565 г. Старая Руса - на юг от Новгорода [Гратанова (Gratanov), Немогарда], волость «Порог на Волхове» - к северу от него, и селения по р. Оште, впадающей с юга в Онежское озеро у истоков Свири.

    Новгород [Гратанов (Gratanov), Немогард], таким образом, оказывался зажатым в своих торговых путях, а Грозный [умерший в 1557 году, на самом деле тридцатишестилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] еще до опричнины, летом 1564 г., в своей полемике с Курбским с нескрываемой злобой и сарказмом вспоминал о детях боярских, «изменивших» вместе с кн. Андреем Ивановичем в 1537 г.: «Ино которых хвалиши! доброхотных нам и душу за нас полагающих называешь!». Да и от Соловков опричное хозяйство находилось не так уж далеко - на Двине и в других областях Поморья, жители которых с 1565 г. стали вносить все подати и ведаться в опричной «четверти», резко эмансипировавшись от каких-либо платежей в «земщину» и позволяя себе в этом отношении даже прямое нарушение закона [См. очерки «К истории управления в опричнине» и «Опричные чети»].

    Наконец, в Соловках кончал свои дни и ярый противник всех новых царских порядков - бывший протопоп Сильвестр, немало, конечно, обо всем происходившем беседовавший со своим земляком (по Новгороду) [Гратанову (Gratanov), Немогарду]  игуменом Филиппом.

    Так явился в Москву новый кандидат в митрополиты: новгородец по происхождению и связям, с достаточным запасом «антиопричных» настроений и несомненным фамильным благорасположением к семье погибшего кн. Андрея Ивановича  - его сыну Владимиру Андреевичу и его ушедшей по приказанию царя в монастырь вдове. На первых же свиданиях с Грозным [умершим в 1557 году, на самом деле тридцатишестилетним Иваном Федоровичем Мстиславским (1522-1586), а не 27-летним Юрием (Георгием) Углицким (30.10.1528-24.11.1563) дауном-аутистом, младшим братом Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] он и поставил, как и Герман, решительным условием для принятия сана - уничтoжение опричнины (читай засилье Московской торговой компании - Л.С.).

    Дело вновь грозило разрывом. Лишь посредничество всего высшего духовенства привело к соглашению - компромиссу: Филипп дал обещание не настаивать более на своем требовании и в царский «домовый обиход» не вступаться, т.е. не затрагивать ни личной жизни, ни личных поступков Грозного [умершего в 1557 году, на самом деле тридцатишестилетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.]; а царь сoглашался, в свою очередь, на старинное «советыванье» с митрополитом, как это происходило при вел. кн. Иване III и Василии III.

    При этом, говоря о кризисах, войнах, крупных социальных конфликтах и революциях в контексте изучения переходных эпох, исследователи-историки все больше обращают внимание не столько на их непосредственную роль в процессе исторических преобразований, сколько на восприятие кризисных явлений и событий современниками, на трансляцию и рецепцию опыта их переживания в историческом сознании последующих поколений, на фиксацию и мифологизацию исторической памяти в так называемых «нарративах идентичности».

    Концептуальная связка «память – идентичность – травма» является на сегодняшний день одним из наиболее востребованных инструментов социально-гуманитарного анализа, который фокусирует внимание на коллективном, нормативном и культурно-семиотическом аспектах памяти о прошлом в его «минуты роковые» [Такой подход уже доказал свою высокую продуктивность. См., например: Zerubavel, Eviatar. Social Memories: Steps to a Sociology of the Past // Qualitative Sociology. 1996. Vol. 19. N 3. P. 283–300; Idem. Social Mindscapes: An Invitation to Cognitive Sociology. Cambridge (Mass.), 1997; Idem. Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago, 2003; Idem. The Social Marking of the Past: Toward a Socio-Semiotics of Memory // Matters of Culture: Cultural Sociology in Practice / Ed. by R. Friedland and J. Mohr. Cambridge, 2004. P. 184–195].

    Именно в таком ракурсе рассматривается проблема соотношения истории и памяти, изучаются формы организации памяти, используется концепт травмы для анализа нарративов национальной историографии [См., напр.: Васильев А.Г. Мемориализация травмы в культурной памяти: «Падение Польши» в польской историографии XIX века // Образы времени и исторические представления… C. 813–843. См. также: Васильев А.Г. Сарматизм: исторический миф и его роль в формировании польской идентичности // Диалог со временем. 2007. Вып. 21. С. 184–215; и др.].

    Исследователи, споря по многим вопросам, проявляют поразительное единодушие в определении базовых характеристик исторической памяти, которые включают избирательность, символичность, мифологичность.

    Действительно, память избирательна, она сохраняет лишь наиболее яркие и важные события, великие деяния, триумфы и катастрофы, и системы коллективных представлений о прошлом различаются не только своей интерпретацией данных исторических событий, но и тем, какие именно события они рассматривают как исторически значимые.

    То, что люди помнят о прошлом – а также то, что они о нем забывают – является одним из ключевых элементов их неосознанной идеологии. При этом центральные события истории, выдающиеся личности ее героев и антигероев, сохраняемые исторической памятью, приобретают символическое значение.

    Но историческая память не только избирательна, не только носит символический характер, она еще и мифологична, хотя бы потому, что она определяется не отдельными элементами, входящими в ее состав, а тем способом, которым эти элементы комбинируются в целостный образ прошлого.

    В переработку, отбор и систематизацию опыта прошлого включены два взаимосвязанных, комплементарных и сущностно неразделимых процесса, или две стороны процесса памяти – вспоминание и забывание, а также ключевой процесс непосредственного переживания реальной ситуации настоящего и «проектирования» будущего.

    В представлениях о будущем (в «превращенном» виде) находят отражение проблемы, которые волновали изучаемые общества в их настоящем: «Общества мобилизуют свою память и реконструируют собственное прошлое, чтобы обеспечить свое функционирование в настоящем и разрешить актуальные конфликты. Точно так же, когда они в воображении проецируют себя в будущее – голосом своих пророков, мыслителей-утопистов или авторов научной фантастики – они говорят лишь о своем настоящем, о своих устремлениях, надеждах, страхах и противоречиях современности» [Шмитт Ж.-К. Овладение будущим // Диалоги со временем… С. 132].

    Создавая свои мифологические образы, память отсылает к целому ряду прошедших событий, но они включаются в нередко противостоящие друг другу схемы, каждая из которых призвана объяснять противоречия проживаемого настоящего и соединять «вспоминаемое» прошлое с ожидаемым и конструируемым будущим: «сила памяти определяет черты идентичности и делает прошлое проекцией будущего» [Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность… С. 49].

    Итак, именно исходя из заложенных в памяти схем и, ранее накопленных знаний, человек ориентируется, сталкиваясь с новыми явлениями, которые ему предстоит осознать.

    Содержание представлений о прошлом у индивидов и групп меняется в соответствии с социальным контекстом и практическими приоритетами: происходит постоянное (пере)конструирование (“изобретение”) прошлого. П. Бурдье относил к самым типичным стратегиям конструирования «те, которые нацелены на ретроспективное реконструирование прошлого, применяясь к потребностям настоящего, или на конструирование будущего через творческое предвидение, предназначенное ограничить всегда открытый смысл настоящего» [Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть (1986) // Начала. М., 1994. С. 199]. Тезис о «реконструктивном характере» исторической памяти, подчеркивающий роль имплицированных в ней ценностных идей и связь транслируемого ею «знания о прошлом» с ситуацией настоящего момента, получил развитие в теории культурной памяти Яна Ассмана [Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом…]. Но роль «культурной амнезии» в стереотипизации и мифологизации представлений о недавно пережитом опыте при радикальной смене идейно-ценностных ориентиров социума, как и противостоящую ей стратегию активации эмоционально-окрашенных воспоминаний, историкам еще предстоит исследовать.

    Основополагающий новаторский вклад в разработку категории исторического сознания, неразрывно связанного с феноменом коллективной памяти, принадлежит выдающемуся отечественному историку М.А. Баргу. В его концепции историческое сознание любой эпохи, соединяющее актуальное настоящее с прошлым и будущим, выступает как одна из важнейших и сущностных характеристик ее культуры и определяет схему организации накопленного исторического опыта [Барг М.А. Историческое сознание как проблема историографии // Вопросы истории. 1982. № 12. С. 49–66].

    Сегодня историческое сознание выступает как один из ключевых предметов исторического анализа. Под историческим сознанием понимается совокупность продуктов духовной активности (знаний и оценок) субъекта современной практики по овладению прошлым, выступающих необходимым условием установления устойчивых связей между историческими периодами развивающейся действительности. Определяя изучаемую форму сознания как историческую, исходят, прежде всего, из его содержательной, генетической и функциональной определенности, проявляющейся в том, что историческое сознание фиксирует в своих идеальных формах прошлое (содержание), формируется в процессе исторического развития (генезис), само участвует в создании устойчивых связей между временными отрезками социальной действительности (функция).

    Историческое сознание рассматривается как процесс и результат познавательной и оценочной деятельности субъекта, направленной в прошлое, и выражается в различных явлениях духовной сферы общества.

    Отсюда происходит и подход к историческому сознанию как совокупности исторических знаний и оценок прошлого. Хотя в функционировании исторического сознания знание о прошлом занимает важное место, оно характеризует всего лишь одну из сторон его проявления, вторая его сторона проявляется в субъективно-эмоциональном к нему отношении. Отражая прошлое в соответствии с существующей системой ценностных установок, историческое сознание становится непосредственной предпосылкой использования приобретенного опыта для удовлетворения необходимых потребностей, хотя, разумеется, исторические знания не всегда выступают непосредственной предпосылкой человеческой деятельности и, соответственно, четкая корреляция между историческим опытом и характером практической деятельности отсутствует.