Зона...

Салон «Соляриса» занимали трое мужчин того деликатного возраста, когда спина уже болит, а глупость в голове еще не уступила место мудрости.
— Главное, товарищи, это дисциплина, — Лев Маркович, кандидат физико-математических наук, поправил на носу очки в роговой оправе. — Зона не прощает суеты. 
По документам Зоной числилась бывшая клиническая больница. Впрочем, такой расклад устраивал всех реконструкторов.
—  Вообще-то это мои слова, — хмуро отозвался с переднего сиденья Гена, по кличке «Сталкер».
Гена работал ведущим геологом в проектном институте, но в душе был Рэдриком Шухартом. Куртка сидела на нем так плотно, что Гена напоминал завернутую в брезент бочку с пивом.
— Ты, Лева, теоретик. А я практик.
С заднего сиденья донеслось патетическое:
— Вот и лето прошло, словно и не бывало. Мне и вправду везло. Только этого мало…
Это был Вадим, в миру учитель русского и литературы, а также гипертоник. Он сбежал из дома под предлогом симпозиума по славистике, оставив жене СМС и следы от сапог в прихожей. В кармане его потертого пиджака уютно булькала плоская фляжка коньяка «Старый Кенигсберг».
Автомобиль затормозил у глухого бетонного забора, увенчанного ржавой колючей проволокой. За забором, серый и величественный, как выброшенный на берег левиафан, высился трёхкрылый корпус заброшенной клинической больницы. В пустых глазницах окон гулял ветер. 
Прорыв периметра прошел в обстановке строжайшей секретности. Троица на получетвереньках преодолела дыру в секции забора. Хотите узнать, где в заборе дырки – следуйте за детьми, любил повторять Гена-Сталкер.
— Стоять! — скомандовал он, падая в заросли крапивы. — Впереди аномалия. Похоже на «Комариную плешь». Воздух дрожит.
Лев Маркович немедленно достал из брезентовой сумки советский дозиметр ДП-5В и щелкнул тумблером. Прибор издал утробный треск, перешедший в свист.
— Фонит как в Припяти…
— Кто здесь физик? — Вадим присмотрелся к прибору. — У тебя тумблер стоит в режиме контроля. И вообще, ты его к моему рюкзаку прижал. У меня там дедушкин тонометр. 
— Идиоты, — констатировал Гена, поднимаясь из крапивы. — За мной. След в след. Буду кидать гайки.
Гайки Гена взять забыл, поэтому вместо них в темноту больничного коридора полетели кружочки «Краковской».
Внутри больница поражала монументальным унынием, торжеством бетона и брутализма. Под ногами хрустело стекло. На стенах красовались многочисленные надписи: «Цой Жив», «Оля любит ГрОб».
— Слышите? — вдруг замер Вадим.
Из глубины коридора, где располагалось, судя по табличке «Отделение физиотерапии», доносился глухой, ритмичный стук. Будто огромное, механическое сердце билось в недрах Зоны.
— Аномалия «Мясорубка», — прошептал Гена, хватаясь за складной нож.
— «Ведьмин студень» пульсирует.
В одном из кабинетов, среди ржавых остатков аппаратов УВЧ, сидел на корточках мужчина в спортивных штанах «Адидас» и стучал молотком по одному из них.
— Мужик, ты чего? — подал голос ошеломленный Сталкер.
Мужчина обернулся и вытер рукавом пот со лба:
— Цветмет ищу. А вы кто? Из администрации? Дак я это… просто гуляю.
— Мы сталкеры, — с достоинством ответил Вадим. — Ищем смысл бытия.
Металлоискатель посмотрел на них как на сумасшедших, вздохнул и продолжил извлекать цветное.
— А я уже нашёл…
Философский флёр Зоны дал трещину. Троица двинулась вглубь левого крыла. Под ногами захлюпала подозрительная жижа.
— Замерли все, — Гена-Сталкер поднял руку в тактическом жесте, подсмотренном в фильмах про спецназ. — Мы на пороге цокольного яруса. Самое опасное место. Здесь грунтовые воды вступают в реакцию с бетоном. 
Они замерли перед зябким зевом лестницы, уходящей в кромешную тьму подвала. Снизу тянуло холодом и сыростью 
— Слышите? — прошептал Вадим, хватая физика за рукав куртки. — Там кто-то есть… 
Из темноты подвала действительно доносился странный звук: глухое, утробное ворчание, переходящее в ритмичный хруст. Будто кто-то или что-то перемалывало мощными челюстями кости неосторожных гостей Зоны.
— Без паники, — Гена проявил хладнокровие бывалого таежника. — Отвлекающий маневр.
Он залез в подсумок, достал оттуда увесистый кусок «Краковской» — граммов на триста — и швырнул его в темноту подвала. Колбаса с глухим шлепком улетела во мрак.
Хруст на секунду прекратился. Наступила мертвая, звенящая тишина. Мужчины затаили дыхание. Вадим зажмурился и беззвучно зашептал стихи Пастернака.
Из темноты раздалось яростное чавканье. Наконец на свет лестничного проема неторопливо выкатился «ужас Зоны».
Это был пес. Точнее, некое автономное биологическое устройство шарообразной формы, собранное из клочков палевой шерсти, ушей-лопухов и безграничного экзистенциального дружелюбия.   
Пес сыто и громко икнул. После чего сел на бетонный пол, склонил голову набок и уставился на троицу. В его взгляде читалось глубокое, почти человеческое понимание момента: «Коньяк, я вижу, у вас тоже есть». 
— Это не мутант, — подытожил Лев Маркович. — Это местный бенефициар. Гена, твоя сталкерская интуиция только что скормила стратегический запас провианта главному санитару больницы.
Пес, словно поняв, что колбасы больше не будет повернулся и неторопливо побрел своим маршрутом.
Проводив взглядом шарооборазное животное, троица поднялась на третий этаж. Полумрак разрывали косые лучи заходящего подмосковного солнца, пробивавшиеся сквозь оконные проемы.
Внезапно Вадим замер как вкопанный. Его челюсть медленно поползла вниз.
— Господи… — прошептал учитель литературы. 
Впереди, прямо посреди просторного холла, устланного разбитой советской плиткой, высились три безупречных песчаных холмика. Они располагались на равном расстоянии друг от друга, напоминая миниатюрную пустыню, чудом материализовавшуюся внутри бетонного скелета больницы. На рельефных песчаных волнах идеально лежала тень от оконных рам.
Вадим медленно, словно в трансе, двинулся вперед, раскинув руки.
— Это ландшафт подсознания! — патетично воскликнул литератор, падая на колени перед крайним барханом. — Вы понимаете? 
Лев Маркович подошел ближе, заметив в углу кучу рванных мешков из-под строительного песка и вспомнил про затеянный дома ремонт.
— Более чем… А мне бы пара мешков не помешала.
К полудню они добрались до святая святых — верхнего технического этажа. По версии Гены, именно здесь, под протекающей крышей, должна была находиться «Комната Желаний».
На полу лежал дырявый матрас, на стене красовался полуоблезлый плакат с Аллой Пугачевой образца 1986 года. Вадим торжественно извлек «Старый Кенигсберг» и три пластиковых стаканчика.
— Ну, за понимание, — выдохнул Лев Маркович и опрокинул свой.
Коньяк разлился по телу приятным теплом. Мужчины расслабились. Напряжение семейных будней, невымытая посуда, тещины советы и бесконечные родительские чаты начали таять, как утренний туман.
— А ведь хорошо, — Вадим зажмурился. — Тишина. Никто не спрашивает, где зарплата. Никто не требует починить бачок. Мы свободны, господа. Мы в Зоне. Здесь только мы и вечность. Лева, ты чего бы у Зоны попросил? Нобелевку?
Лев Маркович грустно посмотрел на стаканчик:
— Я бы попросил, Вадечка, чтобы ремонт закончился без меня.
Зона отреагировала по-своему. Из кармана физика загремел марш «Прощание Славянки». Лев Маркович суетливо вытащил телефон.
— Лёва! — заголосил аппарат по-женски. — Ты где шляешься со своими алкоголиками?! Мы в «Теремке» на Осташковском! Я выбрала плитку в ванную, лавандовую! Тут пять коробок, грузчиков нет! Если ты через сорок минут не приедешь, я куплю ту, с дельфинами, которая тебе не нравится!
В помещении повисла тяжелая, свинцовая тишина. Давило понимание: Зона оказалась бессильна. Настоящая, безжалостная и хтоническая вселенная лавандовой плитки настигла их даже тут.
Следом пискнул телефон Вадима. Пришло уведомление из школьного чата: «Уважаемые классные руководители, напоминаю, отчет по девиантному поведению сдать строго до 17:00. Кто не сдаст — лишение премии».
Через полчаса они выходили через ворота, путь к которым подсказал сторож со знакомым шарообразным псом. По канону старой дорогой никто не возвращался. 
Троица села в потрепанный «Солярис». Машина покатила в сторону строительного гипермаркета. Вокруг простирался обычный, слегка абсурдный мир, из которого они попытались сбежать. Они не нашли артефактов и не изменили человечество. Но где-то в глубине души каждого из них осталась маленькая, тайная гордость: они были в Зоне и вернулись оттуда живыми.