Лорд Кеттер, III, разговор в кафе

По мере развития монолога Игрид Родригес успел поэтапно побледнеть, покраснеть, и побледнеть обратно. Дэннер молча пил кофе и наслаждался эффектом. Ему было обидно за Ласточку. Чисто по-человечески. А ещё он знал истинную причину, и знал также, что честный ответ Игрид от него не получит.
— Позвольте!.. Я... в случае угрозы родине, я обязан...
Владимир так стукнул чашкой по столу, что Родригес примолк. Впрочем, он тут же продолжил:
— Обязан задержать подозреваемого, и доложить...
— Ишь, нашёл себе юридическую лазейку, и ведь не прикопаешься, — усмехнулся Дэннер, и прибавил, громче: — А доложить, капитан, вы обязаны, как раз-таки, в первую очередь нам двоим. Или, как сказала товарищ Янковски, нашим заместителям. Поскольку именно мы являемся первой инстанцией на пути разного рода действий с сотрудниками Парадайза.
— Вы, господин генерал-майор, не лезьте не в свою компетенцию! Вы там в космос летаете, ну и летайте себе на здоровье! А здесь – наши, внутренние дела!
— А полковник? — скромно напомнил Дэннер. — Она тоже летает в космос?
Родригес шумно выдохнул и, кажется, взял себя в руки.
— Я действовал согласно уставу.
— Согласно какому конкретно его параграфу?
— Знаете, что...
— Знаю, — сурово оборвал Дэннер. — Так, какой конкретно пункт устава запретил вам известить нас о предстоящем аресте Мары Зингер?
— Министерство передало Парадайз сначала под юрисдикцию Константы, а затем снабдило и меня полномочиями влиять на ход дела. Это моя прямая обязанность. Вас обязаны были об этом уведомить, — Янковски специально выделила это слово, нехорошо прищурившись. — В любом случае, задержать вы имели право, но мало того, что не оповестили меня об этом, так ещё и передали подозреваемого кому-то третьему! Вы понимаете, какие последствия это может повлечь? Вы не имели права передавать задержанного кому-либо, кроме меня и Маэстро!
В силовых структурах Игрид боялись все, хотя на первый взгляд она была совсем не страшная. Но было в ней что-то жуткое, что-то мрачное и выворачивающее наизнанку при взгляде в глаза. Она никогда не кричала, не ругалась, практически не повышала голос, но всё равно все трепетали при взгляде на полковника.
А вся штука в том, что Игрид была одним из немногих честных людей в силовых ведомствах. Прошедшая огонь и воду, трибунал и ложные обвинения; через груз вины и бесконечную ложь окружающих, она всё равно оставалась честной и всегда держала свои обещания. Во время её расследований никто не мог ничего скрыть. Она никогда не отправляла за решётку невиновных. И сейчас она не собиралась размазывать Родригеса по стенке, хоть и очень хотелось. Потому что ей тоже было обидно за Ласточку, потому что она давно её знала, и даже сейчас, по материалам дела, она знала, что Октябрина ничего не совершала. И Игрид понимала чувства Владимира, хотя сама, казалось, никогда не испытывала ничего, кроме праведного гнева.
При этих словах кровь отхлынула от лица капитана, и он так красиво выматерился по-испански, что Владимир даже восхитился изяществом ругательства. Общий смысл повествовал о предстоящих интимных сношениях капитана с неким обнаглевшим бастардом, с матушкой оного, а также интимных отношениях в более разнообразных формах с батюшкой упомянутого бастарда, и всех его предков до седьмого колена включительно. На испанском даже грязный трущобный диалект звучал поэтично.
— А ещё, уважаемая... ещё я не имею права обсуждать это с вами! — выдал он. Если бы взглядом можно было буквально испепелять, то Игрид с Владимиром уже смели бы в совочек. И Родригес явно жалел, что это образное выражение.
— Ага, — с готовностью кивнул Дэннер, лениво наматывая на карандаш разноцветные канцелярские резинки. — Мы и не ждали, что вы признаетесь.
— Признаюсь – в чём? — замогильным тоном уточнил капитан. Владимир аккуратно отложил карандаш, полюбовался своей работой и принялся столь же неторопливо и методично делать цепочку из скрепок.
— Признаетесь, что вы здесь больше не командуете, и что вас поимели в самой непристойной форме.
Родригес вскочил, с грохотом опрокинув стул. Дэннер и ухом не повёл.
Игрид сложила руки на талии и точно так же невозмутимо наблюдала за тем, как у капитана лицо меняет цвет. Для неё это явление было привычным и даже не веселило. Хотя если бы речь шла о других обстоятельствах, не таких удручающих, она бы посмеялась, пусть и мысленно, не снимая маски.
— Именно, — в тон Владимиру, почти что легкомысленно добавила Янковски, медленно моргнув. — И если вы мне – ну или Маэстро – сейчас не расскажете, что произошло на самом деле, я имею полное право отстранить вас от деятельности, заключить под стражу и съездить в Комитет за ордером на арест. По всё тому же военному положению, которым вы безуспешно всё это время прикрываетесь. Нарушаете субординацию, капитан Родригес. Лучше признайтесь и пойдёте свидетелем, а не соучастником.
Игрид говорила это таким тоном, словно сообщала о завядшем цветке или испортившемся в холодильнике сыре. Это тоже был один из её характерных приёмов: пусть все думают, что ей наплевать на конкретного человека, с которым она разговаривает.
Капитан однако удручённо покачал головой.
— Вам с ними не справиться. А мне тем более. Оставьте это дело, и ступайте домой. Посмотрите телевизор. Выпейте чаю. Забудьте.
Владимир прищурился.
— Вот как. — Он отложил скрепки. — Видите ли, капитан. Они вас запугали. Я вижу, — прервал он Родригеса, который уже набрал воздуха в лёгкие, чтобы возразить. — И ещё я вижу, что вы не из тех, кого так просто усмирить при помощи угроз. Мы тоже. Не беспокойтесь за нас. Да и за себя – не беспокойтесь. Я этого, как вы выразились, бастарда знаю очень даже неплохо. И мне уже приходилось его побеждать. Я не остановлюсь. Вы же вольны выбирать. На чьей вы стороне, капитан?
И Дэннер прямо поглядел ему в глаза, будто пригвоздил к месту. Родригес глаза отвёл, и проворчал:
— Вы это знаете не хуже меня.
— Да, я слышал поговорку про ушастые стены. — Владимир улыбнулся. — Нам не помешает ваша помощь. Но, в случае чего, мы обойдёмся и без неё.
В этот диалог Игрид не вмешивалась, но продолжала существовать в комнате, как неявная угроза, как огромный айсберг, готовый с лёгкостью разломить напополам. Хорошо, что Родригес поддался, не придётся ещё и его за решётку закрывать, хотя, честно признаться, очень хотелось. Янковски вообще впервые ощутила эту иррациональную кровожадность, желание засунуть в тюрьму всех, кто хоть каким-то образом связан с этой историей, но, разумеется, такому чувству воли она бы не дала, это не профессионально и совсем не по-человечески.
Владимир, похоже, испытывал схожие чувства, если не аналогичные. Он непринуждённо улыбался, но вокруг него будто бы образовалось электрическое поле, жёсткое и покалывающее. Опасное. Это ощущение маячило на подсознательном уровне, и рядом с Дэннером из-за него делалось неуютно. Игрид подумала, что несдобровать этому Котову при встрече.
Родригес, видимо, рассудил так же.
— Вы играете в бильярд? — внезапно спросил он. Владимир кивнул, прищурившись. — Встретимся после работы в торговом центре на Кольцевой? Сыграем партийку.
— Хорошо, — согласился Дэннер. — Иногда надо отдыхать.
Шутку Игрид оценила, а на предложение ответила коротким кивком. Представление начиналось, но хоть бильярд она и любила, сейчас из-за сломанной руки насладиться игрой не получится. А вот получить важную информацию – вполне.
Владимир с Игрид, попрощавшись, вышли под мокрый снежок и остановились в курилке.
— Я видел эту бильярдную, — сказал Маэстро, щёлкнув зажигалкой. — Она открывается в десять вечера. Подбросить тебя в Парадайз?
— Лучше в мой кабинет, — отозвалась Игрид. — Надо порыться в документах, может компромат какой найду... за последние несколько лет дел было по самые уши... Угостишь сигареткой?
— Прости, — спохватился Дэннер и протянул ей портсигар. Потом прикурил своей зажигалкой. — Надо же, как нашего бравого капитана Каталкина запугали, чуть не забыл про воинскую честь. Повезло бедняге, что мы вовремя явились и спасли его мундир от позора. — Владимир засмеялся, но как-то невесело. Игрид, вообще, заметила, что он сам не свой с момента их встречи в участке. Правда, старается не показывать – шутит, смеётся. Окружающие велись. Игрид нет.
— Как думаешь, получится отправить Кеттера под суд?.. Хорошо бы. А нет – так пристрелю. Надоел.
Игрид вытянула у Владимира сигарету и прикурила от его зажигалки, затянулась, выдохнула дым. Никакой радости, лишь давно забытое ощущение, сродни запретному плоду.
— Ты на себя не похож, — вдруг сообщила Игрид. — Я вижу. Если так за свою Ласточку переживаешь, то зря, мы её вытащим. Я не позволю какому-то ублюдку убить человека. А если что-то ещё... Можешь рассказать. Легче станет.
Чернела ночь, мелким горошком сыпался куцый снег, ветер почти не дул и, казалось, всё вокруг замерло в ожидании трагической или торжественной развязки. Игрид происходящее напомнило ту роковую ночь, когда она стала тем, кем являлась сейчас. Даже нога, перебитая осколками, предательски заныла в тон всплывшим воспоминаниям.
— Нечего рассказывать, — тихо отозвался Дэннер. — Ты угадала.
Он глубоко затянулся, откинув голову назад, и подставил снежинкам раскрытую ладонь. Они хрупкими звёздочками таяли на разгорячённой коже.
— А я знал, что мне нельзя никого любить, — сообщил Дэннер. — Все, кого я люблю, умирают... так хотелось об этом забыть, хотя бы на время, а вот – пожалуйста. — Он поднял на Игрид широко распахнутые зелёные глаза и внезапно спросил: — Ты веришь в проклятия?
— Мне тоже, — мрачно призналась ему Игрид, глядя в вязкую темноту зимней ночи. — А в проклятия я не верю. Это всё ерунда, потому что если бы я была проклята по твоей логике, то уже бы давно издохла, — взгляд Янковски резко стал тёмным и мрачным, как старое ватное одеяло. — Но любить таким, как мы точно нельзя. Я, вот, и не люблю уже восемнадцать лет. Пока жива, а там как пойдёт... Я, наверное, вообще в отставку выйду, когда всё закончится. Нельзя мне дальше служить после того, что я допустила...
— А я пятнадцать никого не любил... Ты дольше продержалась. А что у тебя случилось? Извини, — тут же прибавил Дэннер, — просто я рад поговорить с тем, кто меня понимает. Иногда это очень важно – поговорить.
Он всегда себя чувствовал как бы извне. И среди людей, и всегда один. Ну, в самом деле, не станет же он грузить ту же Ласточку, или Монику фронтовыми кошмарами. А если не грузить – то его и не поймёт никто. А если грузить – то один хрен, всё равно ведь не поймёт (и это хорошо). А вот Игрид ничего разъяснять не нужно, потому что она и безо всяких объяснений поймёт.
— Я, наверное, тоже сдохну, — неожиданно для самого себя поделился он. — Если её тоже убьют... я не смогу дальше. — В общем, мысль эта была просто вызовом судьбе, криком отчаяния, и уж, конечно, не настоящим планом на суицид. Но в тот момент она казалась ему самым, что ни на есть настоящим планом.
— Война, — будничным тоном сообщила ему Игрид. — Не тебе рассказывать, что она с людьми делает. Не извиняйся. И да... Может вместо кабинета сходим выпьем кофе? У нас не так много времени осталось, а вот как раз и поговорим. Ты ведь уедешь потом, так что забудем друг о друге, как о страшном сне. Идёт такой план?
Игрид говорила мягко и в то же время совершенно безальтернативно, вроде как моё дело предложить, а твоё дело согласиться и вообще кругом и шагом марш в ближайшую кофейню. Но предложила она это не для того, чтобы увильнуть от работы и позаниматься ерундой, а для того, чтобы им обоим не сойти с ума. Выдержать.
Сказав это, Янковски поднялась и выпрямилась, при этом проникновенно посмотрев на Дэннера в полной тишине, ну, насколько это вообще возможно в условиях огромного мегаполиса.
— Сейчас семь пятнадцать. Как раз спокойно посидим и доберёмся до бильярда.
— Поехали. — Дэннер легко поднялся и отряхнул руки. Тем более, в курилку направлялись давешние полицаи, прерывая приватную беседу.
А ведь она права, внезапно подумал он, прогревая мотоцикл. Все встречи в его жизни – как будто сновидения. Пронеслись, едва коснувшись души, и исчезли, растворились во времени. А он потом опять вернётся в пустую квартиру, и видят боги, как же он её ненавидел. Ненавидел всем сердцем, страстно, от души. А по вечерам становилось даже иногда страшно. Ему мерещились чужие шаги, голоса, какие-то зловещие фигуры в темноте, или в отражении в зеркале. Свет от проезжающих автомобилей на потолке казался взглядом неведомых чудовищ, а далёкое мерное гудение линии электропередач навевало необъяснимую жуть. Истерзанная нервная система каждый звук интерпретировала как сигнал тревоги. Стоило заснуть – и вновь строчили пулемёты, горели заживо люди, разбивались истребители... Одним из самых неприятных кошмаров оставалось видение, где он вытаскивал трупы из ледяной чёрной реки. Много, много тел, бледных, изъеденных раками, источенных водой, с оторванными конечностями, с вываливающимися гнилыми внутренностями. Всё вытаскивал, а их, казалось, становилось только больше. На берегу толпились люди, живые люди, и наблюдали за процессом, но никто не содействовал, не пытался помочь. А он всё вытягивал тела, проваливаясь всё глубже в ледяную топь, просто не мог их вот так вот бросить, пусть даже уже и не живые, так ведь люди же!.. А проснувшись, продолжал видеть в темноте искажённые в последней агонии, иссиня-бледные лица. Иногда не выходило отличить реальность от очередного кошмара, и Владимир судорожно нашаривал в темноте выключатель. Он уяснил: если он проснулся – загорится свет, и он прогонит жуткие видения. Если же продолжается сон, то выключатель не сработает, и станет ещё хуже. И тогда надо будет обязательно проснуться...
В одиночестве трудно не сойти с ума.
С недавних пор ему нравилось представлять, что будет светло. И что дома его встретит Ласточка...
Но к чёрту, зачем мечтать о несбыточном.
— Веди. Или могу дорогу к своему любимому месту показать.
Игрид спокойно и как-то даже по-хозяйски устроилась у Владимира за спиной, надев, разумеется, шлем. Пренебрегать техникой безопасности последнее дело.
Моника была колючая, но в то же время бывала и милой. Ласточка – тёплая, уютная и ласковая. Камилла честная, открытая и очень переживательная. А вот от Игрид не ощущалось никакой специфики. Если говорить о цветах эмоций, то её эмоциональный фон был серым и тусклым: вроде бы по лицу и интонации понимаешь, что она испытывает, но при этом это чувство не витает в воздухе. Либо Игрид так хорошо научилась себя сдерживать, либо она потеряла возможность по-настоящему что-то испытывать. И нельзя сказать, что это отталкивало, просто... Было непривычно. Как будто все люди вокруг живые, а полковник – нет.
А вот Владимира это не смущало – как представитель тяжёлой и опасной профессии он к эмоциональному выгоранию привык. И поэтому дискомфорта не возникало. Скорее, ненавязчивое такое родственное чувство.
Игрид поместилась позади него настолько естественно и легко, настолько тихо сидела, плавно повторяла все движения, будто бы слившись с мотоциклом в единое целое, что, если бы они ехали долго, Дэннер бы и забыл о наличии пассажира. Обыкновенно большинство людей сбивали равновесие, вертелись, цеплялись за пояс, выдёргивая «из седла», или прижимались так плотно, что стукались шлемом в затылок при торможении. А полковник ездить на мотоцикле явно умела. Даже с травмой руки. Пассажиром она была таким же идеальным, как и пациентом: молчаливым и послушным.
На выезде с Весенней улицы, где располагался участок, на шестиполосный проспект Победы внезапно остановил регулировщик. Владимир затормозил и пригляделся – транспортные потоки, повинуясь указаниям, обходили, объезжали и облетали сторонкой. Дэннер подкатил мотоцикл поближе к суровому на вид, но ближайшему полицаю и стащил шлем, чтобы лучше было слышно.
— А почему на проспект нельзя?
— Нельзя! — заученно рявкнул служитель порядка. — Объезжайте!
— Объедем, — терпеливо повторил Владимир. — Я спрашиваю, почему нельзя?
Полицейский обежал его взглядом и нашёлся:
— Почему без шлема? Щас прав лишу!
— Не лишите. И мы, пока что, никуда не едем.
— А двигатель работает. А вы – без шлема.
Владимир заглушил двигатель и выдвинул подножку.
— Стоянка в неположенном месте, — ехидно сказал полицейский.
— Остановка. И она здесь не запрещена, — парировал Дэннер и помахал ему жетоном. — Ну? Почему нельзя на проспект?
Полицай при виде жетона переменился в лице. Точнее – расслабился.
— А-а... это вы. Да не знаю, туда никого не пускают. Я только слежу, чтоб никто не проехал.
От полицейского толку не было, и они поехали дальше. А точнее, в объезд, как было велено.
— Ну, ещё не вечер, — сказал Владимир Игрид, отправляя запрос информаторам.
В целом, таких ситуаций на дороге они насчитали ещё три. Машины толкались и нервно сигналили, пешеходы изобретали самые безумные способы обойти запреты и ловили штрафы. И все отчаянно матерились. Особо красочные идиомы слышались со стороны кортежа какой-то важной корпоративной шишки, которую развернули прямиком со встречной полосы. Дэннер отметил, что дело-то однако серьёзное.
В кофейне выбрали столик в углу, где никто не ходит, и устроились с комфортом. В тепле немедленно потянуло в сон, и Дэннер отстранённо вспомнил, что последние несколько ночей опять прошли в беготне и приключениях. А спать человеку всё-таки необходимо. Ну, хотя бы иногда. Правда, он знал прекрасно, что уснуть всё равно нипочём не сможет, пока всё не разрешится. То есть, пока Морена не прекратит косить народонаселение, Артур и Амальтея не окажутся за решёткой, Ласточка не окажется дома, а Моника не окажется жива. Ну, и всё такое прочее.
Игрид всю дорогу провела молча. Даже когда их останавливал полицейский, она ничего не говорила, и лишь терпеливо ждала, когда она продолжат путь. Суета в Городе была вещью привычной и ничуть не удивляла, а причины этих ограничений пока что Игрид не заботили — она от работы в данный момент отвлекалась.
В кофейне её тоже немного потянуло в сон – отключку в интенсивной сложно назвать хорошим отдыхом, но впереди было очень важное дело, поэтому она держалась. Вскоре появился официант, типичный такой мальчик-одуванчик, и оставил им меню.
— Будем брать что-то на двоих или каждый своё? — уточнила Игрид настолько мягким тоном, насколько вообще смогла из себя выдавить. Хотя бы здесь, за уютным столиком в углу она хотела хоть ненадолго перестать быть человеком-мундиром и вести себя более дружелюбно.
— Ты выбирай, что хочешь, а я подстроюсь, — сказал Владимир. — Думаю, надо бы поесть. В счёт завтрака, обеда и ужина. — Он засмеялся.
Игрид даже едва заметно улыбнулась тонкими сухими губами.
— Договорились.
Она выглядела ни на грамм не лучше Владимира, потому как одета была в то же, в чём её достали из-под завала, и на воротнике синей камуфляжной куртки красовались пятна крови из разбитой головы. А в целом она была пыльная, замызганная и совершенно непрезентабельная. Разве только в Парадайзе успела голову помыть, чтобы не выглядеть совсем уж ущербно, да и на абсолютно седых волосах кровь почти горела, настолько казалась яркой.
Бариста за стойкой, делая кофе, поглядывал на них с плохо скрываемым снисхождением. Конечно, пыльные и потрёпанные жизнью и обстоятельствами, гости были в его глазах низшей ступенью социума. Знал бы он, кто они на самом деле такие, отношение бы изменилось. Но он не знал.
— Ну, — Владимир пододвинул пепельницу и закурил, — надеюсь, тебе со мной не очень скучно, а то я, знаешь ли, зануда. К тому же, у меня сейчас одна только мысль в башке и есть. — Он виновато вздохнул и стряхнул пепел. Льдисто-прозрачный хрусталь замарала серая труха. Тут принесли кофе, и Дэннер заметно оживился. Ага, ещё один кофейный наркоман.
— Я тоже зануда, — сказала Игрид в тон Владимиру. — Так что мне не скучно. Я всех друзей потеряла, на службе мою биографию скрывают, чтобы не вызвать паники и негодования, так что в какой-то степени я призрак, — она усмехнулась и откинулась на спинку стула, ища взглядом официанта, чтобы сделать заказ. Кофе она попросила одновременно с Владимиром, так что её чашка вскоре тоже появилась на столе. В качестве ужина же Игрид взяла грибной суп-пюре – хотелось чего-то горячего, но не слишком тяжёлого, и предупредила официанта, что счёт у них будет раздельный. В конце концов, это не свидание, и полковник всегда платила за себя сама.
Владимир по поводу раздельного счёта был не согласен категорически, но, всё-таки, человек сам волен решать, платить ему за себя или платить. Коротко ответив официанту «то же самое», он снова потянул сигарету. Не то по привычке, не то просто старался не накинуться на еду по-фронтовому, а от запаха супа и свежего хлеба желудок возмущённо свинтился в спиральку и резанул острой болью. Если он и дальше собирается жить на кофе и сигаретах – привет, гастрит, но сейчас Дэннеру было как-то всё равно, что там у него в организме происходит. Голова была прочно забита Ласточкой. А вдруг, её там пытают?.. А он ничем не может помочь...
Сообразив, что загоняет себя в истерику, Владимир поспешно ухватил чашку.
— Надо же. Я тоже призрак. Но не потому, что у меня живых друзей почти не осталось, а потому, что мне дружить ни с кем нельзя, специфика профессии. — Кофе оказался вкусный и в меру горячий. С корицей. Роскошь, в общем. — Вот, сейчас мы с тобой болтаем, а потом у меня будет новый приказ – и я уеду. И мы никогда больше не увидимся. Меня учили, что жизнь – это река. Кого-то приносит, кого-то уносит. Вот только в моей-то реке все мёртвые, а коли и попадутся живые, то им неуютно среди мертвецов, и они быстро выгребают куда-нибудь подальше. Но чаще я сам им ставлю парус. Вот. — Он открыл сумку и вытащил на свет затасканный альбом. — Гляди.
Альбом был довольно толстый, и объёмистый. На каждом развороте были запечатлены в строгом порядке вначале пейзаж (чаще всего это был вокзал, или аэропорт, или просто улица, но больше всего было полей и лесов), а на втором листе – портрет. Много, много мест и лиц. Особенно выделялись портреты – мужчины и женщины, военные и гражданские, дети и старики. Все тут были. И у каждого особенно тщательно были проработаны глаза, а точнее, взгляд. Будто художнику было важно ухватить саму личность, запечатлеть частичку души. И, надо сказать, у него это блестяще получалось. А пейзажи – они тоже жили на страницах, не просто зарисовка местности, а словно окошко – протяни руку, и коснёшься. Дождливой городской улицы, или зелёной пойменной травы. Рисунки были живыми. Тем страшнее, что их автор, казалось, давно уже не жил по-настоящему.
— Так они всегда, вроде, как, останутся со мной. — Владимир затянулся, прищурившись на Игрид через стол, и на дне зелёных глаз на мгновение вспыхнула золотая тёплая искра. На последнем рисунке была изображена Ласточка. Совсем живая – вот-вот нахмурится, или засмеётся. Она глядела на Игрид со страницы альбома тепло, строго и чуть насмешливо, обернувшись через плечо, словно её запечатлели на ходу, спешащей по делам. Ещё там была сама Игрид, но словно бы чуточку моложе, и не такая уставшая, с весёлыми голубыми глазами и лёгкой улыбкой. Наверное, такой её видел Владимир – живой.
Игрид медленно листала альбом, зависая на каждом портрете на какое-то время, пока не дошла до себя. Она уже и забыла, как выглядит, а оттого сперва и не узнала себя вовсе. Присмотревшись повнимательнее, полковник наконец убедилась, что Владимир действительно решил её запечатлеть, и, вглядевшись в собственные глаза, очень печально вздохнула.
— Моя тоже река. Только я стою на берегу, а она течёт мимо, унося всё, что мне когда-то было дорого.
Раз уж дело пошло в откровения, то и сама Янковски не смогла удержаться – ей решительно не с кем было об этом поговорить и этим поделиться. Да и в конце концов Владимир подтвердил её догадки по поводу своего скорого исчезновения, так что не было ничего дурного в том, чтобы немного ему открыться. В конце концов, на службе об этом точно никто не узнает.
Игрид полезла в карман куртки, из-за сломанной руки пришлось изворачиваться, но в конце концов она достала оттуда визитницу, где были все её документы, и, поддев ногтем одну из многочисленных карт, достала из-под неё распечатанную на плотной бумаге фотографию для какого-то официального документа. Сама Игрид посмотрела на неё с тоской с несколько секунд, а затем протянула Владимиру через стол.
Это была фотография из армейского личного дела. Здесь Игрид была ещё совсем девчонкой, лет восемнадцати, с остриженными под классическое каре русыми волосами, идеально обрамляющими её лицо вместе с солдатским беретом, лицо ещё свежее и молодое, а взгляд ничем не затуманен, ярок и жив.
— Вот такой я когда-то была, — сказала она мрачно, потянувшись к кружке кофе. — А теперь видишь, во что превратилась...
Владимир улыбнулся чему-то своему, разглядывая снимок.
— А по-моему, ты и сейчас такая, — заметил он. — Только внутри. Как будто настоящую тебя завернули, запаковали и спрятали, и сейчас ты здесь, только спишь. Я это чувствую, поскольку сам такой же. Сперва меня настоящего не существовало. Я считал, что не существовало. А потом явилась Ласточка, взяла, да и вытащила меня наружу. У неё, похоже, талант.
Тут принесли заказ, и разговор ненадолго прервался. Официант, увидев альбом в руках у Игрид, оживился:
— Вы художник! А я думал, вы солдат.
— Одно другому не мешает, — улыбнулся Дэннер.
— Ой, а как же вы рисуете, со сломанной рукой?.. Вот это да! Я бы так не смог... Ещё что-нибудь желаете?
Владимир поглядел на Игрид, предоставляя итоговое слово даме.
Игрид лишь покачала головой, отвечая сразу на все заданные ей вопросы.
— Нет, благодарю.