Встреча в тишине

В маленькую монашескую келью, окутанную ночной прохладой, из окна прокрадывались первые лучи предрассветной зари, отражавшиеся переливающейся радугой на иконе Христа, висевшей в углу. Нависшую тишину нарушали лишь доносившееся с крыши воркование проснувшихся голубей и едва слышный шепот Иоанна, молившегося, стоя на коленях перед образом. В его дрожавшем голосе сквозило отчаяние, порожденное тенью пустоты, разлившейся в душе и превратившей ее в пустынную равнину, утратившую прежнее ощущение Божьего присутствия. 
 
- Господи, - шептал он сквозь подступавшие слезы, - почему я больше не чувствую Тебя? Почему все кажется таким…неискренним…наигранным?
 
Но в ответ лишь звенящая тишина. 
 
«Бог - это любовь», - неожиданно вспомнились слова матери, прозвучавшие громом в его голове. И он впервые попытался помолиться не строгими, выверенными церковным каноном словами, смысл которых порой оставался сокрыт даже от него, а своими, выпорхнувшими из самого сердца, словно вел задушевную беседу с близким человеком. Но и эта простая молитва не нашла отклика в его душе. Тяжело вздохнув, он оделся и вышел за порог. В руке он сжимал простое деревянное ведро, намереваясь идти к роднику, что струился неподалеку, в лесной глуши у озера. Проходя мимо возвышавшегося храма, упиравшегося своими золоченными куполами прямо в небо, Иоанн привычно перекрестился и вдруг вспомнил рассказ игумена Паисия: по древней легенде, одному здешнему монаху явилась сама Богородица, и с того времени в том месте забил источник. Во дворе монастыря гулял лишь прохладный утренний ветерок. Монахи еще спали или молились в кельях - в обители царили покой и безмолвие раннего утра, которых он, вышедший за ворота, был лишен уже очень долгое время.
 
Ставшая за три года, проведенных в стенах монастыря, родной и знакомой каждой кочкой тропа уводила его вглубь леса и собственных мыслей. Неожиданно прошлое, словно безжалостный разбойник с прохудившимся кошельком, выскочивший из-за дерева, вновь обрушилось на него шквалом воспоминаний. Еще три года назад, до принятия монашеского пострига, его звали Петр. Он жил в центре города в благоустроенной и комфортабельной квартире, напускная роскошь которой переполненная совершенно никчемными, дорогостоящими безделушками, буквально кричала о состоятельности своего владельца. И слыл весьма успешным адвокатом - искусным мастером своего ремесла, чья безукоризненная репутация шла не только впереди него, но и раскрывала абсолютно любые двери. Дни проходили в круговороте беспросветной суеты: встречи сменялись судами, суды - переговорами, а за ними, словно незримая цепь, сковывавшая само время, вновь вставали бесконечные дела. Он умел побеждать в неразрешимых спорах, знал наизусть каждый ежесекундно изменявшийся закон, мог убедить кого угодно и даже древний дуб, если б понадобилось в том, что тот в течении десятилетий незаконно пускал свои корни в землю. А умиравшим от зависти коллегам только и оставалось, что уважать его за острый ум и твердость характера. Успехи множились, углубляя в его сердце пустоту и вытравляя все человеческое, пока окончательно не превратили в безупречно слаженный механизм - эффективный, но совершенно равнодушный.
 
Однажды, разбирая очередное, пропитанное беспредельной жаждой наживы дело о наследстве, Петр в очередной раз столкнулся с семьей, лихорадочно делившей имущество усопшего отца. Братья и сестры, казалось еще вчера связанные нерушимыми кровными узами, сегодня же ослепленные раскаленной остервенелой ненавистью, полыхавшей в глазах, судились из-за всякой мелочи, обвиняя друг друга и не стесняясь резких слов, лишенных и намека на боль утраты. С хладнокровной ухмылкой Петр выиграл этот процесс для своего клиента, несказанно обрадовавшегося победе. Но оставшись в душном кабинете наедине с самим собой, на него внезапно обрушилось разъедающее разум осознание — всего лишь ради денег он без колебаний помог развалить семью. Расколол судьбы. Но разве он впервые такое совершил? Разве впервые растаптывал людей, оправдываясь тем, что это его работа, в которую был без памяти влюблен? Нет. И ужаснувшись, Петр вспомнил, как порабощенный тщеславием, он торжественно маршировал к вершине славы, не замечая тех, кто обливаясь слезами, покидал зал суда после его блистательных и самозабвенных выступлений. Люди хватались за сердце, а он лишь молча переступал через их боль, словно те были несущественной тенью, отбрасываемой прогнившим деревом. Он помнил, как в тот момент откровенный страх и непомерный стыд сошлись в обезумевшей пляске на лоскутах его изуродованной души, тотчас обнажив строившееся в ней годами зияющее и зловонное опустошение. Стало нестерпимо гадко и тошно от самого себя. 
 
В ту ночь, вернувшись домой, он не смог уснуть. В проснувшейся памяти то и дело звучали слова матери, которую он почти не навещал: «Сынок, ты слишком цепляешься за законы. Но не все же ими измеряется. А как же совесть, милосердие и любовь?» Тогда он лишь рассмеялся. Но теперь эти слова тыкали его носом в ту грязь, которую он сам развел и годами в ней барахтался, словно довольная свинья. И вновь все навалилось разом, раздавливая его своей невыносимой тяжестью. А притаившаяся в глубине холодильника нераскрытая бутылка виски, словно насмешливо ухмыляясь предлагала банальный, но очень простой выход. И Петр воспользовался им. Он до сих пор не понимал, что двигало им в тот миг. Плескавшийся виски в крови, ключ в замке зажигания, нога на педали газа - и машина рванулась с места, разрывая ревом тишину спавшего города. Он мчался, словно отчаянно пытался сбежать от самого себя. Город давно остался за плечами, когда сознание начало выскальзывать из хмельной пелены. Он помнил, как из леса неожиданно появилась фигура - мужчина, застывший посередине дороги. Матерясь, Петр резко свернул и машина с хрустом влетела в дерево. Помнил, как крепкие руки вытащили его из обломков. Но он не запомнил лица склонившегося над ним незнакомца - лишь пронзительно - голубые глаза, будто озарявшие мягким светом, и добродушную улыбку, согревавшую своим теплом. А затем провалился в безмолвное забытье.
 
С удивлением обнаружив себя следующим утром в стенах монастырской богадельни, Петр узнал от монахов, что его нашли лежавшим без сознания у врат обители. Поразительным оказалось и то, что он остался почти невредим - лишь на лбу была рана с аккуратно наложенными швами. Но кто был тот незнакомец? Он так и не узнал. Сейчас, идя к роднику, Иоанн понимал, что это был Божий промысел, перевернувший всю его жизнь. Но Петр же был тогда слеп. В начале он порывался вернуться домой, но из детского любопытства решил зайти в храм. Оказавшись на богослужении и пронизанный завораживающим пением монахов, Петр почувствовал себя неловко под пристальными взглядами святых, неотступно взиравших на него с икон, словно видели все его грехи. Но, вдохнув лавандовый аромат ладана, его сердца внезапно коснулась давно забытая и почти утраченная безмятежность. Так было лишь однажды - в детстве, когда набожная мать впервые привела его в церковь на какой-то светлый праздник. Он замер, осознавая, что спешить ему больше некуда и незачем. Все проблемы, что еще совсем недавно нависали зловещим роком, вдруг показались совершенно ничтожными, лишенными смысла. Здесь были только он и Бог. Взглянув на образ Христа, величественно возвышавшийся над царскими вратами алтаря, Петр понял: ему незачем возвращаться в те стены, купленные за счет чужих слез и пропитанные одиночеством, которые называл своим домом. Он уже дома.
 
Конечно, он верил в Бога, но с годами вера постепенно ослабевала, словно выцветала под гнетом будней, и в какой-то момент превратилась в едва различимую тень, уподобившись, в конечном счете, некой давней шутке, смысл которой уже и не вспомнить. Но тогда, стоя в храме и окутанный необъяснимым покоем, Петр внезапно ощутил, как вера оживает в нем, словно первый весенний цветок после долгой, суровой зимы. Она вернулась такой же чистой, какой была в далеком детстве, когда он был простодушным ребенком, не омраченным сомнениями и тревогой. Ему показалось, что именно в этой тишине покоя он наконец-то встретил Бога, проникшего в его избитое сердце. И слезы сами хлынули из глаз, искренние и освобождающие, словно вместе с ними уходили годы кромешных метаний. Возможно, это было импульсивным, почти подростковым решением, но Петр вознамерился остаться в монастыре.
 
Добравшись пешком до ближайшего почтового пункта, расположенного в захудалой деревеньке, он отправил письмом заявление о желанном увольнении в свою контору. А также написал матери, принес извинения за годы молчания, поведал обо всем случившемся и вложил в конверт ключи от квартиры - пускай сама решит, что с ними делать. И, вернувшись, он был принят в обители как трудник. Послушание его протекало в неустанных хлопотах на просторной монастырской кухне и в светлой трапезной. Вспоминая свои грехи, Петр, хоть это было ему и непривычно, терпеливо чистил овощи, мыл посуду и в часы трапезы с молчаливым достоинством разносил пищу братии, воспитывая в себе покорность и смирение, ранее ему чуждые. Однажды, принеся суп старому монаху, он услышал:
 
- Петр, ты делаешь это с какой-то досадой в сердце. Приучай себя превращать всякое дело в молитву.
 
Эти слова, словно зерно, упавшее в душу, прорастали в каждом начинании Петра, который научился воспринимать свой труд как служение Богу. И спустя полгода игумен Паисий, убедившийся в искренности его стремлений отрешиться от всего мирского и посвятить себя неустанной молитве, предложил ему остаться на более долгий срок - уже в качестве послушника. И, облачившись в подрясник и скуфью - словно укрывшись от ставшего ненавистным и тягостным прошлого, - Петр начал без устали исповедоваться у тамошнего старца Амвросия. Каждый раз, оказавшись под епитрахилью, он обливался слезами облегчения, получая прощение, и душа его, скованная тяжестью грехов, понемногу смягчалась. Послушание постепенно усложнялось: помимо прочего, Петр начал помогать в храме. Ему особенно нравилось звонить в колокола - под переливом звона, словно растворяясь, он уносился мыслями в сами небеса, за пределы земной суеты. С тихой радостью он ухаживал за больными монахами, чьи улыбки, а не слезы в ответ на его заботу доставляли ему истинное утешение. Однажды, с благоговением протирая от пыли иконы, Петр неожиданно осознал, что больше не может изображать из себя монаха, но всем сердцем желает им стать. И в душе тут же начали закрадываться сомнения: а вдруг он всего лишь малодушно пытается сбежать от мира, от прошлого, от того, кем был, в конце концов, спрятавшись за рясой? Но все эти раздражавшие душевный покой мысли заглушались жаркой молитвой.
Петр понимал и знал, что избранный им путь не сумасбродное бегства, но обретение.

И вот жарким, почти обжигающим и душным июньским днем, выпавшим на светлый праздник Пятидесятницы, настал долгожданный час пострига. Насквозь пропитанный умиротворяющим благоуханием ладана храм, напоминавший воплотившуюся летнюю песнь, проливавшуюся с самих небес, был украшен свежей, только что скошенной травой и березовыми ветками, усыпанными зеленеющей листвой. Готовившийся переродиться заново, Петр неподвижно стоял в центре, пробиваемый дрожью от навалившегося волнения, растекшегося внутри бурной рекой, ощущая каждой клеткой величие того момента. По храму торжественным эхом разносится голос игумена Паисия, спрашивавшего: отрекается ли Петр от всего мирского, развращающего своими прелестями человеческую душу? Готов ли ревностно соблюдать целомудрие, послушание и нестяжание? На эти вопросы он отвечал непоколебимым согласием. С первыми остриженными прядями волос, он почувствовал, как тень прошлого, раздавливавшего грудь невыносимым грузом, постепенно рассеивалась. Его нарекли Иоанном — отныне он стал монахом, чья жизнь и каждый вздох был посвящен лишь служению Богу. И по завершении торжественной литургии старец Амвросий, мягко улыбаясь, обнял его и произнес ободряющие слова: «Монашество - не конец течения жизни, а ее благодатный исток, угодный Господу».
 
Внезапно хрустнувшая под ногами ветка, прервавшая пение проснувшегося тетерева, на мгновение выдернула Иоанна из воспоминаний, окунув в разлившийся по лесу чарующий аромат можжевельника. Но он тут же вновь погрузился в отголоски памяти.
 
Дни Иоанна проходили в бесконечных духовных трудах в обители - в чтении молитв, псалмов и акафистов. В этом он находил покой и искренне верил, что так проявляет истинную любовь к Богу. Но внезапно в его размеренную жизнь с громовым треском ворвалось искушение, поразившее самое сердце проснувшейся гордостью - матерью всех грехов. Своим вкрадчивым и мерзким шепотом она напоминала о прошлом: о блестящей карьере адвоката, о комфортной жизни в городской квартире и достатке. Змеиным шипением будил его язвительный голос гордости ночами: разве достойно столь успешному человеку променять все это на тесную келью, пропахшую потом и смирением? Иоанн становился мрачным с каждым днем, отвечая резкостью на заботливые вопросы братии, искренне переживавшей за него. Он пытался сражаться с гордыней непрестанными молитвами и чтением Священного Писания, ища утешения в привычных духовных практиках. Но все было тщетно - искушение не отступало. 
 
Наконец, измученный этой борьбой, Иоанн испросил у игумена благословения позволить ему удалиться на месяц в монашеский скит, располагавшийся вдали от обители, в уединенной пещере. И он отправился в путь, пройдя пешком десятки километров с молитвой на устах. В пещере Иоанн устроил себе скромное жилище. Дни шли один за другим: он пламенно молился, питался чем придется - в основном ягодами и рыбой, которую с горем пополам вылавливал руками из речушки, протекавшей рядом. Но гордость не унималась. Она надменно и ежечасно нашептывала ему: «Брось монашество, вернись к привычной и значимой работе адвоката. Ты достоин лучшего!» И тогда он принял решение - вернуться в город, но не для того, чтобы возобновить карьеру, а чтобы окончательно усмирить свою гордыню. Встав у дверей своей бывшей конторы, Иоанн начал вымаливать милостыню у прохожих. Но никто из его бывших коллег, выходивших из здания, не узнавал в этом немытом монахе с заросшей бородой, спутанными волосами и изодранной рясой того прежнего безжалостного и победоносного Петра. А он лишь кротко улыбался, чувствуя, как гордость бьется в агонии, придавленная тяжелым сапогом. И две недели Иоанн пробыл там, прося подаяния. И на все, что ему давали, он покупал себе хлеб. В монастырь Иоанн вернулся исхудавшим, обернутым в лохмотья, оставшиеся от прежней рясы, но с сияющим в душе смирением.
 
И вот настал тот зловещий день, когда он явственно почувствовал, что Бог оставил его. Прежде в сердце жил покой, пронизанный умиротворяющей радостью, - теперь же от нее не осталось и следа. Оно сделалось пустым и совершенно безжизненным. Ему казалось, что его любовь к Богу и ответная любовь к нему угасли, как последний уголек в тлеющем костре. Иоанн не понимал, что же с ним происходило. «Бесы тебя мучают», - с глубокой печалью говорил старец Амвросий, настоятельно советовавший ему обратить все свои помыслы в молитву и ею, словно ключом, открыть двери, ведущие к Господу. Но и это не спасало его. Он вновь сделался мрачным и угрюмым, словно грозовая туча, затмившая собой солнце. Даже бесчисленные исповеди и горькие слезы, ночами проливаемые на коленях в келье перед образом Христа, не приносили желанного облегчения. Обрушившееся на него с неимоверной силой одиночество оставалось незыблемым, будто стена, отделившая его от всего мира. Все вокруг неожиданно утратило былой смысл. Иоанн чувствовал себя брошенной игрушкой, к которой потеряли всякий интерес, оставив пылиться в чулане. Он не находил ответа на мучительные вопросы: почему Бог оставил его? В чем его вина. Но даже несмотря на отчаяние, Иоанн не прекращал молиться с прежним усердием, обращая свой взор к Небесам, словно только в этом заключался весь смысл его существования. 
 
Вновь, словно выстрелом, раздался хруст упавшей ветки под ногами.
 
Он наконец-то добрался до того родника, что бился из земли, обрамленного кольцом заботливо уложенных камней. А рядом над неподвижной водной гладью озера, раскинувшегося зеркалом среди склонившихся ив, алело зарево восходящего солнца, окрашивая небо в нежные золотые оттенки. С благоговейным трепетом Иоанн присел у святого источника, наслаждаясь царившей в прохладном воздухе безмятежностью, обнимавшей сами кроны возвышавшихся над ним деревьев. Но когда он решил помолиться, на него внезапно навалилась тяжелая усталость, словно день уже клонился к вечеру, а не только начинался. И вдруг его внимание привлек силуэт: по той же тропе шел мужчина. Взгляд невольно задержался на нем, не желая упускать из виду, словно тот был не живым человеком, а завораживающим, неведомым миражем. Вокруг разливалось пение птиц, словно само утро приветствовало путника. И по мере того, как незнакомец приближался, Иоанн смог разглядеть его получше. На вид тот казался немногим младше него, чуть старше тридцати лет, но панама, низко надвинутая на лоб и придававшая облику загадочность, скрывала лицо. Он был одет в простую, измятую, клетчатую рубашку, порванную в нескольких местах и потрепанные старые джинсы, заправленные в высокие, изношенные ботинки. А видневшийся за спиной небольшой рюкзак словно молчаливо свидетельствовал о его долгом пути через непроглядную глушь, где не встретишь ни души.
 
- Мир тебе, брат! - звонким голосом поприветствовал тот его издалека.
- И тебе, путник, - отвечал он.
 
Незнакомец не спеша приблизился к роднику. И Иоанн неожиданно наткнулся на лучившиеся умилением его небесно-голубые глаза и улыбку, сиявшую на гладко выбритом лице, показавшимися такими знакомыми, будто он уже встречал их когда-то давно, в другой жизни. Внутри что-то дрогнуло, но как бы он ни силился вспомнить, память ускользала от него. С облегченным вздохом, скинув рюкзак будто непосильную ношу, незнакомец устало рухнул на камень рядом с Иоанном, словно они были старыми друзьями, вместе прошедшими тысячу верст. И небрежно сняв панаму, он обнажил густые темные волосы, слипшиеся от пота. Такое презрительное отношение к святые, на которой, по преданию, стояла сама Богородица, несколько возмутило монаха, но он промолчал - не хотел согрешить лишним словом в этот тихий утренний час, когда мир казался сотканным из чудес.
 
- Можно воды? - попросил тот. 
 
Иоанн зачерпнул воды ковшом и подал ему.
 
- Благодарю, - выпив, ответил мужчина, и тепло улыбнувшись, заметил: - Ты молод для такой одежды. Как давно ты в монастыре?
- Да, уже третий год.
- И как проходит твое служение?
- В молитвах… неустанных, - тихо отозвался он. И, горько усмехнувшись, неожиданно для самого себя решился быть откровенным с первым встречным: - Но, кажется, что моя любовь к Богу и Его ко мне попросту выветрилась. Молюсь, а в душе - пустота…
- Вот как? Но позволь спросить: а ты любил Бога? Или же любил тот покой, что приносила тебе молитва?
 
Простые по своей сути, но оглушительные, словно гром, вопросы заставили Иоанна задуматься.
- А пока ты думаешь, позволь, я расскажу небольшую притчу, - прозвучал учтивый голос незнакомца. Один старый монах много лет страдал от того, что не знал, как же ему проявить свою любовь к Богу. Он удалился в скит, подальше от братии, и рьяно молился, чтобы Бог научил его, как выражать это чувство. Он долго пробыл в уединении и ждал ответа. Но ответом ему было видение, открывшееся во сне. Монах увидел свою обитель, пылающую в огне. Испугавшись, следующим утром он вернулся в монастырские стены и обнаружил сгоревшую дотла трапезную. И радости его не было предела, когда он узнал, что никто из братии не погиб в том пожаре. Но, увидев уныние на их лицах, монах решил приободрить их сломленный дух словами: «Мало мы трудились, да много насыщались. Вот и прогневался Господь». Уязвленные словами старца, они тут же вместе с ним принялись возводить новую трапезную. И этот монах был так счастлив, что неожиданно осознал: Бог показал ему, как проявлять к Нему любовь.
- Не пойму, в чем же выразилась его любовь к Нему? - спросил Иоанн, на мгновение выбравшийся из водоворота размышлений.
 
Незнакомец раздосадовано вздохнул, будто терпеливый учитель, столкнувшийся с нерадивым учеником, а затем спокойным голосом ответил: 
 
- В той деревне, за лесом, - он указал рукой в сторону, - живет один мужчина, прожженный пьяница, который однажды сам вызвался помочь выправить забор своему слепому соседу. Даже мальчишка, мечтающий накопить на велосипед, пропалывает огороды и рубит дрова всем жителям, беря лишь очень скромную плату за свои труды. А тамошний терапевт - единственный во всей округе врач - несмотря на паршивое настроение и недовольство своей участью, ежедневно нянчится с больными и приободряет их добрым словом. Так вот, в них больше любви к Богу, чем в тебе. И пускай их сердца не наполнены верой в Него… Но она еще коснется каждого. Пойми: любовь к Богу - это не история двоих. Одних молитв здесь недостаточно. Молитва, конечно, тоже хороша, но сопутствовать ей должны дела - забота, милосердие и сострадание, которыми просто необходимо окружать каждого, ибо так рождается и живет любовь к Богу. Теперь понимаешь, о чем я говорю? 
 
Словно раскаленным добела железом, его слова беспощадно жгли сердце устыдившегося монаха, вперившего свой взгляд под ноги.
 
- Я не осуждаю тебя. Я лишь указываю путь - он тернист, лишен покоя, полон печалей, но и радостей тоже. Этот путь приведет тебя ко Мне, - далеким эхом раздавался голос незнакомца. - Иоанн, люби же тех, кто окружает тебя, и тех, с кем тебе еще предстоит столкнуться. Знай: протягивая руку помощи нуждающимся, ты протягиваешь ее Мне. А после, когда станешь возносить молитву с распахнутым сердцем, ты встретишь Меня в нем. 
 
Внезапно Иоанна сковали леденящий страх и глубокий трепет, парализовавшие тело и душу, перед тем, кто говорил с ним. Он мгновенно обернулся, но незнакомца уже не было: лишь застывшая меж деревьев утренняя прохлада хранила следы случившегося. Ошеломленный Иоанн замер, словно пронзенный разрядом тока. Мысль о том, что все это время рядом с ним находился Сам Бог, непрерывно пульсировала в сознании, разрывая его на части. Он задыхался, кружась среди нахлынувших чувств, захлестнувших его с головой, и все его человеческое естество, казалось, переживало грандиозную, всепоглощающую катастрофу. Упав на колени, он не смел даже прикоснуться к тому месту, где лишь миг назад восседал Господь. Но самообладание восстановилось внезапно, будто кто-то свыше прошептал ему взять себя в руки. И непрерывной волной в ушах звучали Его слова. Набрав воды, он возвратился в келью, по пути сопровождаемый блаженной тишиной, не встречая ни единой души. И умывшись, Иоанн отправился на литургию. А после богослужения он с особым, ревностным стремлением поспешил в богадельню, чтобы ухаживать за больными, куда наведывался слишком редко после пострига. 
 
И, вернувшись поздней ночью в келью, Иоанн вновь взмолился перед иконой Христа и в тот же миг ощутил всем своим существом присутствие Господа, сочетавшееся с невыразимым счастьем.