Не Разговор

«Разговор возможен только там, где слышат друг друга».

Не раз задумывалась над тем, насколько вообще возможно человеку одного поколения по-настоящему понять человека другого. И речь даже не столько о детях и родителях, сколько о людях, которых разделяет целая эпоха. Это становится особенно заметно тогда, когда возникает не бытовой разговор, а профессиональный диалог, когда один пишет, а другой пытается понять и оценить написанное.

Я начала писать поздно — в семьдесят пять лет. Не потому, что раньше мне нечего было сказать. Просто лишь с возрастом между человеком и его собственной жизнью возникает необходимое расстояние. Только тогда прожитое перестает быть чередой случайных событий и начинает складываться в осмысленную картину.

Невольно вспоминаю Мераба Мамардашвили, который много размышлял о Марселе Прусте. Он обращал внимание на разницу между временем утраченным и временем обретенным. Утраченное время — это сама жизнь, наполненная чувствами, надеждами, ошибками и ежедневной суетой. Обретенное — время, когда прожитое становится предметом размышления, когда человек уже способен увидеть не только события, но и их внутренний смысл.

Наверное, именно поэтому в моих текстах почти нет выдумки. Мне интереснее понять собственную жизнь, собственные поступки, собственные ошибки, а порой и собственные обиды. Не оправдать их и не осудить, а понять. Лишь тогда автор перестает быть лишь участником своей судьбы — он становится ее наблюдателем. А вместе с этим приходит и та непредвзятость, без которой разговор о прошлом превращается всего лишь в пересказ воспоминаний.

Каждый смотрит на мир с высоты не только возраста, но и собственного опыта. Иногда дочь говорит мне, что тексты, которые я пишу, могут показаться слишком сложными. Думаю, дело вовсе не в сложности. Просто за одним и тем же словом мы часто видим разный жизненный опыт. И когда-нибудь, прожив еще несколько десятилетий, она, вероятно, тоже обнаружит, что какие-то вещи, казавшиеся очевидными в молодости, стали восприниматься совсем иначе.

А особенно трудно бывает людям, которых от нас отделяет уже не одно, а два поколения. Они искренне уверены, что сталкиваются с проблемами, которых прежде не существовало. Однако меняются обстоятельства, тот фон, на котором протекает та или иная человеческая жизнь. Сам же человек меняется в меньшей степени. Такие понятия, как любовь, одиночество, выбор профессии, поиск собственного пути, а главное — желание быть услышанным и признанным — все это всегда было присуще людям, независимо от эпохи, то есть во все времена. Сегодня человек боится потеряться в мире бесконечных возможностей, в то время как вчера боялся вовсе не найти своего места в жизни. Но за этими различиями скрывается одна и та же человеческая потребность — понять себя и быть понятым другими.

Поэтому опыт старших нельзя воспринимать как свод готовых советов. Каждому приходится проживать собственную жизнь и совершать собственные ошибки. Но и отвергать этот опыт лишь потому, что он принадлежит другому времени, тоже было бы ошибкой. Он напоминает нам о простой вещи: задолго до нас люди так же сомневались, любили, ошибались, начинали все сначала и в конце концов находили свой путь.

И вот по этому поводу я вспомнила историю, как в прошлом году совершенно неожиданно получила письмо по электронной почте — от кого-то. Даже не могу сказать, что получила: оно высветилось и исчезло. Каким образом я смогла его прочитать, уже не помню. Автор подписалась «обожательница» и поведала мне о том, с каким интересом прочитала многие мои тексты на Прозе.ру. Она запомнила абсолютно всё, что касалось истории жизни моей мамы.

Но это мне как раз понятно: не каждый день можно прочесть воспоминания человека, пережившего две войны и революцию. К тому же мама была актрисой — человеком творческим, обладала не только даром слова, но и самой речью. Говорила страстно, убедительно, в её словах была правда жизни.

Меня это послание не столько порадовало, сколько озадачило. Я ведь пишу прежде всего для себя, на свою страницу почти не захожу, в обсуждениях практически не участвую. Я люблю уединение, тишину и не люблю, когда кто-то нарушает мои границы, тем более посторонние люди. В моё время это называлось такими словами, как бестактность или неинтеллигентность. И как не вспомнить, что почти до тридцати лет я прожила в коммунальной квартире. Теперь лучше понимаю, почему наши соседи-аристократы говорили на кухне по-французски. Другое дело, что мама, проучившаяся в гимназии, прекрасно понимала французский.

Именно поэтому подобное вторжение мне не понравилось. Тогда я и решила написать текст «Под видом почтения», в котором провела параллель между этой историей и пьесой Островского «Таланты и поклонники». Сначала даже думала назвать текст прямо её именем, тем более что её имя напомнило мне «Доктора Живаго». Ничего не поделаешь с тем, что в голову приходят литературные параллели. Возможно, что мыслю образами. Кто может запретить мне это делать? Никто.

Даму, как я поняла, заинтересовал человек из моей юности — корреспондент французского журнала «Пари-Матч», живший в Москве в 60–70-е годы. И не просто живший в Москве, но и рядом с моим домом, на Садовом кольце. Да и дом этот я прекрасно знаю. Именно в нем жил режиссер фильма Марлена Хуциева «Мне двадцать лет». Будучи школьницей, я как-то возвращалась домой - шла от угла Проспекта мира и, проходя мимо этого дома, увидела двух мужчин, идущих мне навстречу. Это был Марлен Хуциев со своим директором. Подойдя ко мне, Марлен Хуциев произнес: «А вот идет Аня», имея в виду, как я поняла позже, героиню своего будущего фильма.

Был май, им нужно было срочно снимать первомайскую демонстрацию, и они попросили меня участвовать в массовке. Я согласилась, у меня и по сей день сохранились фотографии, на которых я иду рядом с Валей Поповой, а впереди нас Николай Губенко. Уже позже Хуциев хотел сделать пробы, посмотреть, подхожу ли я в качестве героини. Но мой папа, заведовавший в ту пору  на Мосфильме студией «Экран», позвонил ему и попросил не отвлекать меня от учебы, ведь меня ждали выпускные экзамены. На том и кончилось.

Ну а позже, когда мне было около 24 лет, я оказалась все в том же доме, в квартире самого Люсьена Но. Меня пригласил к нему Виктор Щапов — в ту пору ухаживающий за мной. Это была моя жизнь, и я написала лет восемь тому назад текст под заголовком «Запоздалые признания в любви». Это был лишь отрывок из большого текста, в котором я упомянула и Козлика.

А вот даму, о которой идет речь, история Люсьена Но почему-то заинтересовала. Как прочитала буквально неделю тому назад, для неё все началось с книги Андрона Кончаловского, в которой он упоминает Люсьена как ловеласа. Слово ей не понравилось. Почему ловелас? Ну а слово в наше время звучало не так уж оскорбительно, тем более, что и самого Андрона, которого я знала, также называли ловеласом. Будучи уже женатым на француженке Вивьен, которую он называл «троцкисткой», он ухаживал за многими красивыми  женщинами. Ведь жена лишь временами наведывалась в Москву. Он вообще уже смолоду мечтал жениться на иностранке. Не так давно на французском телевидении известная актриса — княжна Гагарина — Маша Мериль,  рассказывала о своих поездках в Москву. Княжна ему отказала, вот он и  женился на троцкистке.

Однако вернемся к незнакомке, о которой начала писать. Она не москвичка, плюс очень молодая, так что писать о городе, в котором не жила, да и об эпохе, которой не знала, было довольно рискованно. Но она подумала, что, возможно, сможет найти информацию о Люсьене на Прозе.ру. Ввела в поиск и прочитала мой текст «Запоздалые признания в любви», после чего и решила мне написать. Ну а я, как уже объяснила выше, ответила ей текстом.

Недавно, решив проверить, появилась ли какая-нибудь информация о людях, о которых я когда-то писала, я наткнулась  на текст «Заблуждения Элеоноры Дорн».

И вот здесь начинается самое интересное.

Элеонора Дорн — мой псевдоним на Прозе.ру, созданный в 2018 году, когда я написала свой первый текст о Варваре Костровой — двоюродной бабушке моего первого мужа, по рождению француза.

В реальной жизни я была Норой. Так решила меня назвать мама — ведь она была актрисой, и литературные параллели были ей не чужды. Ну а фамилия Дорн принадлежит моему последнему мужу, с которым я познакомилась уже на шестом десятке.

Поэтому, когда дама пишет:

«Вдова Люсьена мне сказала, что много примазавшихся к его имени, и всё, что Элеонора о нём писала, неправильно. Щапов был лучшим другом Люсьена и пару раз встречался с Элеонорой. Бросил её ради Лены Щаповой (Лимоновой). Любви старинный туманы…)))))))»

А дальше:

«Наташа — необыкновенный человек. Её поразила моя мысль о зависти — представляете, это даже не приходило в голову Люсьену и Наташе, пока я не озвучила свой заголовок — «Заблуждение Элеоноры Дорн».

Даже и не знаю, как на это реагировать.

О ком она говорила с Наташей? Об Элеоноре Дорн и об ухаживании Виктора Щапова за ней?

Это уже почти комическая ситуация.

В те далёкие времена я была молодой девушкой около двадцати четырех лет, которую звали Нора. За Норой и ухаживал Виктор Щапов. Я даже как-то ездила с ним на двух машинах в Прибалтику. Он приезжал к нам домой и просил у мамы разрешения взять меня с собой в эту поездку. В одной машине был его друг — книжный издатель Михаил Абрамович, с сыном Никитой Трушиным — все его считали вундеркиндом. Мы сидели с ним на заднем сидении, и он все время что-то бубнил, критикуя взрослых.

У нас с ним было нечто общее — это французская спецшкола в Больничном переулке. В ту пору это была самая престижная школа в Москве. А жил Михаил Абрамович в доме на Проспекте мира, как раз напротив этого переулка. Да и я сама жила неподалеку — это был Мещанский район. В том же доме жила известная актриса. Именно её Михаил Абрамович пригласил в поездку в Прибалтику — в одной машине Александр Абрамович со своей пассией, а в другой Виктор Щапов, я и сын Михаила Абрамовича Никита.

Прежде чем оказаться в Латвии, мы приехали в Таллин. И вот эти воспоминания остались у меня на всю жизнь. Мы обедали в ресторане «Палас», где официанты в белоснежных фартуках подавали нам суп из лобстеров. Это был 67-й год, а сорок лет спустя я увидела таких же официантов в знаменитом парижском кафе Les Deux Magots.

Ну а когда доехали до Дзинтари, то там у меня жила очаровательная юная приятельница, которую звали Аллой. Даже помню фамилию — Розенталь. Она была похожа на Бэмби с огромными голубыми глазами. Когда она приезжала ко мне в Москву, кто только не ухаживал за ней — был тогда известный фотокорреспондент Боря Кауфман. Но все было тщетно. Аллочка была из строгой семьи и готовила себя к браку, а не к легкомысленным похождениям.

Поэтому, оказавшись с Виктором в Дзинтари, мы поехали и к ней. И вот тогда узнали, что Аллочка выходит замуж за Мишу — ни отчества, ни фамилии его не помню. Но зато помню, что Виктор Щапов нарисовал для них свадебные приглашения с птичкой, держащей в клювике обручальное кольцо. Птичка же сидела на самой клетке с открытой дверцей. Новобрачные были в восторге.

А потом, после Прибалтики, Виктор отправился со всей компанией в Крым. Я же туда полетела на самолете, так как моя подруга сняла  для нас комнату. А Виктор, который приехал чуть позже, пригласил меня однажды на дачу Гали Брежневой. Они дружили.  В гостях был и сын Маршала Тимошенко - Костя. Кстати, о нём пишет в своих воспоминаниях и сама Лена Щапова. Он обожал хорошеньких девушек. Так что, будучи навеселе, он и  мне делал какие-то предложения.

И это мои собственные воспоминания, ни у кого не заимствованные.

Ну а что касается неизвестной собеседницы, то, прочитав мои воспоминания о брате, она совершенно неожиданно решила дать мне совет - написать о нём более подробно. Брат умер в прошлом году, и я написала текст, посвященный его памяти.

Однако советов я не люблю и никогда не любила - если мне нужен совет, то сама попрошу мне его дать. Один известный психолог, которого мы называли «дядей Мишей», даже вывел свои шесть правил в общении с людьми:

Делать только то, что хочется;
Не делать того, чего делать не хочется;
Сразу говорить о том, что не нравится;
Не отвечать, когда не спрашивают;
Отвечать только на вопрос;
Выясняя отношения, говорить только о себе.

Кому, как не психологу, знать, что недопустимо нарушать чьи-либо границы.

А вот и само высказывание дамы:

«Элеонора Дорн высмеяла даже то, что я шутливо подписывалась „обожательница“. А вопрос про сводных и совет написать мемуары про брата восприняла как кровную обиду. Хотя у нее и так все уже написано. Напечатана книга. И мне так ее жаль в ее заблуждении. Она не знает ничего про меня. Создала себе образ, и давай бороться с ветряными мельницами. А я все ждала от нее помощи. Да уж, помогла. И приплела даже Пастернака, чтобы звучала внушительно».

Чудесное слово — «приплела». И всё ради того, как она считает, чтобы привлечь к себе внимание.

Однако пишет она это не для меня, а для своих читателей — чтобы, как видно, вызвать у них интерес к собственной личности, а следовательно, и к своим текстам. Странно только одно: люди, которые ей отвечают, сами не читали того, что написала я, а лишь сочувствуют ей.

Впрочем, даже она сама в чём-то призналась:

«Потребность быть услышанным. Вот и пишут люди, пишут, пишут. Кто из невозможности удержать всё в себе. Кто из желания делиться со всеми подряд — тоже, в каком-то смысле, из невозможности сдержаться, и даже — из желания не сдержаться :)»

И ей отвечает читательница:

«Вот Вы, уважаемая Лара, погнались за Люсьеном, и говоря, что сами не знаете зачем. Это интересная позиция. Но вопросы остаются. Вы не знаете зачем, но причина всё же есть? Или же погоня за Люсьеном, на Ваш взгляд, причин не имеет, а то и — не может иметь причин? :) Как знать, быть может, Вы опубликовали Ваш текст с какими-то скрытыми целями? :):):)

Если же теперь уйти от контекста, который Вы задали, и только взять вот этот Ваш тезис: „И мне так её жаль в её заблуждении. Она не знает ничего про меня. Создала себе образ, и давай бороться с ветряными мельницами“, — получится нечто вроде схемы взаимодействия подавляющего большинства людей друг с другом».

Ответ читательницы, надо признать, весьма прозорлив. В общении порой существует такой принцип взаимодействия, когда, подобно тому, что происходит в физике, взаимное давление рождает сопротивление, а сопротивление — новое сопротивление. Чтобы выйти из этой ситуации, лучше не сопротивляться или, как говорят нынешние психологи, — отпустить ситуацию.

А вот и её собственные признания:

«Бывает, что охота пуще неволи. Вот и я, простой читатель, вдруг до умопомрачения захотела узнать, кто такой, почему не знаю?! И выискивала приключения на пятую точку… Нашла в лице Элеоноры. Я ж статью эту писала всё по пунктам, отвечая на её слова всю ночь, как увидела… А моё письмо к ней, которое за месяц до статьи, когда посылала, то сайт мейла не работал… Мне бы услышать подсказку. Но я упорно послала с другого ящика… Не могу простить ей своих слёз. А так уже почти забыла и успокоилась».

Хорошо было бы, чтобы успокоилась.

А вот и Виктория спешит посочувствовать:

«Заблуждения, действительно, именно так! Центризм и нежелание замечать очевидное, обидно, понимаю. Не думаю, что дело исключительно в возрасте, всё же это в характере. Можно и нужно было проявить Элеоноре деликатность, вникнуть, прежде чем обличать. Всегда обескураживает такое поведение, скандальная слава. За открытость, за честность! С уважением, Виктория».

Ответ Лары своей читательнице Виктории:

«Здравствуйте, Виктория. Спасибо вам за поддержку. Я поначалу очень расстроилась, из-за неожиданности и нежданности подобного. Но теперь я спокойна. Я думаю, что Елеонора, как пишущий человек, создала в воображении образ и уже не могла остановиться. Рассказ сложился у неё в голове, она обдумывала месяц после моего письма, я просто-напросто стала её моделью. И ничего она поделать с собой уже не могла».

Ну а здесь я уже «Елеонора», что, пожалуй, свидетельствует о некотором эмоциональном накале незнакомки.

Она пишет, что «В мае 2025 года я стала читать о людях, живших в Москве в прошлом веке. Читала дневники Кончаловского, всякие мемуары известных людей, ну и выплыло имя Люсьена Но. И ничего про этого человека, кроме пары упоминаний. Я не буду повторять свою статью. Пришла мне в голову блажь, иначе не назовёшь, самой записать его биографию. Так появился очерк про Люсьена. Благодаря Гуглу попала на Проза.ру. Две дамы обсуждали „Щедрость Щапова“. Одна из дам, давно пишущая Элеонора Д. Написала я ей и спросила про её мнение о статье, как пивавшей чаи с Люсьеном. Так как дама пишет мемуары, предлагала ей написать самой о Люсьене. Раз мне интересно, возможно, кому-то ещё окажется полезным».

Честно говоря, никак мы не могли взаимодействовать: у меня не было её электронной почты, а у неё моей. Где она мне это писала, я не знаю.

Да и ироничное замечание обо мне как о «пивавшей чаи с Люсьеном» тоже довольно забавно. Мы не пили чаи — мы пили «Куантро», модный тогда и совершенно недоступный для советских людей ликёр.

И вот ещё одна исповедь:

«Если читателю непонятно, то для кого вы пишете? Ну нельзя называть сводным братом того, кто родился от одной и той же матери. Вместо спасибо и исправить неточности… Да уж».

А что, собственно, не так с тем, что написала я? В мои годы братьями от разных браков родителей так и называли — сводными. У меня их двое: один по маме, другой по отцу.

Мой текст  она интерпретировала как то, что я написала о ней, так как нет у меня своих тем:

«Человеку нечего было писать, и не о чем, и она использовала мои обращения к ней и сделала такой трюк. Получилась бульварная статейка, вроде про меня и Люсьена. Я в своём очерке избегала сплетен, только факты, подтверждённые документально. И вообще, с какой целью Э. Д. взялась разбирать критически мою работу? Лучше посмотрите свои мемуары. Там есть что улучшать. Думаю, что я единственная, кто их действительно проработал. Статья была полностью написана до общения с ней. Вся помощь Элеоноры состояла в подтверждении имени второй жены и информации о третьем браке Лилии Бернес».

Насколько мне известно, первая жена Марка Бернеса  умерла от тяжелой болезни, а второй стала Лиля, сын которой учился в той же французской школе, что и я. Это и был сын Люсьена Но. Читала где-то, что Марк Бернес и Лиля познакомились на родительском собрании.

Ну а что касается того, как она говорит моей помощи, то рада, что хоть в чем-то помогла. Как говорится - «С миру по нитке — голому рубашка».

Могу лишь сделать вывод — все высказывания прекрасной незнакомки с романтическим именем свидетельствуют о существенной разнице между нами: она пишет для читателей, для обсуждения, для реакции. Я пишу для себя. Мне не нужны никакие обсуждения. Пишу потому, что не писать не могу.

Надеюсь, это мой последний текст. Да и саму тему выбрала не я, а моя мнимая «обожательница». Приходится ответить второй раз. Думаю, что поговорка «Бог троицу любит» не сработает на этот раз.

Я, честно говоря, ничего  не читала о Люсьене Но — ни  у самой дамы, ни у  Штильмана. Лишь вчера посмотрела по ссылке, что именно он писал о Люсьене. Писал же он лишь о том, что Люсьена он часто видел на своих концертах. Ну а что касается автомобиля «Шевроле», на котором якобы Люсьен ездил, то он строит лишь догадки по поводу модели. Поэтому на его странице есть фото «Шевроле» с зелёными крыльями. Это уже нечто из области фантастики. Я-то сидела в ней и помню, что она была тёмного цвета.

С одной стороны, все эти домыслы не столь опасны — как говорится, «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И всё-таки… Если все эти фантазии будут передаваться из уст в уста, то что останется от правды? Сплошная мифология.

Да и  мои воспоминания о самом Люсьене Но занимают не более пяти строчек, в то время как  дама создала вокруг всего этого сенсацию, драму. Единственное, что я объяснила ей, — мемуары не пишутся с чужих слов, иначе они не были бы мемуарами, а назывались бы по-другому. Ну как можно воспользоваться чужой памятью и претендовать на то, что это мемуары?

Мы действительно оказались не только в разных веках и поколениях, но и в разных жанрах.

Наверное, поэтому я и начала писать только в семьдесят пять лет. И дело было вовсе не в том, что я не умела писать. Всегда умела. Просто мне никогда не приходило в голову писать ради кого-то. Я хорошо писала сочинения, и даже дама, пришедшая к нам в школу на выпускные экзамены из РОНО, заметила: «У девочки хороший слог».

Ну а кроме того, зачем пересказывать чужие мысли, если можно подождать и однажды дорасти до того момента, когда появятся собственные?

8 августа 2026 года, Брюссель