Мне была разбита душа Часть 7. Право на завтра

                Глава 1. После возвращения.



  Весна в тот год пришла без торжественности. Не было ни внезапного тёплого ветра, ни дружного звона капели, ни той обманчивой мартовской синевы, после которой наутро снова заметает дороги. Снег уходил медленно, словно нехотя уступая земле то, что держал всю зиму. На обочинах лежали почерневшие пласты, во дворах стояла мутная вода, по которой ребятишки пускали щепки и спичечные коробки, а за посёлком, там, где дорога спускалась к речке, уже проступила прошлогодняя трава — жёлтая, примятая, ещё мёртвая на вид, но пахнущая землёй. Этот запах первым и почувствовал Владимир однажды утром, когда вышел на крыльцо и задержался перед дверью, хотя давно должен был идти на службу.

Он теперь часто задерживался вот так, без причины. Раньше всё в его жизни имело назначение: подъём, умывание, форма, завтрак, дорога, кабинет, бумаги, люди, распоряжения, возвращение домой. Даже отдых был частью порядка, потому что после него снова следовало дело. Теперь в этом заведённом устройстве появилась странная роскошь — несколько минут, которые никому не принадлежали. Можно было стоять на крыльце, смотреть, как вода падает с края крыши, слушать, как где-то за соседним забором женщина ругает собаку, и знать, что за спиной, в доме, находится Марьяна.

Не воспоминание о ней. Не ожидание. Не невозможность. Она сама. Это оказалось труднее принять, чем когда-то принять разлуку. К несчастью человек привыкает быстрее. Несчастье требует немногого: терпеть сегодняшний день и не думать о завтрашнем. Счастье требовало мужества. Оно всякий раз заставляло Владимира оглядываться, словно за него уже был выставлен счёт, просто пока неизвестно кому и когда придётся платить. Марьяна заметила это раньше него.

— Ты опять стоишь?

Он обернулся. Она была в дверях, набросив поверх платья его старую офицерскую шинель. Рукава были ей длинны, воротник поднят, волосы собраны кое-как, и от этого домашнего, почти нелепого вида Владимир вдруг улыбнулся.

— Стою.

— Вижу, что не летишь.

— А ты чего вышла? Холодно.

— Проверить, не сбежал ли.

Сказала легко, но глаза остались серьёзными. Он понял. В их доме теперь многие слова имели второе значение. Оба старались говорить о простом, но за каждым простым стояло пережитое. «Ты придёшь?» означало не только сегодняшний вечер. «Ты где?» было вопросом не о месте. Даже обыкновенное «до завтра» иногда заставляло Марьяну замолчать, потому что слишком долго никакого их общего завтра не существовало. Владимир поднялся на ступеньку и поправил на ней воротник шинели.

— Не сбегу.

— Обещаешь?

— Нет.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Потому что обещаний мы уже наслушались. Я просто не уйду.

Марьяна несколько секунд смотрела ему в лицо, потом кивнула.

— Так лучше.

Он поцеловал её в лоб и пошёл к калитке. Уже на дороге оглянулся. Она всё ещё стояла на крыльце в его шинели. Подняла руку. Владимир ответил и вдруг подумал, что, наверное, именно это когда-то представлял себе под словом «жизнь», только не умел назвать: женщина провожает мужчину утром и остаётся ждать его вечером. Ничего великого. Ничего такого, о чём пишут в приказах, газетах или книгах. Просто один человек ждёт другого. Но, прожив достаточно, Владимир уже знал: именно за простые вещи человеку иногда приходится платить дороже всего.

В военкомате пахло мокрыми шинелями, табаком и старой бумагой. У входа натоптали грязи; дежурный несколько раз вытирал пол, но люди приходили один за другим и снова растаскивали по коридору весеннюю жижу. На скамье возле кабинета сидели двое призывников с матерями, чуть дальше пожилой мужчина держал в руках потёртую папку с документами. Секретарь печатала на машинке, резко ударяя по клавишам, и этот привычный стук успокаивал Владимира. Здесь всё оставалось прежним. По крайней мере, ему так казалось.

Он снял фуражку, повесил шинель, сел за стол и раскрыл папку. Первые полчаса прошли за обычной работой. Потом вызвали по телефону из района, затем пришлось разбираться с документами одного парня, которому второй раз приносили неправильно оформленную медицинскую справку. Владимир раздражался, делал пометки, отдавал распоряжения и постепенно вошёл в тот служебный ритм, в котором личная жизнь отступала куда-то далеко. Около одиннадцати в кабинет заглянул капитан Лебедев.

— Кофе будешь?

— Где ты его взял?

— Есть места.

— Тогда буду.

Лебедев исчез и через несколько минут вернулся с двумя стаканами. Кофе был жидкий, пах цикорием, но Владимир ничего не сказал. Лебедев сел напротив.

— Ну как?

— Что как?

— Жизнь.

— Работает.

— Вижу.

Он усмехнулся, но почему-то не ушёл. Владимир продолжал читать бумагу. Через минуту поднял глаза.

— Ты чего хотел?

— Ничего.

— Тогда иди работай.

Лебедев покрутил стакан в пальцах.

— Володь, ты только не заводись.

Владимир положил ручку.

— Уже хорошее начало.

— Я серьёзно.

— Говори.

Лебедев посмотрел на дверь, словно проверяя, закрыта ли она.

— Болтают.

Владимир не спросил кто. Не спросил о чём. Он сразу понял. Несколько секунд слышно было только машинку за стеной.

— И что?

— Ничего. Просто чтобы ты знал.

— Теперь знаю.

— Ты не понял.

— Всё я понял.

Лебедев помолчал.

— Говорят по-разному.

Владимир почувствовал знакомое раздражение, но удержал его.

— По-разному — это как?

— Тебе обязательно?

— Раз начал — договаривай.

Капитан вздохнул.

— Что давно всё у вас было. Ещё когда она с Николаем жила. Что ты поэтому домой вернулся. Что потом специально...

Он не закончил. Владимир смотрел на него неподвижно.

— Специально что?

— Да брось.

— Я спросил.

— Что специально их развёл.

Тишина стала другой. Лебедев сразу пожалел, что сказал. Это было видно. Он отвёл глаза и допил остывший кофе. Владимир встал, подошёл к окну. Во дворе военкомата солдат сгребал в сторону грязный снег. Лопата скребла по асфальту с неприятным металлическим звуком.

— Ещё что?

— Хватит, Володь.

— Ещё что говорят?

— Разную дрянь.

— Про неё?

Лебедев не ответил. Владимир повернулся.

— Про неё спрашиваю.

— И про неё.

Вот теперь стало трудно. О себе он мог слушать многое. Служба научила. За годы он слышал в свой адрес и обвинения, и угрозы, и пьяную ругань, и благодарности, которых не заслуживал. Чужое мнение о себе Владимир давно перестал считать чем-то существенным. Но Марьяна была другим. Она слишком долго жила под чужим взглядом, слишком много терпела, слишком дорого ей далось право однажды сказать: «Я хочу жить иначе».

— Кто?

— Не надо.

— Лебедев.

— Не надо тебе знать. Посёлок маленький. Сегодня одна сказала, завтра десять повторили. Найдёшь первую — ничего не изменится.

— Кто сказал про Марьяну?

— Я не знаю, кто первый.

Это была правда. Владимир видел.     Он вернулся за стол.

— Хорошо.

— Только глупостей не делай.

— Я похож на идиота?

Лебедев пожал плечами.

— Иногда.

Владимир посмотрел на него и неожиданно усмехнулся.

— Пошёл вон.

— Вот теперь узнаю.

Когда дверь закрылась, улыбка исчезла. Он попытался продолжить работу, но строки расплывались. Ничего нового, в сущности, не произошло. Он знал, что будут говорить. Знал ещё тогда, когда Марьяна впервые осталась у него на ночь. Знал, когда они впервые вместе прошли по улице среди белого дня. Знал, когда соседка напротив слишком долго смотрела им вслед. В маленьких местах чужая жизнь всегда является общей собственностью. Здесь знали, кто сколько получает, кто пьёт, кто изменяет, кто кому не родной отец, кто ночью пришёл домой, кто утром вышел из чужого дома. Даже то, чего никто не знал, через неделю становилось общеизвестным.

Но знать заранее и услышать вслух оказалось разным. Особенно слово «развёл». Словно Марьяна была вещью, которую можно отнять. Словно Николай не существовал со своим характером, своими поступками, своей виной и своей болью. Словно годы, в течение которых они все трое жили каждый в собственной неправде, можно было объяснить одной похотливой сплетней.

До вечера Владимир работал молча. Домой пошёл пешком, хотя обычно его подвозили. Хотелось выветрить из головы услышанное. Воздух был влажным и тёплым. По дороге попадались знакомые. С кем-то он здоровался первым, кто-то кивал издали. У магазина стояли три женщины с сумками. Когда Владимир приблизился, разговор оборвался.

Может быть, показалось. Он прошёл мимо. Через несколько шагов одна из них засмеялась. Владимир остановился. Не обернулся. Постоял секунду и пошёл дальше. Вот оно. Не удар. Не открытое обвинение. Хуже. Полуслово. Взгляд. Замолчавший разговор. Смех за спиной, который может вообще не иметь к тебе отношения, но отныне ты будешь слышать в нём себя. У калитки его встретила Марьяна.

— Поздно.

— Пешком шёл.

— Почему?

— Захотелось.

Она посмотрела внимательнее.

— Случилось что-нибудь?

— Нет.

Он солгал слишком быстро. Марьяна ничего не сказала. Только открыла калитку и пропустила его во двор. В доме было тепло. На кухне варилась картошка, на столе лежал хлеб, рядом стояла тарелка с солёными огурцами. На подоконнике Марьяна поставила несколько веток вербы, и Владимир только теперь заметил их.

— Где взяла?

— Ходила к речке.

— Одна?

— А с кем мне ходить?

— Со мной.

— Ты работаешь.

Он снял гимнастёрку, повесил на спинку стула и сел. Марьяна поставила перед ним тарелку.

— Ешь.

— Не хочу.

— Значит, случилось.

— Марьян...

— Не надо.

Она села напротив. Владимир посмотрел на неё и вдруг понял, что скрыть всё равно не сможет. Не потому, что плохо умел лгать. Лгать он как раз умел — служба иногда требовала не лжи даже, а способности не говорить лишнего. Но с ней это не работало. Марьяна замечала перемену в нём раньше, чем он сам успевал придумать объяснение.

— В военкомате сказали, что люди болтают.

Она не удивилась. Это задело сильнее всего.

— Ты знала?

— Конечно.

— И молчала?

— А что я должна была тебе сказать?

— Что говорят.

— Зачем?

— Потому что это касается нас.

Марьяна чуть отодвинула тарелку.

— Нет, Володя. Это касается их.

— Говорят про тебя.

— Пусть.

— Тебе всё равно?

Она подняла глаза.

— Нет. Но я устала жить так, будто каждый человек имеет право решать, хорошая я или плохая.

Он молчал.

— Я слишком долго боялась, — продолжила она. — Николая боялась. Родных. Людей. Себя. Тебя тоже боялась.

— Меня?

— Больше всех.

— Почему?

— Потому что тебя любила.

Сказано было просто, без нажима, и от этой простоты Владимир опустил глаза. Марьяна продолжила:

— Когда человек тебе безразличен, он не может сделать тебе очень больно. А ты мог. Одним словом. Одним письмом. Тем, что не приехал бы. Тем, что приехал бы и посмотрел не так. Я много лет жила с этим страхом. И теперь, когда ты рядом, я не собираюсь снова бояться — только уже каких-то баб у магазина.

Владимир вспомнил оборвавшийся разговор.

— Ты их видела?

— Кого?

— У магазина.

Марьяна улыбнулась.

— Видела.

— И?

— Купила хлеб.

Он не выдержал и рассмеялся. Она тоже. И напряжение, которое он принёс с собой, на минуту ушло. После ужина Марьяна мыла посуду, Владимир вытирал. Это было новое распределение обязанностей, возникшее само собой. Первый раз она возмутилась, увидев его с полотенцем. «Поставь, я сама». «Почему?» «Потому что». «Сильный довод». Теперь не спорила. Владимир поставил тарелку в шкаф.

— Марьян.

— Мм?

— А если станет хуже?

Она закрыла кран.

— Что хуже?

— Разговоры.

— Станет.

Он посмотрел на неё.

— Почему ты так уверена?

— Потому что пока им интересно. Потом станет ещё интереснее.

— И тебя это не пугает?

— Пугает.

— Тогда почему ты...

— А что предлагаешь?

Она повернулась к нему, вытирая руки полотенцем.

— Мне уйти?

— Нет.

— Тебе уйти?

— Нет.

— Спрятаться?

— Нет.

— Тогда выбора нет.

— Есть. Можно уехать.

Марьяна замерла. Он сам не ожидал, что скажет это.

— Куда?

— Не знаю. Перевестись. Район другой. Город. Куда угодно.

Она долго смотрела на него.

— Ты хочешь?

— Я хочу, чтобы тебя оставили в покое.

— Это не ответ.

Владимир подошёл к окну. За стеклом темнел двор. На заборе ещё лежала узкая полоска снега. В соседнем доме горел свет.

— Не знаю.

— А я знаю.

— Что?

— Ты не хочешь уезжать.

Он промолчал.

— Это твой дом, Володя.

— Наш.

Марьяна чуть улыбнулась.

— Хорошо. Наш. Тем более.

Она подошла и встала рядом.

— Если мы сейчас уедем, ты всю жизнь будешь думать, что нас выгнали.

— Меня трудно выгнать.

— Вот поэтому и не уезжай.

Он обнял её за плечи. Некоторое время они стояли молча. Владимир чувствовал запах её волос, тепло её тела и ту странную, почти болезненную благодарность, которая иногда возникала в нём от одного сознания, что он может вот так обнять её и ему не нужно через минуту отпускать.

Ночью он долго не спал. Марьяна лежала рядом, положив руку ему на грудь. Она уже дышала ровно. За окном иногда проезжала машина, и свет фар медленно проходил по потолку, исчезая у противоположной стены. Владимир смотрел в темноту.

Ему вспоминался Николай. Не сегодняшний, не тот, о котором теперь говорили люди, а прежний. Молодой. Свой. Родной. С которым можно было выпить, поругаться, помириться, помочь по хозяйству. Человек не исчезал из прошлого только потому, что становился препятствием в настоящем. Именно это было самым тяжёлым.

Владимир никогда не мог убедить себя, что Николай — враг. Если бы мог, всё стало бы проще. Врага можно ненавидеть. Перед врагом не испытывают вины за собственное счастье. С врагом не вспоминают детство, общих родственников, застолья, смешные истории. Врагу не хочется однажды сказать: «Прости». А Николаю хотелось. И Владимир не знал, за что именно просить прощения. За любовь к Марьяне? Нет. За то, что она полюбила его? Тем более. За то, что оказался счастлив там, где другой человек оказался несчастен? Наверное. Но разве за счастье просят прощения? Марьяна пошевелилась.

— Не спишь?

— Разбудил?

— Нет.

— Спи.

Она приподнялась.

— Опять думаешь.

— Работа такая.

— У тебя работа в военкомате.

— Это днём.

— А ночью кем работаешь?

— Дураком.

Она тихо засмеялась и снова положила голову ему на плечо.

— Тогда увольняйся.

Владимир погладил её по волосам.

— Марьян.

— Что?

— Ты жалеешь?

Она сразу поняла, о чём он.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А его?

После этого она долго не отвечала. Владимир уже решил, что вопрос был лишним.

— Жалею, — сказала Марьяна.

Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Она подняла голову.

— Только не так, как ты сейчас подумал.

— А как?

— Как человека, которому больно.

Владимир кивнул.

— Я тоже.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что ты такой.

— Какой?

— Не умеешь быть счастливым, если рядом кто-то несчастен.

Он усмехнулся.

— Отличное качество. Особенно для жизни.

— Для жизни неудобное.

— Вот именно.

— А для человека хорошее.

Он хотел ответить, но Марьяна приложила палец к его губам.

— Хватит. Спи.

Она снова легла. Через несколько минут её дыхание стало ровным. А Владимир ещё долго смотрел в потолок. Утром их разбудил стук. Не громкий, но настойчивый. Владимир открыл глаза. За окном было серо. Марьяна тоже проснулась.

— Кто там?

— Не знаю.

Стук повторился. Он быстро оделся и вышел в коридор. На крыльце стояла соседская девчонка лет двенадцати. Без шапки, в расстёгнутой куртке, будто прибежала.

— Дядь Володь...

— Что?

Она протянула сложенный вчетверо листок.

— Вам велели передать.

— Кто?

Девчонка пожала плечами.

— Мужчина.

— Какой мужчина?

— Не знаю. Возле магазина стоял.

— Тебе дал?

— Да.

Владимир взял бумагу.

— Что сказал?

— Ничего. Только чтобы вам.

Она убежала, перепрыгивая через лужи. Владимир остался на крыльце. Развернул листок. Там была всего одна строка. «Чужого счастья не бывает. За всё придётся ответить». Он перечитал. Потом ещё раз. Ни подписи, ни имени. Сзади открылась дверь.

— Кто приходил? — спросила Марьяна.

Владимир сложил листок.

— Девчонка соседская.

— Зачем?

— Ошиблись адресом.

Марьяна посмотрела на его руку.

— Покажи.

— Нечего показывать.

— Володя.

Он понял, что бессмысленно. Протянул бумагу. Она прочитала. Лицо её почти не изменилось, только губы сжались чуть сильнее.

— Ну вот, — сказала она.

— Что «ну вот»?

— Началось.

Владимир взял у неё записку.

— Кто-то решил пошутить.

— Нет.

— Почему?

— Потому что шутки смешные.

Он посмотрел на улицу. Там никого не было. Обычное утро. Из трубы соседнего дома поднимался дым. За забором лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Всё оставалось прежним. Только теперь Владимир впервые почувствовал, что происходящее уже перестало быть сплетней. Сплетня живёт без автора. Её передают изо рта в рот, меняют, украшают, забывают. Она труслива именно потому, что принадлежит всем и никому. А эти слова написал конкретный человек. Взял бумагу. Взял ручку. Написал. Сложил. Нашёл ребёнка, чтобы самому не показываться. Значит, кому-то было недостаточно говорить за спиной. Кому-то понадобилось, чтобы Владимир и Марьяна знали: за ними смотрят, их судят и уже вынесли им приговор. Владимир смял листок.

— Не надо, — сказала Марьяна.

— Чего?

— Злиться.

— Я не злюсь.

— Злишься.

— Я хочу знать, кто это.

— И что сделаешь?

Он не ответил. Марьяна забрала у него смятую бумагу, расправила на ладони и положила на тумбочку.

— Ничего не делай.

— Марьян...

— Ничего. Пока.

Последнее слово он услышал особенно ясно.

— Боишься?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Теперь — немного.

И именно это заставило его окончательно успокоиться. Не потому, что опасность исчезла. Наоборот. Просто страх Марьяны сразу превратил его собственную злость в нечто другое — холодное и собранное. Он слишком хорошо знал разницу между оскорблением и угрозой. Пока это было только слово. Но слово уже переступило порог их дома. Владимир подошёл к ней.

— Посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Что бы дальше ни было, одна ты не останешься.

— Я знаю.

— Нет. Я хочу, чтобы ты это помнила.

— Помню.

— И уходить отсюда мы не будем.

Марьяна кивнула.

— Хорошо.

— И прятаться не будем.

— Хорошо.

— И оправдываться ни перед кем тоже.

Она вдруг улыбнулась.

— Вот теперь это ты.

Он обнял её. За окном окончательно рассвело. Посёлок просыпался. Люди выходили из домов, шли на работу, открывался магазин, по дороге прошёл первый автобус. Кто-то уже знал о записке. Кто-то, возможно, ждал, какое действие она произведёт. Кто-то просто жил своей жизнью и ничего не знал. Владимир стоял посреди собственного дома и впервые ясно понял одну вещь. Он больше не собирался доказывать, что имеет право любить эту женщину. Ни Николаю. Ни родственникам. Ни сослуживцам. Ни женщинам у магазина. Ни самому себе. Любовь не становилась преступлением оттого, что пришла не вовремя. Не делалась грязной оттого, что кто-то произнёс её имя грязным ртом. И если за неё действительно предстояло отвечать, Владимир был готов. Он ещё не знал только одного. Очень скоро отвечать придётся не словами.



                Глава 2. Цена счастья.



  После записки прошло три дня, и внешне ничего больше не случилось. Никто не разбил окно, не остановил Марьяну на улице, не подкараулил Владимира возле военкомата. Посёлок жил так же, как жил всегда: утром открывался магазин, возле остановки собирались рабочие, женщины тащили сумки с продуктами, старики сидели на лавках и обсуждали погоду, которая в ту весну никак не могла определиться, будет ли наконец тепло или ещё раз ударит заморозком. Именно эта обыденность постепенно начала действовать на Владимира хуже открытой угрозы, потому что в ней невозможно было понять, где заканчивается обычная жизнь и начинается чужое внимание. Каждый взгляд теперь мог казаться слишком долгим, каждое внезапно оборвавшееся слово — сказанным о них, всякий незнакомый мужчина возле магазина — тем самым человеком, который дал девчонке сложенную вчетверо бумагу. Владимир понимал, что опаснее самой угрозы бывает не действие, а ожидание действия, когда человек начинает сам достраивать неизвестное, и чем богаче его жизненный опыт, тем страшнее становятся возможные варианты.

Марьяна держалась спокойнее, однако Владимир слишком хорошо её знал, чтобы поверить этому спокойствию. Она не спрашивала, кто мог написать записку, не возвращалась к ней за завтраком, не проверяла вечером замок, но теперь, прежде чем выйти во двор, чуть дольше обычного стояла у окна, словно сначала убеждалась, что у калитки никого нет. Несколько раз он замечал, как она, услышав шаги за оградой, замолкала на полуслове. Самое тяжёлое заключалось в том, что оба старались не дать другому понять собственный страх, и поэтому в доме возникла новая разновидность молчания — не прежняя, холодная, разделявшая их когда-то на годы, а почти нежная, заботливая и оттого ещё более тяжёлая. Каждый берег другого, скрывая то, что всё равно было видно.

В воскресенье Марьяна собралась на рынок. Владимир сидел на кухне и перебирал служебные бумаги, которые принёс домой, хотя обещал себе этого не делать. Увидев, что она надевает пальто, сразу поднялся.

— Подожди, я с тобой.

— Зачем?

— Мне тоже надо.

— Что?

Он оглядел кухню, пытаясь придумать.

— Табак.

Марьяна посмотрела на пачку, лежавшую возле его локтя.

— У тебя целая.

— Спички.

Она открыла ящик стола. Там лежало четыре коробка.

— Ещё что-нибудь?

Владимир понял, что пойман, и раздражённо захлопнул папку.

— Просто пойду с тобой.

— Не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты теперь водил меня по посёлку под конвоем.

— Марьян, перестань.

— Я серьёзно. Сегодня рынок, завтра мастерская, послезавтра магазин. Ты что, будешь каждый раз отпрашиваться со службы?

— Если понадобится.

— Не понадобится.

Она подошла, наклонилась и поцеловала его в висок.

— Я не фарфоровая.

— Я знаю.

— Тогда сиди.

— А если...

— Вот именно. Никаких «если». Через час вернусь.

Он всё-таки вышел за ней на крыльцо и смотрел, пока Марьяна не скрылась за поворотом. Это раздражало его самого. В её правоте не было сомнений: нельзя было превращать любовь в охрану, иначе та очень быстро стала бы новой формой несвободы. Но разум и чувство редко соблюдают субординацию. Разум говорил: ничего не произошло. Чувство отвечало: пока.

На рынке Марьяна почти сразу заметила, что история уже расползлась дальше, чем они предполагали. Раньше люди хотя бы делали вид, что заняты своим делом; теперь некоторые смотрели открыто. Особенно женщины. Мужчины чаще отводили глаза или здоровались с показной громкостью, как будто самим приветствием хотели подчеркнуть: они ничего против неё не имеют. Женский взгляд был другим — оценивающим, медленным, тем самым взглядом, которым общество веками измеряло поступки женщины гораздо строже, чем поступки мужчины. Любовная история, где участвовали двое, почти всегда становилась прежде всего женским преступлением.

У мясного прилавка Марьяна услышала своё имя. Не полностью. Только первую половину, оборванную шёпотом, но она остановилась. За спиной стояли две женщины. Одну она знала — Тамара Сергеевна, работавшая когда-то вместе с Николаем. Вторая была незнакомая. Марьяна могла уйти. Ещё несколько месяцев назад ушла бы. Теперь повернулась.

— Вы обо мне говорили?

Женщины растерялись лишь на мгновение. Тамара Сергеевна первой пришла в себя.

— А что, если и о тебе?

— Тогда говорите мне.

— Да мне тебе нечего говорить.

— Значит, и за спиной нечего.

Незнакомая женщина отвела глаза. Тамара, наоборот, будто ждала именно этого.

— Ты теперь смелая стала.

Марьяна чувствовала, как холодеют руки.

— Я всегда была такая.

— Раньше не замечали.

— Раньше вы тоже мало что замечали.

Тамара усмехнулась.

— Ну теперь-то весь посёлок заметил.

Люди возле соседних прилавков начали прислушиваться. Продавец перестал рубить мясо. Марьяна поняла, что нужно уходить. Любое продолжение превращало разговор в представление. Но Тамара уже сделала шаг, которого, возможно, ждала несколько дней.

— Николая хоть пожалела бы.

Эти слова остановили Марьяну сильнее прямого оскорбления. Она медленно повернулась.

— Я его жалею.

— Хорошо жалеешь.

— Не вам судить.

— А кому? Вы тут у всех на глазах жили. Сначала один брат, теперь второй. Вы думаете, люди слепые?

Никто уже не делал вид, что не слушает. Марьяна почувствовала, что земля под ногами становится какой-то ненадёжной, словно пол в больничном коридоре, где когда-то ей сказали о ребёнке. Странно, как разные виды боли могут иметь одинаковый физический вкус: сухость во рту, холод под рёбрами, шум в ушах.

— Не говорите о том, чего не знаете.

— А что тут знать? Ребёнка похоронили, семью развалили, мать в могилу свели...

Последних слов Марьяна сначала будто не услышала.

— Что?

Даже Тамара поняла, что сказала лишнее, но останавливаться было поздно.

— Я ничего. Люди говорят.

— Повторите.

— Не надо на меня так смотреть.

— Повторите про мать.

Тишина возле прилавка стала абсолютной.

Тамара отступила.

— Я сказала: люди говорят.

Марьяна смотрела на неё несколько секунд, потом поставила корзину прямо на землю и ушла.

Она шла быстро, почти не разбирая дороги. Сначала хотелось домой. Потом поняла, что домой нельзя. Владимир сразу увидит. Спросит. Узнает. А после пойдёт на рынок, найдёт эту женщину, и тогда произойдёт то, чего Марьяна боялась сильнее всего: их любовь начнёт разрушать не только прошлое, но и настоящее.

Она свернула к реке.

Весенняя вода поднялась почти до нижних кустов, течение было бурым и сильным. Марьяна села на сырую скамью и только здесь позволила себе заплакать. Не из-за Тамары. Даже не из-за слов про Николая. Она плакала потому, что одно имя оказалось сильнее всей её новой жизни.

Зинаида Павловна.

Та, которая приняла её, когда другие отвернулись. Та, чью руку она не успела удержать в последний час. Та, у чьего пустого стула стояла на коленях. И теперь какая-то женщина на рынке произнесла вслух то, чего Марьяна сама боялась с момента похорон: а вдруг мать Владимира умерла не только от болезни? Вдруг всё, что произошло с детьми, с Николаем, с Владимиром, с ней самой, действительно истощило старую женщину раньше времени? Разум отвергал это. Сердце, воспитанное годами вины, принимало немедленно. «Мать в могилу свели». Несколько слов. Иногда человеку не нужен нож. Достаточно правильно выбранной фразы. Она просидела у реки почти два часа. Домой вернулась без покупок. Владимир уже стоял у калитки. Одного взгляда хватило.

— Где была?

— На рынке.

— Два часа?

— Потом гуляла.

— Где продукты?

Марьяна посмотрела на пустые руки.

— Забыла.

Он подошёл ближе.

— Кто?

— Никто.

— Марьяна.

— Не надо.

— Кто тебя обидел?

— Никто меня не обидел.

— Ты плакала.

— Ветер.

— Мне тоже соврёшь?

Она резко подняла глаза.

— А что ты хочешь услышать? Что я подралась с бабами на рынке?

— Я хочу знать, что случилось.

— Ничего.

— Тогда почему ты дрожишь?

Только теперь Марьяна заметила собственные руки.

Владимир взял её за локоть.

— Пойдём домой.

— Не надо меня тащить.

— Я не тащу.

— Все только это и делают.

Он отпустил.

Фраза прозвучала несправедливо, и оба поняли это одновременно.

Марьяна первой закрыла лицо руками.

— Прости.

Владимир ничего не сказал.

Они вошли в дом.

Она сняла пальто, села за стол и долго смотрела перед собой. Владимир не торопил. Поставил чайник. Достал чашки. Сел напротив.

— Говори.

— Ты не пойдёшь туда?

— Куда?

— На рынок.

Он сразу понял.

— Кто?

— Обещай.

— Нет.

— Тогда ничего не скажу.

— Марьяна, я не ребёнок.

— Вот именно. Поэтому сначала обещай, что никого не тронешь.

— Трогать не буду.

— И ругаться?

— Это зависит.

Она посмотрела так, что он сдался.

— Ладно. Не буду.

— Совсем?

— Совсем.

Тогда рассказала.

Не всё сразу. Сначала про взгляды, потом про Тамару, про Николая. Когда дошла до последних слов, голос стал тише.

— Она сказала, что мы мать в могилу свели.

Владимир не шевельнулся.

Марьяна увидела, как лицо его изменилось. Не вспыхнуло, не исказилось гневом — наоборот, стало неподвижным.

— Кто сказал?

— Ты обещал.

— Имя.

— Володя.

— Имя.

Она поняла, что сейчас ложь только ухудшит.

— Тамара Сергеевна.

Владимир встал.

— Ты куда?

— Никуда.

— Ты уже идёшь.

Он подошёл к окну, вцепился пальцами в подоконник.

— Я не пойду.

— Правда?

— Потому что обещал.

Он сказал это так, словно каждое слово стоило физических усилий.

Марьяна подошла сзади.

— Она не права.

— Конечно, не права.

— Тогда почему мне больно?

Владимир повернулся.

Вот здесь и было то, чего он боялся. Не чужая ругань. Не записка. Не собственная злость. Он боялся, что однажды их слова найдут в Марьяне уже существующую рану и начнут говорить её голосом.

— Потому что они попали туда, где у тебя и без них болит.

— А если...

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю.

— А если мама действительно...

— Нет.

— Володя...

— Нет.

Он подошёл совсем близко.

— Моя мать умерла от больного сердца. Она прожила тяжёлую жизнь. Она потеряла мужа. Переживала за меня, за Колю, за тебя. Но она умерла не из-за нашей любви.

— Откуда ты можешь знать?

— Потому что был рядом.

— А я нет.

В этом и заключалась настоящая боль.

Марьяна отвернулась.

— Я не была рядом.

— Ты сама тогда была почти мёртвая.

— Но её не было рядом со мной тоже. А она всё равно обо мне спрашивала.

Владимир взял её за плечи.

— Посмотри.

Она не хотела.

— Посмотри на меня.

Марьяна подняла глаза.

— Последнее, что она сказала мне о тебе, было не проклятием.

— Я знаю.

— Нет, ты сейчас не знаешь. Поэтому слушай. Она не обвиняла тебя. Не просила меня отказаться от тебя. Она вообще никого не обвиняла. Она сказала нам жить.

Марьяна заплакала.

— А люди говорят...

— Люди много чего говорят, когда им не приходится отвечать за последствия.

— Их много.

— И что?

— А нас двое.

— Этого достаточно.

Он прижал её к себе. Марьяна уткнулась лицом в его рубашку. Сначала плакала тихо, потом сильнее. Владимир гладил её по спине и думал, что никакой противник никогда не бывает так опасен, как чужое слово, совпавшее с собственным страхом человека. С ним невозможно сражаться кулаком. Его нельзя арестовать, выгнать, заставить замолчать. Оно уже вошло внутрь и теперь должно быть вытеснено другим словом, другим прикосновением, прожитым рядом временем.

Вечером они не зажигали верхний свет. Сидели на кухне возле одной лампы. Марьяна постепенно успокоилась. Иногда поднимала глаза на Владимира, будто проверяла, действительно ли он здесь.

— Володь.

— Что?

— Если из-за меня у тебя начнутся проблемы на службе...

— Откуда это?

— Просто.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

— И я.

— Ты столько лет служил.

— И?

— У тебя репутация.

— Очень ценная вещь.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Она придвинулась ближе.

— Если кто-то напишет...

Он вспомнил записку.

— Напишет что?

— Что ты живёшь с женой брата.

— Она уже не жена брата.

— Людям всё равно.

— Командованию не люди нужны. Ему документы нужны.

Марьяна помолчала.

— А если документы ещё не закончены?

Вот теперь Владимир не ответил сразу.

Формально всё действительно оставалось сложнее, чем хотелось бы. Они столько внимания отдавали внутреннему выбору, что юридическая сторона их жизни шла медленнее. Бумаги Николая и Марьяны ещё не были окончательно оформлены. Это не мешало им жить вместе, но давало чужим людям именно ту щель, куда можно было вставить обвинение.

— Закончим, — сказал он.

— Когда?

— Как можно быстрее.

Марьяна смотрела на свои пальцы.

— А потом?

— Что потом?

— Ты говорил про свадьбу.

Владимир замер.

Раньше он произносил это между делом, как что-то само собой разумеющееся, далёкое и потому безопасное.

Теперь слово стало настоящим.

— Говорил.

— Ты всё ещё хочешь?

Он даже рассердился.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Да.

— После всего?

— Именно после всего.

Владимир взял её руку.

— Я хочу жениться на тебе не потому, что надо что-то доказать людям.

— Я знаю.

— И не потому, что так будет приличнее.

— Знаю.

— Я хотел этого ещё тогда, когда нам обоим было слишком рано даже думать об этом.

Марьяна улыбнулась сквозь остатки слёз.

— Красиво врёшь.

— Почему вру?

— Ты тогда вообще ничего не понимал.

— Возможно. Но хотел.

— А сейчас?

Он посмотрел серьёзно.

— Сейчас я хочу не свадьбу.

— А что?

— Чтобы ты была моей женой.

Она опустила голову.

Владимир почувствовал, как её пальцы сжали его руку.

— И я хочу.

Это было сказано почти беззвучно.

Он не торопился радоваться. За этим «хочу» стояло продолжение.

— Но?

Марьяна кивнула.

— Но сначала всё должно закончиться честно.

— С Николаем.

— Да.

— Мы говорили.

— Говорить мало.

— Что ты хочешь?

— Чтобы он сам не узнал от людей, что мы собираемся пожениться.

Владимир вздохнул.

— Согласен.

— И чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Согласен.

— И чтобы он не думал, что мы ждали только подписи.

— Марьян...

— Я знаю, как звучит. Но я не могу иначе.

Он долго смотрел на неё.

— Хорошо.

— Не злись.

— Я не злюсь.

— Злишься.

— На жизнь. Не на тебя.

Она положила голову ему на плечо.

— Я боюсь, что когда-нибудь ты устанешь от всего этого.

— От чего?

— От моих «сначала». Сначала Николай. Сначала совесть. Сначала бумаги. Сначала сорок других вещей.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ждал тебя половину жизни. Несколько недель меня уже не испугают.

Марьяна закрыла глаза.

— Господи, какой же ты иногда хороший.

— Иногда?

— Не зазнавайся.

Владимир поцеловал её в волосы.

Именно в этот момент зазвонил телефон.

Звонок был резким, длинным. Они оба вздрогнули.

Владимир поднял трубку.

— Давыдов слушает.

Сначала молчание.

Потом мужской голос.

— Товарищ капитан Давыдов?

— Да.

— Завтра к девяти ноль-ноль вам необходимо прибыть к начальнику районного военного комиссариата.

Владимир выпрямился.

— По какому вопросу?

— Вам объяснят на месте.

— Кто говорит?

Назвали фамилию адъютанта.

— Это приказ?

— Да.

— Понял.

Он положил трубку.

Марьяна всё поняла по лицу.

— Служба?

— Да.

— Что?

— Завтра вызывают в район.

— Зачем?

— Не сказали.

Она побледнела.

— Володя...

— Не начинай.

— Это из-за нас.

— Мы не знаем.

— Я знаю.

— Откуда?

— Чувствую.

Он хотел возразить, но не стал. Сам чувствовал то же.

Ночь снова оказалась бессонной.

Утром Владимир уехал первым автобусом. В районном военкомате его провели не в общий кабинет, а сразу к полковнику Самойлову, человеку сухому, корректному и никогда не тратившему время на разговоры без необходимости. На столе перед ним лежала тонкая папка.

Полковник не предложил сесть.

— Давыдов, на вас поступил сигнал.

— Какой?

— Письменный.

Владимир посмотрел на папку.

— Анонимный?

— Почти.

— Это как?

Самойлов снял очки.

— Подписан фамилией, но адрес отправителя не существует.

— Понятно.

— В письме содержатся сведения о вашем поведении, которое автор характеризует как несовместимое со статусом офицера.

Владимир почувствовал, как внутри становится холодно.

— Конкретно?

Полковник несколько секунд смотрел на него.

— Совместное проживание с женщиной, состоящей в браке с вашим близким родственником. Давний роман с ней. Разрушение семьи. Конфликт с родственником. Использование служебного положения для личных поездок.

Последнее заставило Владимира поднять голову.

— Использование служебного положения?

— Указаны конкретные даты вашего отсутствия.

— Когда болела мать?

— В том числе.

— У меня были разрешения.

— Я знаю.

— Тогда зачем мы говорим?

— Потому что обязаны.

Самойлов подтолкнул папку.

— Здесь ещё несколько формулировок. Я не собираюсь их повторять.

— Я хочу услышать.

— Нет.

— Они касаются Марьяны?

Полковник впервые смягчился.

— Давыдов, не надо.

— Касаются?

— Да.

Владимир сжал челюсти.

— Можно прочитать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что письмо уже зарегистрировано и будет проверено в установленном порядке.

— Тогда я имею право дать объяснение.

— Для этого вас и вызвали.

Наконец Самойлов указал на стул.

— Садитесь.

Владимир сел.

— Женщина действительно живёт с вами?

— Да.

— Официально она разведена?

Пауза оказалась слишком длинной.

— Процесс оформления завершается.

— Значит, формально нет.

— Формально — пока нет.

Полковник откинулся на спинку кресла.

— Вот этого я и боялся.

— Я не нарушал закон.

— Речь сейчас не только о законе.

— А о чём?

— О репутации офицера.

Владимир почувствовал, как начинает закипать.

— Репутация офицера определяется его службой.

— Хотелось бы.

— А чем ещё?

— Тем, что про него известно людям, которыми он командует.

— То есть теперь моя личная жизнь определяется базаром?

— Не передёргивайте.

— Я не передёргиваю.

Самойлов посмотрел жёстко.

— Давыдов, я вас не обвиняю. Но если ваша личная история становится общественным скандалом и начинает влиять на авторитет службы, она перестаёт быть только личной.

Владимир молчал.

В этом была логика, которую он ненавидел именно потому, что понимал.

— Что от меня требуется?

— Письменное объяснение. До выяснения обстоятельств я рекомендую не предпринимать никаких действий, которые могут усилить ситуацию.

— Каких именно действий?

— Публичных.

— Например?

Самойлов не ответил сразу.

— Например, регистрации нового брака до завершения предыдущего.

Владимир едва заметно усмехнулся.

— Это и без рекомендации невозможно.

— Тем лучше.

— Ещё что?

— Пока всё.

Владимир поднялся.

— Можно вопрос?

— Да.

— Вы сами верите тому, что написано?

Самойлов посмотрел прямо.

— Моя вера здесь не имеет значения.

— Для меня имеет.

Полковник помолчал.

— Нет. Но я достаточно долго служу, чтобы знать: человеку иногда губит карьеру не правда, а количество людей, готовых повторять ложь.

По дороге домой эта фраза не выходила у Владимира из головы.

Марьяна ждала на остановке.

Он удивился.

— Откуда знала, каким автобусом?

— Не знала. Уже второй встречаю.

Они пошли домой.

— Ну?

— Жалоба.

Она остановилась.

— На тебя?

— На нас.

— Я же говорила.

— Не радуйся.

— Я не радуюсь.

— Тогда идём.

Дома Владимир рассказал почти всё, умолчав только о наиболее грязных формулировках, которых сам не слышал. Марьяна слушала молча. Чем дальше он говорил, тем бледнее становилось лицо.

— Значит, я всё-таки погублю тебе службу.

— Не говори глупостей.

— Это не глупость.

— Пока ничего не произошло.

— Уже произошло. Тебя вызвали.

— Вызвали и отпустили.

— Пока.

Он раздражённо встал.

— Хватит этого «пока»!

Марьяна вздрогнула.

Владимир сразу пожалел.

— Прости.

Она тоже поднялась.

— Нет. Ты прав.

— Я не прав.

— Прав.

И вдруг сказала то, чего он боялся с самого начала:

— Мне нужно уйти.

Владимир не сразу поверил, что услышал.

— Куда?

— Не знаю.

— Что значит «уйти»?

— Пожить отдельно. Пока всё не утихнет.

— Нет.

— Володя, послушай.

— Нет.

— Ты можешь потерять службу.

— Нет.

— Перестань повторять одно слово!

— А ты перестань каждый раз спасать всех своим исчезновением!

Марьяна замолчала. Удар попал точно.

— Это нечестно.

— Знаю. Но правда.

— Я хочу тебя защитить.

— От чего? От тебя?

— От последствий.

— Марьяна, ты опять решаешь за меня.

— А ты за меня не решаешь?

— Я выбираю быть с тобой.

— И можешь за это заплатить.

Владимир подошёл ближе.

— Я уже заплатил.

Она посмотрела.

— Чем?

— Годами.

Голос его стал тихим.

— Не службой. Не званием. Не квартирой. Половиной жизни. И если ты сейчас уйдёшь потому, что какая-то мразь написала бумагу, тогда всё, что мы пережили, действительно было зря.

Марьяна заплакала.

— Я не хочу снова причинить тебе боль.

— Тогда останься.

— А если тебя выгонят?

— Останься.

— Если разжалуют?

— Останься.

— Если все отвернутся?

Он взял её лицо в ладони.

— Останься.

Она закрыла глаза.

— Господи...

— Не уходи.

— Я боюсь.

— Я тоже.

— Тогда почему ты такой спокойный?

— Потому что если мы оба начнём бегать, нас действительно победят.

Марьяна открыла глаза.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— Нет. Ты не понимаешь. Я люблю тебя так, что мне иногда страшно от собственной любви. Мне легче исчезнуть самой, чем увидеть, как из-за меня у тебя отнимают жизнь.

Владимир прижал её к себе.

— А моя жизнь где, по-твоему?

Она не ответила.

— Здесь, — сказал он. — Ты и есть её часть. Не вся. Но та часть, без которой всё остальное уже однажды оказалось пустым.

Марьяна плакала у него на груди. Он позволил ей выплакаться. Потом посадил за стол, налил воды.

— Завтра мы едем к Николаю.

Она подняла заплаканные глаза.

— Зачем?

— Заканчивать то, что должно быть закончено.

— Ты уверен?

— Нет. Но откладывать больше нельзя.

— А если он...

— Что?

— Не отпустит.

Владимир долго смотрел на неё.

— Тогда будем думать.

— Ты не злишься?

— На него?

— Да.

— Нет.

Это была правда. Теперь, когда чужие люди начали превращать Николая в орудие против их любви, Владимир неожиданно почувствовал к брату не раздражение, а почти болезненную жалость. Николай ничего из этого не просил. Его имя таскали по посёлку, его несчастье использовали как доказательство чужой нравственности, его брак обсуждали люди, которые никогда не сидели с ним ночью после смерти сына.

— Нам надо поговорить втроём, — сказал Владимир. — Без рынка. Без анонимок. Без всех.

Марьяна кивнула. На следующий день они выехали рано утром. Дорога была длинная, разбитая после весны. В машине почти не разговаривали. Марьяна всё время смотрела в окно. Владимир несколько раз хотел взять её за руку, но не делал этого. Каждый должен был доехать до этого разговора самостоятельно. Дом Николая появился за поворотом неожиданно. У калитки стояла знакомая машина. Владимир остановился.

— Он дома.

Марьяна не открывала дверь.

— Я не могу.

— Можешь.

— Ноги не идут.

— Посидим.

Они сидели несколько минут. Потом дверь дома открылась. На крыльцо вышел Николай. Он выглядел хуже, чем Владимир ожидал. Сильно похудел, лицо стало землистым, плечи опустились. Увидев машину, Николай сначала замер, потом медленно спустился с крыльца. Марьяна тихо сказала:

— Володя...

— Что?

— Посмотри на него.

Владимир уже смотрел. Николай дошёл до калитки и вдруг остановился, схватившись рукой за столб. Несколько секунд стоял так, тяжело дыша. Владимир мгновенно вышел из машины.

— Коля!

Николай поднял руку.

— Не надо.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Я вижу.

— Старость.

— Тебе ещё рано.

Николай усмехнулся.

— Некоторым раньше приходит.

Марьяна подошла. Когда Николай увидел её совсем близко, выражение его лица изменилось. Там было всё сразу: любовь, боль, память, обида, нежность и та усталость, которая остаётся после слишком долгой борьбы.

— Приехали всё-таки, — сказал он.

Марьяна кивнула.

— Приехали.

— Ну заходите.

Он повернулся к дому. Сделал несколько шагов. Снова остановился. Теперь Владимир уже не спрашивал. Просто взял его под локоть. Николай хотел оттолкнуть, но не смог.

— Сердце? — тихо спросил Владимир.

— Отстань.

— Давно?

— Володя.

— Давно?

Николай посмотрел на него.

— Несколько месяцев.

Марьяна побледнела.

— Ты был у врача?

— Был.

— И?

— Живой же.

Он попытался улыбнуться. Никому не стало легче. Они вошли в дом втроём. И никто из них ещё не понимал, что приехали говорить о разводе, свадьбе и праве на счастье, а судьба уже приготовила совсем другой разговор — тот, после которого цена их будущего счастья станет ещё страшнее.



                Глава 3. Брат.



  Дом Николая почти не изменился с тех времён, когда Марьяна жила здесь постоянно, и именно это оказалось самым тяжёлым: вещи, в отличие от людей, не умели переживать расставания, не принимали решений, не объяснялись, не просили прощения и потому продолжали стоять на своих местах с равнодушной верностью прошлому, будто ничего не произошло. В прихожей висело старое зеркало с потемневшими краями, на вешалке — Николина куртка, которую Марьяна сама покупала ему несколько лет назад, возле двери стояла скамейка с вытертым углом, а на стене всё ещё висел календарь, открытый на том месяце, когда умер их сын. Никто не перевернул страницу.

Владимир заметил это сразу.

Марьяна — тоже.

Николай прошёл мимо календаря, словно его не существовало.

— Раздевайтесь.

Голос звучал спокойно, но дыхание ещё не восстановилось после нескольких шагов от калитки.

Владимир снял пальто и внимательно посмотрел на брата.

— Тебе действительно плохо.

— Я уже ответил.

— Ты ответил ерунду.

— А ты всё такой же.

— Какой?

— Приезжаешь в чужой дом и сразу командуешь.

Владимир хотел сказать, что этот дом когда-то был и ему родным, но промолчал. Сегодня любое случайное слово могло открыть совсем не ту дверь.

Марьяна сняла пальто последней. Руки у неё дрожали.

Николай заметил.

— Не бойся.

Она подняла глаза.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Немного.

Он неожиданно улыбнулся.

— Вот теперь узнаю.

Марьяна тоже попыталась улыбнуться, но не получилось.

Они прошли на кухню.

Здесь изменений было больше. Исчезли цветы с подоконника, которые Марьяна когда-то разводила, не было занавесок с мелким рисунком, вместо них висели какие-то серые, явно купленные без всякого желания выбирать. На столе стояла чашка с засохшим чайным следом, возле плиты лежала открытая пачка таблеток.

Владимир подошёл.

Николай сразу накрыл её ладонью.

— Не надо.

— Что это?

— Таблетки.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— От чего?

— От головы.

— Коля.

— От сердца.

Марьяна села.

— Что именно с сердцем?

Николай посмотрел на неё и впервые за всё время отвёл глаза.

— Ничего особенного.

— Не ври мне.

— А тебе теперь какое дело?

Фраза вырвалась раньше, чем он успел остановиться.

Тишина возникла мгновенно.

Марьяна побледнела.

Владимир шагнул вперёд, но она подняла руку.

— Не надо.

Николай смотрел в стол.

— Извини.

— Ничего.

— Нет. Не ничего.

Он сел напротив неё.

— Я не хотел.

— Хотел. Просто потом пожалел.

Николай усмехнулся.

— Ты меня всё ещё хорошо знаешь.

— Я прожила с тобой много лет.

— Вот именно.

Владимир понял, что сейчас он здесь лишний, хотя разговор, ради которого они приехали, касался и его. Между Николаем и Марьяной существовала территория, куда он не имел права входить даже как любимый мужчина, потому что любовь не отменяет чужого прошлого и не делает человека владельцем всей жизни другого. Там были годы брака, рождение ребёнка, его смерть, семейные вечера, ссоры, болезни, постель, совместные планы, обиды, привычки, то огромное количество мелочей, из которых на самом деле и состоит брак гораздо больше, чем из венчальных фотографий и подписей в документах.

— Я выйду, — сказал Владимир.

Николай поднял голову.

— Куда?

— Покурю.

— Здесь можно.

— Я на улице.

Марьяна посмотрела на него с благодарностью.

Владимир вышел.

На крыльце закурил и только тогда понял, насколько тяжело ему далось собственное решение оставить их вдвоём. Ревность была чувством примитивным и потому особенно живучим. Можно было тысячу раз убедить себя, что Николай — прошлое, что Марьяна сделала выбор, что она приехала сюда именно для того, чтобы поставить точку, но внутри всё равно сидел тот молодой Владимир, который когда-то смотрел на жену брата и не имел права даже задержать на ней взгляд.

Он курил медленно.

За стеной голосов не было слышно.

В доме Николай налил Марьяне чай.

Она не притронулась.

— Ты сильно похудел.

— Ты тоже.

— Я спрашиваю о тебе.

— А я о тебе.

— Коля, что сказал врач?

Он долго размешивал сахар, хотя давно уже положил ложку.

— Что сердце изношено.

— Это не диагноз.

— Мне хватает.

— Мне нет.

Николай посмотрел на неё.

— Почему?

Вопрос был задан без издёвки.

Именно поэтому Марьяне стало трудно ответить.

— Потому что ты мне не чужой.

— Удобная формулировка.

— Другой нет.

— Есть. Муж.

— Коля...

— Формально я ещё твой муж.

— Именно об этом мы приехали поговорить.

— Я понял.

Он отодвинул чашку.

— Володя знает?

— Что?

— Что ты меня жалеешь.

Марьяна вздрогнула.

— Я не жалею тебя.

— Врёшь второй раз.

— Я переживаю.

— Это называется жалостью.

— Нет. Жалость — когда смотришь сверху.

— А ты откуда смотришь?

Она молчала.

Николай усмехнулся, но в глазах не было злости.

— Не бойся. Я не собираюсь устраивать сцен.

— Я и не боюсь сцены.

— Тогда чего?

Марьяна наконец взяла чашку, но руки дрожали так сильно, что чай выплеснулся на блюдце.

— Тебя.

Николай нахмурился.

— Меня?

— Того, что с тобой будет после нашего разговора.

— Ничего не будет.

— Ты болен.

— Я был болен и вчера.

— Почему не сказал?

— Кому?

— Мне.

Он посмотрел на неё почти с удивлением.

— Марьяна, ты ушла от меня.

— Это не значит, что я хочу твоей смерти.

Николай резко отвернулся.

Она сама испугалась сказанного.

— Прости.

— Не надо.

— Я не так хотела...

— А как ещё? Всё правильно.

Он поднялся и подошёл к окну.

— Я не умираю сегодня. Если тебя это успокоит.

— А завтра?

— Не знаю.

— Что сказал врач?

— Что надо лечиться.

— И ты лечишься?

Николай промолчал.

— Коля.

— Иногда.

— Что значит «иногда»?

Он повернулся.

— А зачем?

Марьяна не сразу поняла.

— Что зачем?

— Лечиться.

Вот теперь ей стало страшно.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это страшные слова.

— А смерть нашего сына была не страшной?

Она закрыла глаза.

— Не надо.

— Ты сама спросила.

— Не надо им прикрываться.

Николай посмотрел жёстко.

— Кем?

— Им.

— Это мой сын.

— И мой.

— Ты быстрее научилась жить дальше.

Марьяна вскочила.

— Ты не имеешь права!

Николай отшатнулся, будто она ударила.

— Не имеешь права говорить мне такое! Ты видел, как я жила после него? Ты видел, что со мной было? Ты забыл, как я ночью сидела на полу в его комнате, потому что не могла лечь в кровать? Как я месяцами просыпалась от того, что слышала его шаги? Как я боялась проходить мимо школы, потому что там были мальчишки его возраста? Ты думаешь, если я однажды снова улыбнулась, значит, я его предала?

Николай молчал.

— Ты думаешь, если я полюбила, значит, забыла собственного ребёнка?

— Я этого не сказал.

— Ты сказал именно это.

— Я сказал, что ты смогла жить дальше.

— А что я должна была сделать? Лечь рядом с ним?

— Не говори так.

— Почему? Ты же именно этого хочешь от себя.

Николай побледнел.

Марьяна остановилась.

Она увидела его лицо и поняла, что попала в самое страшное место.

— Коля...

Он медленно сел.

— Позови Володю.

— Тебе плохо?

— Позови.

Она выбежала на крыльцо.

Владимир по её лицу всё понял.

— Что?

— Сердце.

Он бросил сигарету и вошёл.

Николай сидел, наклонившись вперёд, одной рукой держась за край стола, другой — за грудь.

— Таблетки где?

Николай показал глазами.

Владимир взял упаковку, прочитал название.

— Сколько?

— Одну.

— Под язык?

Кивок.

Марьяна принесла воду.

— Не надо воды, — сказал Владимир. — Под язык.

Николай положил таблетку.

Несколько минут никто не разговаривал.

Владимир стоял рядом и смотрел на часы.

— Если не отпустит, вызываем скорую.

— Не надо.

— Это не обсуждается.

— Отпустит.

— Откуда знаешь?

— Уже было.

Владимир посмотрел на него.

— Часто?

Николай не ответил.

— Коля, часто?

— Последнее время.

— И ты один?

— А кто должен быть?

Владимир отвернулся.

Этот вопрос оказался страшнее жалобы, анонимки и всех разговоров в посёлке.

Кто должен быть?

Мать умерла. Жена ушла. Сын похоронен. Брат живёт с его женой.

Формально в этом перечислении не было ни одного преступления, но если сложить всё вместе, получалась человеческая пустыня.

Через несколько минут Николаю стало легче. Он выпрямился, дыхание восстановилось.

— Видите? Живой.

Владимир сел напротив.

— Теперь говори.

— Что?

— Всё.

— Мы вроде о разводе собирались.

— Развод подождёт десять минут. Что с сердцем?

— Стенокардия. Аритмия. Давление скачет. Ещё что-то врач говорил.

— Обследование делал?

— Делал.

— Бумаги где?

— В комнате.

— Принеси.

— Ты кто мне, доктор?

— Брат.

Николай посмотрел на него.

Одно слово изменило всё.

Он поднялся и вышел.

Марьяна тихо сказала:

— Мы не можем сейчас говорить о разводе.

— Можем.

— Володя.

— Если не сегодня, то когда?

— Он болен.

— Поэтому мы должны опять жить во лжи?

— Я не знаю.

— А я знаю. Жалость не может быть браком.

Марьяна закрыла лицо ладонями.

— Мне кажется, я чудовище.

Владимир подошёл.

— Почему?

— Потому что сейчас я думаю о том, что хочу быть с тобой, а за стеной мой муж ищет бумаги о больном сердце.

— Ты не чудовище.

— Не утешай.

— Я не утешаю. Я говорю факт.

— Какой факт?

— Ты не желала ему болезни.

— Но я ушла.

— Да.

— И он остался один.

— Да.

— Значит, есть моя вина.

Владимир помолчал.

— Есть ответственность. Но не вся вина.

Марьяна посмотрела.

— Какая разница?

— Огромная. Ответственность взрослый человек признаёт. Виной себя уничтожает.

Николай вернулся с папкой.

— Вот.

Владимир пролистал заключения. В медицинских терминах разбирался не настолько, чтобы делать выводы, но понял главное: проблема была серьёзнее, чем Николай показывал.

— Тебе рекомендовали стационар.

— Рекомендовали.

— Почему отказался?

— Не хотел.

— Это аргумент?

— Для меня да.

— А повторное обследование?

— Не ходил.

— Почему?

Николай посмотрел устало.

— Володя, ты приехал меня разводить или спасать?

— Одно другому не мешает.

Николай вдруг засмеялся.

Смех получился коротким, сухим.

— Вот за это я тебя всю жизнь ненавидел.

Марьяна замерла.

Владимир спокойно спросил:

— За что?

— За то, что ты всегда приходишь и сразу знаешь, как правильно.

— Неправда.

— Правда. Ты всегда был сильнее. Даже когда был младше.

— Я не младше.

— Неважно. Ты понимаешь, о чём я.

Владимир понимал.

Николай продолжил:

— У тебя всегда была эта проклятая способность идти вперёд. Училище — пошёл. Служба — пошёл. Трудности — стиснул зубы. Мать заболела — приехал и всё решаешь. А я всю жизнь думал, сомневался, откладывал, терпел, надеялся, что само как-нибудь устроится.

Он посмотрел на Марьяну.

— Даже с ней.

Марьяна опустила глаза.

— Я знал.

Владимир напрягся.

— Что?

— Что она тебя любит.

Тишина стала почти физической.

Марьяна подняла голову.

— Когда?

— Давно.

— Насколько давно?

Николай усмехнулся.

— Какая теперь разница?

— Для меня есть.

— Почти с самого начала.

Марьяна побелела.

— Ты знал?

— Не сразу. Потом понял.

— И молчал?

— А что я должен был сделать? Привести тебя к нему за руку?

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

Владимир смотрел на брата и чувствовал, как привычная версия прошлого начинает рассыпаться. Все эти годы он думал, что Николай не замечал, не понимал, жил внутри своего брака, считая его обычным. Оказывалось, он тоже находился в той же комнате, только молчал.

— Ты знал и женился? — спросил Владимир.

Николай посмотрел на него.

— Да.

— Зачем?

— Потому что любил её.

— А её спросить?

— Она согласилась.

Марьяна вздрогнула.

— Да. Согласилась.

Николай кивнул.

— Вот видишь.

— Я была молодой дурой.

— А я молодым дураком. Очень удобно теперь всё объяснить возрастом.

Владимир вмешался:

— Коля, не надо.

— Что не надо? Мы же приехали за правдой. Давайте правду.

Он встал.

Теперь голос его звучал крепче, словно болезненный приступ неожиданно освободил то, что он годами держал внутри.

— Я знал, что между вами что-то есть. Не постель. Не роман. Я не идиот. Но когда она слышала твоё имя, у неё менялось лицо. Когда ты приезжал, она начинала следить за собой больше обычного. Когда уходил — несколько дней становилась тихой. Думаете, муж этого не видит?

Марьяна плакала молча.

— Почему ты никогда не сказал?

— Потому что боялся.

Она посмотрела на него.

— Чего?

— Что ты скажешь правду.

Эта фраза прозвучала почти спокойно.

— Я предпочитал жить с женщиной, которая не любит меня так, как мне хотелось, чем однажды спросить её об этом и потерять совсем.

Марьяна закрыла рот рукой.

Николай смотрел в окно.

— Потом родился сын. И всё стало иначе. Я решил, что вот теперь у нас настоящая семья. Неважно, кого ты любила раньше. Есть ребёнок, дом, мы. Я даже почти перестал ревновать к нему.

Он кивнул в сторону Владимира.

— А потом сын умер.

Николай замолчал.

Никто не торопил.

— После этого исчезло всё, что держало нас вместе. Остались только ты, я и пустая комната. И тогда я понял, что тебя рядом со мной уже нет.

Марьяна прошептала:

— Я была.

— Телом.

Она закрыла глаза.

— Иногда даже не телом. Ты лежала рядом, а я чувствовал, что между нами километры.

Владимир отвернулся. Слушать это было тяжело, но уйти теперь означало бы трусость.

— А потом появился он, — продолжил Николай. — И я сразу понял, чем всё закончится.

— Почему ничего не сделал? — спросил Владимир.

— А что?

— Поговорил со мной.

— И что бы ты сделал?

Владимир не ответил.

— Отказался бы от неё?

Молчание.

— Вот видишь.

— Возможно.

— Не ври хотя бы сейчас.

Владимир посмотрел прямо.

— Нет. Не отказался бы.

— Я знаю.

Николай сел.

— Поэтому и не говорил.

Марьяна тихо спросила:

— Ты ненавидишь меня?

Он долго смотрел на неё.

— Иногда.

Она вздрогнула.

— Иногда так, что самому страшно. А потом вспоминаю тебя девчонкой. Вспоминаю, как ты впервые вошла в этот дом. Как боялась моей матери. Как родила сына. Как сидела возле него, когда он болел. Как спала в кресле в больнице. И понимаю, что ненавидеть тебя не умею.

Марьяна плакала.

— Прости меня.

Николай поморщился.

— Не проси.

— Почему?

— Потому что я тогда должен буду сказать, что простил. А я ещё не простил.

Она кивнула. Это было честно.

— Хорошо.

— Но и держать тебя не буду.

Марьяна перестала плакать. Владимир поднял глаза. Николай смотрел на стол.

— Я подпишу всё.

Марьяна будто не поняла.

— Что?

— Развод. Бумаги. Что там нужно.

— Коля...

— Не надо благодарить.

— Я не собиралась.

Он улыбнулся.

— И правильно.

— Ты уверен?

— Нет.

Марьяна замерла.

— Но подпишу.

— Почему?

Николай посмотрел на неё.

— Потому что удерживать женщину, которая любит другого, — это не семья. Это тюрьма. Я слишком долго называл её семьёй.

Марьяна закрыла глаза. Владимир чувствовал, что должен что-то сказать брату, но любое слово казалось недостаточным. Наконец произнёс:

— Спасибо.

Николай резко повернулся.

— Тебе я ничего не отдаю.

Владимир выдержал взгляд.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Она не вещь. Я не передаю её тебе по акту.

— Я не это имел в виду.

— Тогда не благодари.

— Хорошо.

Николай подошёл к нему. Они стояли друг напротив друга. Впервые за много лет между ними не было женщины как причины разговора. Были только два брата, каждому из которых досталась своя часть одной общей трагедии.

— Ты её любишь? — спросил Николай.

— Да.

— Не как раньше. Сейчас.

— Сейчас сильнее.

— Это плохой ответ.

— Другого нет.

Николай усмехнулся.

— Береги её.

Владимир почувствовал раздражение.

— Не говори так, будто умираешь.

Николай посмотрел спокойно.

— А все умирают.

— Коля.

— Ладно.

— И лечиться будешь.

— Опять началось.

— Будешь.

— Посмотрим.

— Нет. Завтра поедем.

— Куда?

— В больницу.

— Я не просил.

— Мне плевать.

Николай засмеялся.

— Вот теперь точно брат.

Марьяна смотрела на них и вдруг впервые за многие месяцы увидела не соперников и не двух мужчин, между которыми оказалась её жизнь, а двух сыновей одной матери. Сходство между ними было не внешним. Оно проявлялось в повороте головы, в манере прятать страх за раздражением, в одинаковой неспособности признаться, что другой дорог.

— Володя прав, — сказала она.

Николай вздохнул.

— Ещё не развелись, а вы уже вдвоём на меня напали.

— Мы не напали.

— Конечно.

— Ты поедешь к врачу.

— Посмотрим.

— Коля.

Он посмотрел на неё и неожиданно смягчился.

— Хорошо.

Марьяна впервые улыбнулась по-настоящему.

— Обещаешь?

— Нет. Сказал «хорошо».

— Я тебя знаю.

— Уже говорила.

Несколько минут они сидели молча.

Потом Николай спросил:

— Есть будете?

Вопрос был настолько обыкновенным, что все трое растерялись.

— А что есть? — спросил Владимир.

— Картошка.

— И?

— Картошка.

— Богато живёшь.

— Не нравится — ресторан напротив.

— Где?

— Вот и я о том.

Марьяна вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом не смогла остановиться. Николай посмотрел на неё. Владимир тоже улыбнулся. И на несколько секунд произошло невозможное: кухня снова стала прежней, молодой, ещё не знавшей смерти ребёнка, предательства надежд, похорон матери, многолетней любви, которую приходилось скрывать. Будто трое людей случайно вернулись в то время, когда всё ещё можно было исправить заранее. Марьяна поднялась.

— Где картошка?

— Там же, где всегда.

Она открыла нижний шкаф. Картошка действительно лежала там.

— Ножи?

— Там же.

Марьяна открыла ящик.

— Господи, Коля, ты за столько лет ничего не переставил.

— Зачем?

— Хотя бы чтобы почувствовать, что живёшь.

Он не ответил. Она посмотрела на него и поняла, что сказала слишком точно. Владимир тоже понял. Николай жил здесь не после трагедии. Он продолжал жить внутри неё. Пока Марьяна чистила картошку, Владимир вышел с братом во двор. Солнце уже поднялось, земля прогрелась, возле забора пробивалась первая трава. Николай сел на скамейку. Владимир закурил.

— Дай.

Он протянул пачку.

Николай взял сигарету.

— С сердцем нельзя.

— Тогда забери.

— Курить нельзя, но жить можно.

— Очень смешно.

Закурили.

Некоторое время молчали.

Потом Николай спросил:

— Это правда, что на тебя написали?

Владимир повернулся.

— Откуда знаешь?

— Посёлок.

— Быстро.

— Здесь смерть медленнее слухов ходит.

— Кто написал?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Нет.

Владимир внимательно посмотрел.

— Коля, если знаешь...

— Не знаю. Но догадываюсь, откуда ноги растут.

— Откуда?

Николай затянулся.

— Ты думаешь, все так переживают за мою честь?

— Не думаю.

— Правильно. Большинству плевать, с кем живёт Марьяна. Им интересно поговорить неделю, потом найдут другую историю.

— Тогда кто?

Николай бросил взгляд на окно кухни.

— Есть человек, которому выгодно, чтобы вы разошлись.

Владимир напрягся.

— Кто?

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что сначала хочу убедиться.

— В чём?

Николай затушил сигарету.

— Что я не ошибся.

— Коля.

— Не дави.

— Это касается Марьяны?

— Да.

Владимир мгновенно изменился.

— Тогда говори сейчас.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сначала бьёшь, потом спрашиваешь.

— Я давно так не делаю.

— Врёшь хуже Марьяны.

Владимир сжал кулак.

— Имя.

— Успокойся.

— Имя.

Николай посмотрел на брата.

— Если я прав, ты узнаешь первым.

— Когда?

— Скоро.

— Что значит «скоро»?

— Мне надо поговорить с одним человеком.

— С кем?

— Не твоё дело.

— Если это касается её — моё.

Николай покачал головой.

— Вот поэтому и не скажу.

Из дома донёсся голос Марьяны:

— Мужчины, если вы там решили всю жизнь прокурить, картошка сама себя не съест!

Николай улыбнулся.

— Слышишь?

— Что?

— Давно она так не кричала.

Владимир посмотрел на окно.

— Да.

— Счастливая?

Вопрос застал его врасплох.

— Думаю, да.

— Не думай. Сделай.

Владимир хотел ответить, но Николай уже поднялся. За обедом говорили о простых вещах. О дороге, службе, весне, ценах, соседях. Николай даже рассказал историю про пьяного мужика, который зимой перепутал дома и полчаса пытался открыть чужую дверь собственным ключом. Марьяна смеялась. Владимир смотрел на неё и понимал, насколько давно не видел её такой рядом с Николаем — свободной от необходимости выбирать каждое слово. После еды Марьяна начала мыть посуду. Николай подошёл.

— Оставь.

— Сядь.

— Это мой дом.

— Поэтому и сядь.

Он послушался.

Владимир наблюдал и чувствовал странное, сложное чувство, в котором ревность смешивалась с благодарностью. Марьяна заботилась о Николае не как женщина, собирающаяся вернуться, а как человек, который не может одним решением вычеркнуть годы близости. И Владимир впервые понял, что если он действительно хочет прожить с ней остаток жизни, ему придётся принять и эту её часть — не терпеть, не прощать, а именно принять. Любовь взрослого человека приходит не к чистому листу. Она приходит к уже написанной книге, где многие страницы принадлежат другим людям.

Когда собрались уезжать, Николай достал из шкафа папку.

— Возьми.

Марьяна не поняла.

— Что это?

— Документы.

— Какие?

— Наши. Свидетельство, справки. Всё, что понадобится.

Она взяла папку обеими руками.

— Коля...

— Не надо.

— Я должна сказать.

— Не должна.

— Спасибо.

Он поморщился, но на этот раз не запретил. Марьяна подошла и обняла его. Николай замер. Руки остались вдоль тела. Она держала его несколько секунд. Потом хотела отойти. И только тогда Николай обнял её в ответ. Владимир отвернулся. Он не хотел видеть этот момент не из ревности, а потому, что понял его слишком хорошо. Это было прощание с браком. Не с человеком. Когда Марьяна отступила, Николай быстро провёл ладонью по лицу.

— Всё. Езжайте.

— Завтра больница, — напомнил Владимир.

— Я помню.

— Заеду утром.

— Сам доеду.

— Заеду.

— Упрямый.

— Семейное.

Николай посмотрел на него.

— Да. Семейное.

Они вышли.

Марьяна уже села в машину, когда Николай окликнул:

— Володя.

Владимир вернулся к калитке.

— Что?

Николай говорил тихо, чтобы Марьяна не слышала.

— Сегодня ночью будь дома.

— Почему?

— Просто будь.

— Коля, что происходит?

— Я сказал.

— А ты?

— Мне надо кое-куда съездить.

— Куда?

— Потом.

— Один?

— Один.

— С твоим сердцем?

— Не начинай.

Владимир схватил его за плечо.

— Если ты знаешь, кто написал жалобу, скажи.

Николай посмотрел на руку брата, потом ему в глаза.

— Жалоба — это мелочь.

— А что не мелочь?

Николай помолчал.

— Записка была?

У Владимира внутри всё оборвалось.

— Откуда ты знаешь?

Николай уже не улыбался.

— Значит, была.

— Коля.

— Что там написали?

— Откуда ты знаешь про записку?

— Что написали?

Владимир приблизился.

— «Не твоё. Верни, пока не поздно».

Николай закрыл глаза. Всего на секунду. Но Владимиру этого хватило.

— Ты знаешь, кто это.

— Возможно.

— Кто?

— Не сейчас.

— Да что за чёрт, Коля!

Николай неожиданно схватил его за рукав.

— Не говори Марьяне.

— Почему?

— Потому что она испугается.

— А я, по-твоему, не должен?

— Ты должен быть рядом с ней.

— От кого?

Николай посмотрел в сторону машины. Марьяна сидела внутри и перебирала документы, ничего не слыша.

— Сегодня ночью закрой дверь. И не выпускай её одну.

— Коля, ты сейчас всё расскажешь.

— Нет.

— Тогда я еду с тобой.

— Нет.

— С твоим сердцем ты никуда один не поедешь.

Николай усмехнулся.

— Поздно ты решил стать хорошим братом.

Владимир отшатнулся. Николай сразу пожалел о сказанном.

— Прости.

— Куда ты едешь?

— Домой.

— Ты уже дома.

— Значит, никуда.

— Не ври.

Николай открыл калитку.

— Езжай.

— Коля.

— Володя, хоть один раз просто сделай, что я прошу.

Они смотрели друг на друга. Потом Николай добавил:

— И если я вечером позвоню — возьми трубку сразу.

Владимир почувствовал холод.

— Что ты задумал?

— Ничего.

— Коля...

— Езжай.

Марьяна опустила стекло.

— Вы там ещё долго?

Николай повернулся и улыбнулся ей так спокойно, будто минуту назад не было никакого разговора.

— Забирай своего командира. Он уже мне надоел.

— Это быстро, — ответила Марьяна.

— Мне хватило одного дня.

Она улыбнулась. Владимир сел за руль. Машина тронулась. В зеркало он видел Николая возле калитки. Тот не уходил. Стоял и смотрел им вслед, пока дом не скрылся за поворотом. Марьяна прижимала папку к груди.

— Мне легче.

Владимир молчал.

— Володь?

— Что?

— Ты слышал?

— Да.

— Мне впервые за столько времени легче.

Он посмотрел на неё. Она улыбалась. И он не смог сказать. Не смог разрушить эти несколько часов покоя словами Николая, его знанием о записке, странным предупреждением и тем выражением лица, которое Владимир видел у брата всего однажды — много лет назад, перед тем как Николай пошёл сообщать матери о смерти внука.

— Всё хорошо? — спросила Марьяна.

Владимир положил ладонь поверх её руки.

— Да.

Это была первая ложь, которую он сказал ей после их возвращения друг к другу. И всю дорогу домой она лежала между ними невидимая, пока Марьяна говорила о документах, о том, что завтра надо позвонить и узнать порядок оформления развода, о том, что Николая действительно необходимо заставить лечиться, о том, что после больницы можно привезти ему продуктов, потому что человек живёт на одной картошке, а Владимир отвечал коротко и почти не слышал собственных ответов. Вечером он дважды проверил замок. Марьяна заметила.

— Ты чего?

— Привычка.

— У тебя никогда такой привычки не было.

— Теперь будет.

Она посмотрела внимательно.

— Николай что-то сказал?

Владимир слишком быстро ответил:

— Нет.

Марьяна ничего не сказала. Только продолжала смотреть. Потом подошла и обняла его.

— Не ври мне, пожалуйста.

Он почувствовал, как всё внутри сжалось.

— Я не хочу тебя пугать.

— Значит, есть чем.

Владимир понял, что дальше молчать нельзя. Но в этот момент зазвонил телефон. Они оба повернулись. Владимир посмотрел на часы. Двадцать три семнадцать. Телефон продолжал звонить. Он подошёл и снял трубку.

— Да.

В трубке было слышно тяжёлое дыхание.

— Володя...

Голос Николая. Владимир выпрямился.

— Коля? Где ты?

— Слушай меня.

— Что случилось?

— Не перебивай.

— Где ты?

— Я узнал.

Владимир почувствовал, как Марьяна подошла сзади.

— Что узнал?

На другом конце что-то грохнуло. Николай тяжело вдохнул.

— Это не из-за развода.

— Коля, где ты?!

— Он не тебя хочет убрать.

Связь зашуршала.

— Кто?!

— Володя... он...

Тишина.

— Коля!

Никакого ответа.

— Коля!

В трубке раздался короткий щелчок. Связь оборвалась. Владимир несколько секунд стоял неподвижно. Марьяна смотрела на него.

— Что?

Он медленно положил трубку.

— Одевайся.

— Что произошло?

— Быстро.

— Володя!

Он уже доставал пальто.

— С Николаем что-то случилось.

И в ту секунду оба ещё не знали, что сегодняшний разговор о разводе был последним разговором, в котором Николай говорил с ними о собственной жизни, потому что теперь речь шла уже не о том, отпустит ли он Марьяну и сможет ли пережить её уход, а о том, успеют ли они сами добраться до него раньше человека, имя которого Николай так и не успел произнести.



                Глава 4. Ночь.



  До машины Владимир дошёл первым. Не побежал, хотя всё внутри требовало именно этого, а быстро прошёл двор, открыл водительскую дверь и, прежде чем сесть, ещё раз набрал Николая. В трубке пошли длинные гудки. Владимир слушал их, одновременно заводя двигатель, и машинально считал: первый, второй, третий. На четвёртом звонок оборвался. Он набрал снова. Теперь телефон был недоступен.

Марьяна уже сидела рядом и пристёгивала ремень. По тому, как она смотрела на него, Владимир понимал: отделаться двумя словами не получится.

— Что он сказал?

— Потом расскажу.

— Нет. Сейчас.

Владимир выехал со двора, резко повернул на дорогу и только тогда ответил:

— Сказал, что узнал, кто написал записку.

— Какую записку?

Он помолчал. Скрывать дальше не имело смысла.

— Несколько дней назад подбросили. Там было написано: «Не твоё. Верни, пока не поздно».

— Кому подбросили?

— Нам.

Марьяна медленно повернулась к нему.

— И ты мне ничего не сказал?

— Не хотел тебя пугать. Решил, что какой-нибудь деревенский придурок развлекается.

— А Николай, значит, так не решил.

— Видимо, нет.

— Откуда он вообще про неё узнал?

— Не знаю.

— И после этого ты оставил его одного?

Вопрос попал точно туда, куда Владимир сам уже успел ударить себя несколько раз за последние минуты. Он крепче сжал руль.

— Я его не оставлял. Он практически выставил меня. Сказал, чтобы я ехал домой и ночью никуда не выходил.

— Почему?

— Не объяснил.

— И ты уехал?

— Уехал.

— Володя...

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Если он понимал, что происходит что-то серьёзное...

— Я сказал: знаю.

Голос прозвучал резче, чем он хотел. Марьяна отвернулась к окну. Владимир сразу пожалел, что сорвался, но сейчас извинение казалось почти бессмысленным. За стеклом тянулась ночная дорога, редкие фонари выхватывали из темноты заборы, крыши домов, голые деревья и пустые остановки. В нескольких окнах ещё горел свет. Там шла обычная жизнь: люди смотрели телевизор, ставили чайник, готовились ко сну, разговаривали о завтрашнем дне. Эта обыкновенность почему-то раздражала.

— Что ещё он сказал? — спросила Марьяна через некоторое время.

— Перед тем как связь оборвалась?

— Да.

Владимир не ответил сразу.

— Сказал: «Это не из-за развода». Потом добавил: «Он не тебя хочет убрать».

Марьяна перестала смотреть в окно.

— Кого тогда?

— Не знаю. Он не договорил.

— Меня?

— Возможно.

— Не говори «возможно». Если он сказал «не тебя», значит, имел в виду кого-то другого.

— Это мог быть и он сам.

— Ты сам в это веришь?

Владимир ничего не ответил и снова набрал номер брата. Телефон оставался недоступен.

До дома Николая было меньше десяти минут. Владимир ехал слишком быстро для этой дороги, но Марьяна не просила сбавить скорость. На поворотах машину слегка уводило, шины цепляли влажную обочину, фары скользили по стволам деревьев. Когда впереди показались открытые ворота, Владимир резко затормозил.

— Сиди здесь.

— Даже не думай.

— Марьяна.

Она уже открыла дверь.

Во дворе горел свет, входная дверь дома была приоткрыта. Днём всё здесь выглядело привычно: старая скамейка возле стены, сарай, дорожка к крыльцу, ведро у водостока. Теперь те же вещи казались чужими. Особенно тревожило освещённое кухонное окно. Владимир почему-то предпочёл бы увидеть дом совершенно тёмным.

— Коля! — крикнул он от калитки.

Никто не ответил.

Марьяна пошла вперёд, но Владимир остановил её за руку.

— За мной.

— Там Николай.

— Именно поэтому за мной.

Дверь не была взломана. Замок цел, косяк без повреждений. Владимир осторожно толкнул её и вошёл. В прихожей горела лампа. Пальто Николая висело на обычном месте, под ним стояли ботинки.

— Он дома, — тихо сказала Марьяна.

Владимир не стал отвечать. Из кухни доносился равномерный гул холодильника. Они прошли туда и сразу увидели перевёрнутую табуретку. На полу возле стола лежала раскрытая упаковка сердечных таблеток, несколько таблеток рассыпались по линолеуму. На столе стояла чашка с недопитым чаем и пепельница с тремя окурками.

— Коля!

Владимир быстро проверил комнаты, спальню, ванную, кладовую. Николая не было. Кровать оставалась неразобранной. Он вернулся на кухню.

— Его нет.

— Машина?

Они одновременно посмотрели во двор. Машины Николая действительно не было.

— Значит, уехал, — сказала Марьяна.

— Без пальто?

— Может, надел куртку.

— Куртка тоже висит в прихожей.

Она ничего не ответила.

Владимир подошёл к столу. Что-то в этой кухне не давало ему покоя. Он не пытался изображать следователя — просто годы службы оставили привычку замечать вещи, которые не соответствовали обычному порядку. Пепельница днём была пустой. Сейчас в ней лежали три окурка. Два одинаковых, третий другой марки. На столе стояли две чашки.

— Здесь кто-то был.

— Почему ты решил?

— Две чашки.

— Может, старая осталась.

— Нет. И сигареты разные.

Он взял пепельницу, посмотрел внимательнее и сразу поставил обратно.

— Ничего больше не трогай.

— Ты только что сам потрогал.

— Знаю.

Марьяна вдруг посмотрела в сторону стены.

— Володя.

На полу лежал телефон Николая. Экран был разбит, крышка корпуса отошла. Владимир поднял его через носовой платок.

— Его?

— Да.

— Значит, он звонил тебе отсюда.

Владимир вспомнил последний разговор, резкий звук в трубке и наступившую после него тишину. Посмотрел на перевёрнутую табуретку.

— Возможно.

— Ты слышал удар.

— Слышал.

— Надо звонить в милицию.

— Сейчас.

Он уже протянул руку к телефону, когда во дворе хлопнула калитка.

Владимир мгновенно выключил кухонный свет.

— Что ты делаешь? — прошептала Марьяна.

— Тихо.

В прихожей послышались шаги. Человек не постучал и не позвал хозяина, а просто вошёл, словно имел на это право. Владимир поставил Марьяну за стену, сам встал сбоку от дверного проёма. Через несколько секунд в кухню вошёл высокий мужчина лет пятидесяти в короткой тёмной куртке и вязаной шапке. Увидев темноту, он остановился.

Владимир включил свет.

— Стоять.

Мужчина резко обернулся. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Ты кто? — спросил Владимир.

— А ты?

— Я спросил.

Мужчина перевёл взгляд на Марьяну. Это был всего один короткий взгляд, но Владимир заметил его.

— На меня смотри. Имя.

— Виктор Савельев.

Марьяна вышла из-за стены.

— Витя?

Он посмотрел на неё.

— Здравствуй, Марьяна.

Владимир повернулся к ней.

— Ты его знаешь?

— Да.

— Откуда?

Она не успела ответить.

— Мы с Николаем двадцать лет знакомы, — сказал Виктор. — Можно сказать, друзья.

— Что ты здесь делаешь ночью?

— Николая ищу.

— Он тебя звал?

— Да.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Владимир подошёл ближе.

— Где он?

— Откуда мне знать?

— Ты вошёл в его дом без стука.

— Я двадцать лет сюда без стука вхожу.

Ответ был вполне возможным, но что-то в поведении Виктора Владимиру не нравилось. Не страх, не растерянность — наоборот, слишком заметное желание показать, что происходящее его почти не касается.

— Когда видел Николая последний раз?

— Днём.

— Где?

— Возле магазина.

— Разговаривали?

— Разговаривали.

— О чём?

— О своём.

— Конкретнее.

Виктор усмехнулся.

— Ты мне допрос устраиваешь?

— Пока разговариваю.

— А потом?

— Зависит от того, что ты ответишь.

Виктор снова посмотрел на Марьяну.

— Слышал про тебя.

— Что именно?

— Что вернулся. Что Марьяна теперь с тобой.

— Витя, не надо, — сказала она.

Владимир заметил, как изменилось её лицо.

— Кто он, Марьяна?

— Друг Николая.

— Хорошее слово, — усмехнулся Виктор.

— А какое правильное? — спросил Владимир.

— Никакое.

— Витя, прекрати.

Владимир не стал продолжать этот разговор. Сейчас его интересовал Николай.

— Зачем он тебя вызвал?

Улыбка исчезла с лица Виктора.

— Хотел спросить про одного человека.

— Про кого?

— Не знаю.

— Не успел сказать?

— Да.

— Когда позвонил?

— Часов в восемь.

— Ты пришёл сейчас?

— Был занят.

— Чем?

— Это уже не твоё дело.

— Николай исчез. Его телефон разбит. На полу таблетки. Машины нет. Поэтому сейчас почти всё моё дело.

Виктор посмотрел на телефон.

— Это его?

— Ты не узнал?

— Телефоны не запоминаю.

Владимир указал на пепельницу.

— Куришь?

— Иногда.

— Что?

Виктор назвал марку. Именно такую, какой был третий окурок.

Владимир посмотрел на него внимательнее.

— Ты уже был здесь сегодня.

— Нет.

— Был.

— С чего решил?

— Твоя сигарета.

— Таких полпосёлка курит.

— Но только ты через несколько минут после нашего приезда вошёл сюда без стука и рассказал, что Николай тебя ждал.

Виктор помолчал.

— Был.

— Во сколько?

— Около девяти.

— Только что говорил, что не был.

— Не хотел в это лезть.

— Уже влез. Сколько пробыл?

— Минут двадцать.

— О чём говорили?

Виктор снова посмотрел на Марьяну.

— О Генке.

Марьяна побледнела.

Владимир это заметил сразу.

— Кто такой Генка?

— Не знаю, о ком он, — сказала Марьяна.

— Знаешь, — спокойно ответил Виктор.

— Замолчи.

— Тогда расскажи сама.

Владимир перевёл взгляд с одного на другого.

— Кто такой Генка?

— Геннадий Суровцев, — сказал Виктор.

Имя Владимиру ничего не говорило. Марьяне — говорило слишком многое.

— Кто он?

Она села на стул.

— Человек из прошлого.

— Из какого прошлого?

— Ещё до Николая.

— Он был твоим мужчиной?

— Нет.

Виктор тихо усмехнулся. Владимир повернулся к нему.

— Что смешного?

— Ничего.

— Тогда молчи.

Марьяна сцепила пальцы и несколько секунд смотрела на них.

— Мне было девятнадцать. Геннадий решил, что я должна быть с ним. Сначала ходил за мной, встречал после учёбы, приносил цветы, писал записки. Потом начал караулить возле дома. Когда понял, что я его не люблю, появились угрозы.

— Какие?

— Что если я не буду с ним, то не буду ни с кем.

— Николай знал?

— Не сразу.

— А Виктор?

— Знал.

— Почему?

На этот раз ответил сам Савельев.

— Потому что однажды Генка подкараулил её возле клуба. Я оказался рядом. Подрались.

— Потом?

— Потом появился Николай.

Марьяна покачала головой.

— Не сразу.

Виктор пожал плечами.

— Какая теперь разница.

— Большая, — сказал Владимир. — Продолжай.

Выяснилось, что после того, как Марьяна начала встречаться с Николаем, Геннадий исчез из посёлка. Говорили, уехал на Север. Через некоторое время после их свадьбы он появился снова, попытался поговорить с Марьяной и заявил, что Николай ей не пара, а он готов ждать столько, сколько потребуется. Марьяна рассказала мужу. Николай нашёл Геннадия, между ними произошёл тяжёлый разговор, после которого тот снова уехал. Что именно тогда случилось, Виктор рассказывать не хотел.

— А сейчас он где? — спросил Владимир.

— Вернулся.

Марьяна резко подняла голову.

— Когда?

— Месяца три назад.

— Я не знала.

— Николай тоже узнал недавно.

— От кого? — спросил Владимир.

— От меня. Сегодня.

Теперь события начали хотя бы частично связываться. Днём Николай встретил Виктора и узнал о возвращении Геннадия. Вечером пригласил его домой, задавал вопросы. Потом позвонил Владимиру, сказал, что понял, кто стоит за запиской, и исчез.

— Где живёт Суровцев?

— Не знаю.

— Кто знает?

— Найдём.

— Никуда вы не пойдёте, — сказала Марьяна. — Мы вызываем милицию.

Владимир кивнул. Он позвонил и сообщил всё, что знал: исчез человек с больным сердцем, перед исчезновением разговаривал с братом, связь внезапно оборвалась, телефон найден разбитым, лекарства рассыпаны по полу, машина пропала, ранее поступала угроза.

Милиция приехала примерно через двадцать минут. Старший представился майором Беловым, второй, молодой лейтенант, сразу достал блокнот. Белов внимательно осмотрел кухню, телефон, таблетки, чашки, пепельницу, затем начал задавать вопросы.

— Кто обнаружил?

— Мы.

— Вы брат?

— Да.

Майор посмотрел на Марьяну.

— Жена пропавшего?

Она выдержала короткую паузу.

— Да.

Владимир ничего не сказал. Формально это было правдой.

— Когда видели его последний раз?

— Около шести вечера.

— Состояние?

— Обычное. Только сердце у него больное.

— Алкоголь употреблял?

— Нет.

— Конфликт перед исчезновением был?

Владимир посмотрел на Марьяну.

— Был семейный разговор.

— Какой?

Она ответила сама:

— О разводе.

Лейтенант поднял глаза от блокнота. Белов остался невозмутим.

— Вы собирались разводиться?

— Да.

— Муж был против?

— Нет. Сегодня отдал документы.

— Причина развода?

Марьяна снова ответила сама:

— Я люблю его брата.

В кухне стало очень тихо.

Белов посмотрел сначала на неё, потом на Владимира.

— Пропавший знал?

— Да.

— Как отреагировал?

— Согласился на развод.

— Ссора была?

— Нет.

— Была, — неожиданно произнёс Виктор.

Владимир резко повернулся.

— Ты откуда знаешь?

— Николай рассказал вечером.

Белов сразу заинтересовался.

— Что именно?

— Что Марьяна уходит окончательно. Что он отдаст ей документы. Он был злой.

— На кого?

Виктор посмотрел на Владимира.

— На брата.

— Это неправда, — сказала Марьяна.

Белов поднял руку, останавливая её.

— Пусть закончит.

— Николай сказал: «Я её отпущу, но ему это так просто не оставлю».

Владимир шагнул к Виктору.

— Ты сейчас врёшь.

— Владимир, отойдите, — спокойно сказал Белов.

— Он врёт.

— Возможно. Мы разберёмся.

Владимир отошёл, но теперь окончательно понял: Савельев не просто что-то скрывал. Он пытался направить подозрение в определённую сторону.

Белов продолжил расспросы. Когда речь снова зашла о визите Виктора, тот заявил, что вернулся ночью за сигаретами. Пачку нашли в мусорном ведре — пустую и смятую. Тогда Виктор сказал, что перепутал и на самом деле оставил чёрную зажигалку. Зажигалки в доме не оказалось.

Осматривая задний выход, молодой лейтенант обнаружил возле косяка тёмную жирную полосу. След тянулся от крыльца в сторону места, где обычно стояла машина Николая. Белов посветил фонарём и определил, что это, скорее всего, машинное масло. Если автомобиль действительно терял масло, далеко он уехать не мог.

В этот момент Владимир заметил ещё одну мелочь. Когда Белов спросил Виктора, на чём тот приехал, Савельев на секунду посмотрел в сторону сарая. Слишком быстро, почти незаметно, но Владимир поймал этот взгляд.

— Белов.

Майор повернулся.

— Он туда посмотрел.

— Куда?

— На сарай.

— Ты уже совсем спятил? — огрызнулся Виктор.

Белов ничего не ответил. Ключ от сарая обычно висел в прихожей, но сейчас его там не оказалось. Марьяна уверяла, что днём видела его на месте. Замок пришлось сбить. Внутри никого не нашли, зато под старым верстаком лейтенант обнаружил чёрную пластиковую зажигалку.

Виктор заметно побледнел.

— Ваша? — спросил Белов.

— Возможно. Я раньше сюда заходил.

— Когда?

— Не помню.

— Сегодня?

— Нет.

— Вчера?

— Сказал же, не помню.

— Поедете с нами и дадите объяснение.

— Я задержан?

— Пока нет.

Разговор прервала рация. Белов выслушал сообщение и сразу спросил Владимира номер машины Николая. Номер совпал.

— Автомобиль нашли, — сказал майор.

Марьяна шагнула к нему.

— Николай там?

— Нет.

— Где машина?

— Возле старого карьера.

К карьеру они приехали примерно через двадцать минут. Заброшенная песчаная разработка давно заполнилась водой. К ней вела разбитая грунтовая дорога, по которой ездили в основном рыбаки и местные подростки. Машина Николая стояла почти у самого спуска. Водительская дверь была открыта, ключ оставался в замке зажигания.

Владимира и Марьяну ближе не пустили. Белов осмотрел салон, поговорил с сотрудниками и через несколько минут вернулся.

— Машина его. Внутри есть следы крови.

Марьяна пошатнулась.

— Много?

— Пока не могу сказать. На руле и водительском сиденье.

— Следы борьбы? — спросил Владимир.

— Возможно.

— Кошелёк?

— На месте.

— Документы?

— Тоже.

Молодой лейтенант подошёл к Белову и тихо сообщил, что от машины вниз по склону идёт след, похожий на след волочения. Марьяна услышала.

— Кого волочили?

Ей не ответили. Она схватила Белова за рукав.

— Это мой муж. Скажите мне, что происходит.

Майор осторожно освободил руку.

— Пока мы сами не знаем.

По склону начали спускаться люди с фонарями. Через несколько минут снизу крикнули, что что-то нашли. Владимир почувствовал, как Марьяна вцепилась в его руку. Наверх подняли куртку Николая. На рукаве была кровь. Ещё ниже след уходил к воде.

Владимир потребовал немедленно вызвать водолазов, но Белов объяснил, что ночью работать в старом карьере без подготовки смертельно опасно. Берег будут прочёсывать немедленно, водолазы начнут с рассветом. Владимир хотел идти вниз сам, однако майор категорически запретил.

Поиски продолжались почти два часа. Николая не нашли. Зато примерно в ста метрах от автомобиля, в стороне от спуска к воде, обнаружили один его ботинок. Это полностью меняло первоначальную картину.

Белов долго смотрел на место находки.

— Если куртка лежит у воды, а ботинок здесь, след к карьеру мог быть сделан специально.

— Значит, Николая могли сюда вообще не привозить? — спросил Владимир.

— Могли привезти машину и оставить вещи.

— Чтобы все решили, что он в воде.

— Это одна из версий.

Марьяна впервые за последние часы словно смогла вдохнуть.

— Значит, он может быть жив?

— Да, — ответил Белов. — Может.

Вскоре из машины принесли сложенный лист бумаги, найденный под водительским сиденьем. Белов прочитал и спросил Владимира, знает ли тот почерк брата.

— Конечно.

Записка была написана рукой Николая. Неровно, торопливо, словно времени действительно не оставалось:

«Если со мной что-нибудь случится, Володю не трогайте. Он ни при чём. Ищите того, кто все эти годы считал Марьяну своей. Я ошибся только в одном: думал, что он забыл».

Ниже стояло имя.

Виктор.

Марьяна прочитала записку дважды.

— Нет. Этого не может быть.

— Почему? — спросил Белов.

Она не ответила сразу. Потом вдруг сказала:

— Потому что я всё это время думала, что опасен был Геннадий.

— А Виктор?

— Виктор меня от него защищал.

Сказав это, Марьяна замолчала. Владимир увидел, как на её лице постепенно появляется другое выражение. Она не просто вспоминала прошлое — она начинала смотреть на него иначе.

— Что? — спросил он.

— Возле клуба... Я неправильно рассказала.

— В каком смысле?

— Геннадий пришёл позже. Первым там оказался Виктор. Он говорил, что Генка за мной следит, что мне опасно ходить одной. После этого начал встречать меня после занятий, провожал домой. И почти каждый раз, когда появлялся Геннадий, Виктор почему-то уже был рядом.

Белов слушал внимательно.

— Вы считали, что Савельев вас защищает?

— Да.

— А сейчас?

Марьяна провела ладонью по лицу.

— Я вспомнила одну фразу. Геннадий однажды сказал: «Ты боишься не того».

— Вы спросили, что он имеет в виду?

— Да. Он ответил: «Когда поймёшь, будет поздно».

Белов немедленно связался с отделом и приказал не отпускать Савельева. Ответ пришёл почти сразу: Виктор уже ушёл. Формальных оснований задерживать его не было, объяснение он дал и покинул отдел. Его собственная машина при этом осталась на стоянке.

— Значит, его кто-то забрал, — сказал Владимир.

— Или у него есть другой транспорт, — ответил Белов.

Марьяна вдруг вспомнила о папке с документами, которую Николай передал ей вечером. Вместе с бумагами там лежал старый жёлтый конверт с её именем. Что было внутри, она не знала.

Они немедленно поехали домой. Белов настоял, чтобы Владимир и Марьяна не входили первыми. Калитка оказалась открыта, входная дверь тоже. Замок не был повреждён.

На кухонном столе лежала раскрытая папка. Документы были разбросаны. Жёлтого конверта не было.

— Он забрал его, — сказала Марьяна.

Владимир осмотрел комнату и почти сразу заметил ещё одну пропажу. Со стены исчезла старая фотография Марьяны. Рамка осталась висеть пустой.

— Сколько тебе там лет? — спросил он.

— Девятнадцать.

Тот самый возраст, когда в её жизни появился Виктор.

Никаких денег из дома не взяли. Ценные вещи остались на местах. Человек, проникший сюда, пришёл за двумя конкретными предметами: старым конвертом Николая и фотографией девятнадцатилетней Марьяны.

— Он знал, что мы у карьера, — сказал Владимир.

— Похоже, — согласился Белов.

— Значит, следит за нами.

В этот момент зазвонил телефон Марьяны. Номер был незнакомым. Белов приказал включить громкую связь.

— Алло.

Несколько секунд никто не отвечал.

— Здравствуй, Марьяна.

Владимир узнал голос сразу. Виктор.

— Где Николай?

— Ты всё-таки вспомнила.

— Где мой муж?

На другом конце тихо засмеялись.

— Муж...

— Что ты с ним сделал?

— Я? Спроси Володю.

— При чём здесь Володя?

— При том, что теперь всё опять из-за него. Ты всегда возвращаешься к нему. Даже когда его нет рядом.

Голос Виктора изменился. В нём больше не было обычной насмешки. Осталась старая, годами копившаяся обида.

— Где Николай? — повторила Марьяна.

— Жив.

Владимир на секунду закрыл глаза. Это было единственное слово, которое сейчас имело значение.

— Я хочу с ним поговорить.

— Потом.

— Сейчас.

В трубке послышался шорох, затем тяжёлое дыхание и очень слабый голос:

— Марьяна...

Она вскрикнула:

— Коля! Коля, ты где?

Ответить Николай не успел. Виктор снова забрал телефон.

— Убедилась?

— Не трогай его. Что тебе нужно?

После долгой паузы Виктор сказал:

— Наконец правильный вопрос. Ты мне нужна.

Он потребовал, чтобы Марьяна приехала одна. Без Владимира и без милиции. Место обещал сообщить позже. Если она нарушит условие, Николай умрёт.

Когда связь оборвалась, Владимир сразу сказал:

— Ты никуда одна не поедешь.

— Он жив.

— Я слышал.

— Значит, его можно спасти.

— Не ценой твоей жизни.

— Володя, он там из-за меня.

— Нет. Он там из-за больного ублюдка, который решил, что ты ему принадлежишь.

— Для Николая сейчас это ничего не меняет.

Белов вмешался прежде, чем спор перешёл в крик. Никто не собирался действительно отправлять Марьяну одну. Если Виктор назначит место встречи, операцию подготовят так, чтобы он не увидел сотрудников до последнего момента.

На телефон пришло сообщение:

«Помнишь старую станцию?»

Марьяна сразу поняла, о каком месте идёт речь. За лесом находилась давно заброшенная железнодорожная станция. Когда ей было девятнадцать, Виктор однажды привёз её туда, сказав, что Геннадий хочет встретиться и извиниться.

— Геннадий приехал? — спросил Владимир.

— Нет.

— Кто был?

— Только Виктор.

— Что произошло?

Она долго молчала.

— Тогда я впервые поняла, что Геннадия, возможно, боялась зря.

— Что Виктор сделал?

— Не успел ничего сделать. Приехал Николай.

— Николай? Откуда?

— Не знаю. Он никогда не рассказывал.

Тогда между Николаем и Виктором произошла драка. После неё эта история словно исчезла из жизни семьи. Никто больше её не обсуждал. Марьяна вышла за Николая, родился сын, началась другая жизнь. Они не разобрались с прошлым и не забыли его — просто договорились молчать, будто молчание способно уничтожить то, что уже произошло.

Телефон снова зазвонил.

— Вспомнила дорогу? — спросил Виктор.

— Да.

— Через сорок минут.

— Мне нужно больше времени.

— Нет. Ты дома.

Владимир мгновенно посмотрел на окно. Значит, Виктор либо находился поблизости, либо каким-то образом наблюдал за домом.

— Я хочу ещё раз услышать Николая, — сказала Марьяна.

— Потом.

— Если я должна приехать одна, я должна знать, что он жив.

В трубке послышался глухой удар, затем стон.

— Не трогай его!

— Сорок минут, — спокойно сказал Виктор и отключился.

Белов быстро распределил людей. Старая станция находилась примерно в двадцати километрах, подъехать к ней можно было с двух сторон. Основная дорога проходила через лес, вторая, почти заросшая, шла со стороны бывшего леспромхоза. Само станционное здание стояло отдельно от посёлков; рядом находились разрушенная платформа, водонапорная башня и несколько хозяйственных построек.

Марьяна должна была подъехать к станции одна. Остальные машины оставались на расстоянии, люди заходили с разных направлений.

Владимир категорически возражал против её участия, но она остановила его.

— Николай сегодня отпустил меня к тебе. Мог устроить скандал, мог мстить, мог отказаться от развода. Вместо этого отдал документы и сказал тебе беречь меня. Теперь он там. Я не останусь дома.

— Я тебя ему не отдам.

— Я и не прошу.

— Тогда что ты от меня хочешь?

— Чтобы понял.

Владимир некоторое время смотрел на неё, затем взял за руку.

— Я понимаю. Поэтому один на один с ним ты всё равно не останешься.

Они выехали через десять минут. Машина Марьяны шла впереди. Владимир находился вместе с Беловым далеко позади. Остальные группы двигались другим маршрутом.

Ночь стала холоднее. На стекле собиралась мелкая влага. Владимир смотрел на красные задние огни машины Марьяны, пока они не исчезли за очередным поворотом, и впервые за много лет не пытался подобрать слова молитвы. Он просто просил Бога, чтобы оба остались живы.

За несколько километров до станции машины остановили. Дальше пошли пешком. Лес был почти чёрным, под ногами хрустели ветки. Через некоторое время между деревьями показалось старое здание станции.

Возле него уже стояла машина Марьяны. Она приехала. Из тёмного дверного проёма вышел Виктор. Даже на расстоянии Владимир узнал его. Савельев остановился возле крыльца, некоторое время смотрел на машину, потом пошёл навстречу Марьяне. Владимир невольно двинулся вперёд. Белов схватил его за плечо.

— Стоять.

— Он идёт к ней.

— Вижу.

— Где Николай?

— Пока не знаю.

Марьяна вышла из машины. Виктор подошёл к ней. Они разговаривали, но слов с такого расстояния не было слышно. Затем Савельев протянул руку. Марьяна отступила. Он сказал что-то ещё, она покачала головой. Тогда Виктор схватил её за запястье и потянул к зданию. Владимир снова дёрнулся.

— Ещё рано, — тихо сказал Белов.

— Он её уже тронул.

— Стоять.

Виктор продолжал тянуть Марьяну к двери. Она сопротивлялась. И в этот момент из здания донёсся слабый, но отчётливый крик:

— Марьяна! Не ходи!

Николай. Живой. Виктор резко обернулся на голос. Марьяна воспользовалась мгновением и вырвала руку. Тогда он ударил её. После этого Владимир перестал слышать Белова. Он побежал. Позади кричали, требовали остановиться, но он уже ничего не воспринимал. Между деревьями заметались лучи фонарей. Виктор повернулся на шум. Марьяна лежала возле машины, пытаясь подняться. Из открытой двери станции снова донёсся голос Николая:

— Володя!

Виктор сунул руку за пазуху.

— Оружие! — крикнул Белов.

И почти сразу ночную тишину разорвал выстрел.



                Глава 5. Станция.



Выстрел прозвучал глухо, почти буднично, и только лес, приняв его, разнёс по чёрным стволам короткое тяжёлое эхо. Владимир не сразу понял, стрелял ли Виктор в него или в воздух. Он продолжал бежать, видел перед собой только Марьяну, лежавшую возле машины, и Савельева, который отступал к дверям станции. Потом справа ударил луч фонаря, кто-то крикнул лечь на землю, ещё один голос приказал Виктору бросить оружие.

Савельев не бросил. Он развернулся и исчез в дверном проёме.

Владимир добежал до Марьяны и опустился возле неё на колено.

— Ты ранена?

— Нет. Он ударил меня.

На щеке уже проступала красная полоса. Владимир провёл ладонью по её волосам, быстро осмотрел лицо, руки, одежду. Крови не было.

— Сиди здесь.

Она сразу схватила его за рукав.

— Коля внутри.

— Я знаю.

— Володя, не ходи туда.

Ещё минуту назад она сама шла в это здание одна, а теперь удерживала его. Владимир осторожно освободил руку.

— Оставайся с милицией.

Он поднялся, но Белов уже был рядом.

— Назад.

— Там мой брат.

— Именно поэтому назад. Он вооружён.

— Я слышал Николая.

— И я слышал. Если полезете сейчас, получите второго заложника.

Владимир хотел возразить, однако майор уже отвернулся и отдавал распоряжения. Двое сотрудников обошли здание слева, ещё двое ушли к путям. Один остался возле Марьяны. Фонари погасили. Станция снова провалилась в темноту, только в одном из окон на секунду мелькнул слабый свет и тут же исчез.

Здание было небольшим, старым, ещё дореволюционной постройки, с толстыми кирпичными стенами. Когда-то здесь находились зал ожидания, касса, комната дежурного и служебные помещения. После закрытия ветки окна первого этажа частично заколотили, двери несколько раз ломали, внутри собирались подростки, рыбаки пережидали непогоду, зимой ночевали случайные люди. Владимир бывал здесь в молодости и приблизительно помнил расположение комнат. За залом ожидания шёл коридор, из него можно было выйти на платформу. Если Виктор знал здание лучше милиции, уйти у него ещё оставалась возможность.

— Виктор! — крикнул Белов. — Это милиция. Бросьте оружие и выходите.

Ответа не было.

— Савельев! Мы знаем, что Николай внутри. Отпустите его.

Из темноты донёсся голос:

— Марьяну сюда.

Белов посмотрел на Владимира, потом на Марьяну.

— Она никуда не пойдёт.

— Тогда забирайте одного мёртвого.

Марьяна поднялась.

— Я пойду.

— Нет, — одновременно сказали Владимир и Белов.

— Он убьёт Колю.

— Если вы войдёте, у него будет два заложника, — ответил майор. — Стойте там, где стоите.

— Витя! — крикнула Марьяна. — Я здесь. Отпусти Николая, и я зайду.

Владимир повернулся к ней.

— Ты что делаешь?

Она не посмотрела на него.

— Сначала Николая! — крикнула она снова.

В здании несколько секунд было тихо.

— Ты всё ещё за него торгуешься, — ответил Виктор.

— Я приехала, как ты хотел.

— Не одна.

— Я не могла иначе.

— Могла. Просто опять выбрала их.

Последнее слово он произнёс с такой ненавистью, что Владимир впервые ясно услышал в его голосе не ревность и даже не обиду. Там было нечто другое — давнее убеждение человека, считавшего себя обманутым самой жизнью. Виктор не воспринимал Марьяну как женщину, способную выбирать. Для него её выбор существовал только в двух вариантах: правильном, если она выбирала его, и навязанном, если выбирала другого. Белов снова попытался заговорить с ним, но Виктор замолчал. Прошло несколько минут. Ничего не происходило. Холод становился ощутимее. Владимир стоял возле машины, не сводя глаз с дверей. Марьяна была рядом. Она держалась спокойно, только пальцы непрерывно сжимали край пальто.

— Ты говорила, Николай тогда приехал сюда, — тихо спросил Владимир.

— Да.

— Откуда он узнал?

— Не знаю.

— Виктор мог сам ему сказать?

Марьяна посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы Николай приехал.

Она задумалась.

— Тогда всё было иначе.

— Ты уверена?

— Мне было девятнадцать, Володя. Я уже ни в чём не уверена.

Это прозвучало не как оправдание. Скорее как признание человека, который внезапно обнаружил, что большая часть его прошлого построена на объяснениях, придуманных другими. Из станции донёсся шум. Что-то упало, затем послышался голос Николая:

— Марьяна, уходи!

Почти сразу раздался удар и короткий стон. Владимир шагнул вперёд.

— Коля!

— Володя, не лезь! — крикнул брат.

Виктор выругался. Потом наступила тишина. Белов быстро подошёл к Владимиру.

— Он держит Николая в передней части здания. Это хорошо.

— Что хорошего?

— Мы знаем, где они.

— Он его бьёт.

— Значит, пока не собирается убивать.

Владимир посмотрел на майора.

— Слабое утешение.

— Другого сейчас нет.

С правой стороны появился сотрудник, подошёл к Белову и что-то прошептал. Владимир расслышал только «задняя дверь» и «закрыта изнутри». Майор кивнул и отправил его обратно.

— Есть способ войти? — спросил Владимир.

— Есть.

— Когда?

— Когда я решу.

— Он может выстрелить в Николая.

— А если мы пойдём сейчас, он почти наверняка выстрелит.

Владимир понимал, что Белов прав, и именно это было невыносимо. Военная служба приучила его к мысли, что действие почти всегда лучше беспомощного ожидания. Но сейчас любое его действие могло стоить брату жизни. Марьяна неожиданно спросила:

— Почему он написал имя Виктора?

— Кто?

— Николай. В записке. Почему он написал именно его имя, если узнал всё только сегодня?

Владимир тоже об этом думал.

— Может, знал раньше.

— Тогда почему молчал?

— Спросим у него.

— Если успеем.

Он резко посмотрел на неё.

— Не говори так.

— Я не могу делать вид, что ничего не происходит.

— И не надо. Просто не хорони его раньше времени.

Она опустила глаза.

— Я его не хороню.

Владимир понял, что сказал слишком жёстко, но исправлять было поздно. Они оба были на пределе, и каждое слово теперь легко превращалось в удар. Из здания снова заговорил Виктор.

— Марьяна!

Она подняла голову.

— Я здесь.

— Подойди к двери.

Белов отрицательно покачал головой.

— Я тебя слышу отсюда, — ответила она.

— Подойди.

— Сначала покажи Николая.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверь медленно открылась. В проёме появился Николай. Он стоял плохо. Руки были связаны за спиной, лицо разбито, рубашка расстёгнута у ворота. Виктор находился позади него и держал пистолет возле его головы. Марьяна закрыла рот ладонью. Владимир почувствовал, как внутри всё похолодело. Брат был жив, но выглядел гораздо хуже, чем он ожидал. Николай тяжело дышал и почти полностью опирался на дверной косяк.

— Коля! — позвала Марьяна.

Он поднял голову.

— Не ходи сюда.

Виктор ударил его рукояткой пистолета в спину.

— Замолчи.

Владимир сделал шаг. Ствол мгновенно поднялся.

— Ещё один шаг — и всё.

Владимир остановился.

— Тебе нужна Марьяна. Николай зачем?

— А ты зачем?

— Я тебя спрашиваю.

— Ты всегда много спрашивал.

— Мы почти не знали друг друга.

— Я тебя знал.

— Откуда?

Виктор засмеялся.

— Она про тебя рассказывала.

Владимир посмотрел на Марьяну. Та молчала.

— Когда?

— Всегда, — ответил Виктор. — Даже когда тебя здесь не было. Даже когда она была замужем. Даже когда родила ребёнка. Ты всегда где-то стоял рядом. В комнате тебя нет, а ты там. За столом тебя нет, а ты там. В постели тебя нет, а ты там.

— Витя, замолчи, — сказала Марьяна.

— Почему? Он должен знать.

Николай вдруг усмехнулся разбитыми губами.

— Ты всё такой же дурак.

Виктор резко повернул голову.

— Что?

— Я говорю, ты дурак.

— Коля, не надо, — тихо сказала Марьяна.

Но Николай продолжил:

— Тридцать лет прошло, а ты всё объясняешь себе сказками. Генка виноват, Володя виноват, я виноват. Все виноваты, кроме тебя.

Виктор прижал ствол к его шее.

— Ещё слово.

— А что ты сделаешь? Убьёшь? Так ты для этого меня сюда привёз.

Владимир смотрел на брата и понимал, что Николай делает это намеренно. Он выводил Виктора из равновесия, заставлял сосредоточиться на себе. Это было опасно, но одновременно давало сотрудникам возможность приблизиться. Белов едва заметно поднял руку, запрещая Владимиру вмешиваться.

— Расскажи им, — сказал Николай. — Раз уж всех собрал. Расскажи, что было тогда на станции.

Виктор молчал.

— Не хочешь?

— Закрой рот.

— Тогда я расскажу.

Владимир увидел движение в темноте справа от здания. Кто-то из сотрудников уже подобрался к стене.

— Тридцать лет назад, — продолжил Николай, — он привёз сюда Марьяну. Сказал, что Генка хочет поговорить. Генки здесь не было.

— Я знаю, — сказала Марьяна.

— Не всё знаешь.

Она замерла.

— Что ещё?

Виктор толкнул Николая.

— Хватит.

— Он сам написал тебе записку от имени Генки.

Марьяна побледнела.

— Какую записку?

— Ту, где было назначено место встречи.

Она медленно перевела взгляд на Виктора.

— Это правда?

— Он врёт.

— Николай, откуда ты знаешь?

— Генка мне потом рассказал. Он вообще не знал про встречу.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Потому что ты уже боялась. Я хотел, чтобы всё закончилось.

— И поэтому продолжал общаться с Виктором?

Николай тяжело усмехнулся.

— Не общался. Следил.

Это слово заставило Виктора дёрнуться.

— Ты следил за мной?

— Иногда.

— Тридцать лет?

— Нет. Пока ты не уехал. Потом решил, что всё кончилось.

— А когда он вернулся? — спросил Владимир.

— Я узнал месяц назад.

Виктор ударил Николая в затылок. Тот пошатнулся, но удержался.

— Хватит разговаривать.

— Вот теперь понятно, — сказал Владимир.

Савельев посмотрел на него.

— Что тебе понятно?

— Записку написал ты.

— Какую?

— «Не твоё. Верни, пока не поздно».

Виктор улыбнулся.

— А что, неправда?

Марьяна вздрогнула, словно получила ещё один удар.

— Ты написал?

— Я предупреждал.

— Кого?

— Его.

— Я не вещь, Витя.

— Я этого не говорил.

— Именно это ты и написал. «Не твоё. Верни». Кому меня вернуть?

Он не ответил.

— Тебе?

— Ты должна была быть со мной.

Марьяна смотрела на него долго и спокойно. Страх с её лица постепенно уходил.

— Никогда.

Одно слово подействовало сильнее всего, что было сказано до этого. Лицо Виктора изменилось.

— Ты не понимаешь.

— Я всё понимаю.

— Нет.

— Понимаю. Я никогда тебя не любила. Ни тогда, ни потом. И если бы не было Николая, если бы не было Володи, если бы вообще никого не было, я всё равно не была бы с тобой.

— Замолчи.

— Нет.

— Марьяна!

— Ты придумал себе мою любовь и тридцать лет обвинял всех в том, что её у тебя отняли. Но отнимать было нечего.

Виктор поднял пистолет. Всё произошло одновременно. Николай резко ударил его плечом. С правой стороны выбежал сотрудник. Белов крикнул. Владимир увидел, как рука Виктора ушла вверх. Прогремел второй выстрел. Николай упал. Владимир рванулся вперёд. Кто-то выстрелил ещё раз. Виктор отшатнулся, ударился о дверной косяк и исчез внутри. Сотрудники бросились к зданию. Владимир уже был возле Николая.

— Коля!

Брат лежал на боку. Владимир перевернул его и увидел кровь на рубашке.

— Куда?

Николай открыл глаза.

— Не знаю.

— Где попало?

— В плечо, кажется.

Владимир разорвал рубашку. Пуля прошла выше груди, ближе к плечевому суставу. Крови было много, но дыхание оставалось ровным.

— Санитара сюда! — крикнул Белов.

Марьяна опустилась рядом.

— Коля...

Николай посмотрел на неё.

— Живая?

— Да.

— Хорошо.

— Господи, Коля...

— Не реви. Больно смеяться.

Даже сейчас он пытался шутить. Марьяна прижала ладонь к его щеке.

— Прости меня.

— За что?

— За всё.

— Потом.

Владимир перехватил её руку.

— Дави сюда.

Она прижала ткань к ране. Из здания донеслись крики:

— Оружие бросить!

Потом грохот, разбитое стекло и несколько быстрых шагов по деревянному полу. Белов вскочил и побежал внутрь. Владимир остался возле брата.

— Коля, смотри на меня.

— Я смотрю.

— Не закрывай глаза.

— Не командуй.

— Буду.

— Всю жизнь командовал.

— И сейчас буду.

Николай слабо улыбнулся.

— Вот поэтому я тебя и не любил.

Марьяна всхлипнула. Владимир тоже улыбнулся.

— Врёшь.

— Конечно.

С другой стороны станции раздался крик. Через несколько секунд Белов выбежал на платформу.

— Уходит к путям!

Владимир поднял голову. В темноте мелькнула фигура Виктора. Он бежал вдоль старой насыпи, прижимая руку к боку. Значит, ответный выстрел всё-таки попал.

— Оставайся с ним, — сказал Владимир Марьяне.

Она даже не успела ответить. Он побежал следом. Старая железнодорожная ветка давно заросла. Шпалы местами провалились в землю, между рельсами вырос кустарник. Виктор был впереди метров на пятьдесят. За ним бежали двое сотрудников. Владимир слышал крики Белова, но расстояние сокращалось медленно. Савельев свернул с путей и полез вверх по насыпи. Там начиналась просёлочная дорога. Владимир понял, что где-то поблизости должна стоять машина. Так и оказалось. За деревьями находился старый тёмный «Москвич». Виктор добежал до него, рванул дверь.

— Стоять! — крикнул Владимир.

Савельев обернулся. В свете луны было видно, что куртка у него на боку промокла от крови. Пистолет оставался в руке.

— Не подходи.

Владимир остановился.

— Всё кончилось.

— Для тебя.

— Для всех.

— Ты опять её забрал.

— Она никогда не была твоей.

— Замолчи.

— Ты слышал, что она сказала.

Виктор поднял пистолет.

— Ещё слово.

Владимир смотрел на него и вдруг совершенно перестал бояться. Не потому, что считал себя бессмертным. Просто слишком многое произошло за эту ночь, и страх исчерпал себя.

— Стреляй.

— Володя! — донёсся голос Белова.

Виктор усмехнулся.

— Думаешь, не смогу?

— Думаю, сможешь. Только это ничего не изменит.

— Изменит.

— Нет. Убьёшь меня — она тебя возненавидит ещё сильнее. Убьёшь Николая — то же самое. Убьёшь её — потеряешь то, ради чего тридцать лет сходил с ума. У тебя нет выхода, в котором ты получаешь Марьяну.

Виктор тяжело дышал.

— Она должна была вспомнить.

— Она вспомнила.

— Не так.

— Другого прошлого у тебя нет.

Савельев несколько секунд держал его на прицеле. Потом за спиной Владимира послышались осторожные шаги.

— Не подходить! — крикнул Виктор.

Все остановились.

— Положи оружие, — сказал Белов. — Тебе нужна медицинская помощь.

— Пошёл ты.

— Ты ранен. Кровь теряешь.

— Не твоё дело.

— Через десять минут станет моим.

Виктор прислонился к машине. Пистолет опустился чуть ниже. Владимир видел, что силы действительно уходят. Но подходить было нельзя. Человек, который чувствует, что проиграл всё, способен выстрелить именно в последнюю секунду.

— Где конверт? — спросил Владимир.

Виктор поднял глаза.

— Какой?

— Который ты забрал из дома.

— С чего решил, что я его забрал?

— Потому что фотографию Марьяны взял ты.

На лице Виктора появилось странное выражение.

— Красивая была.

— Была?

— И сейчас красивая.

— Где конверт?

— В машине.

— Что там?

— Спроси Николая.

— Я спрашиваю тебя.

Виктор помолчал.

— Письма.

— Чьи?

— Мои.

Владимир не понял.

— Какие письма?

— Которые я ей писал.

— Я не получала никаких писем, — раздался голос Марьяны.

Она стояла в нескольких метрах позади Белова.

— Ты что здесь делаешь? — крикнул Владимир.

— С Николаем врачи.

Виктор смотрел только на неё.

— Ты пришла.

— Пришла.

— Я знал.

— Не к тебе.

Его лицо снова дёрнулось.

— Зачем ты забрал письма?

— Николай хранил их.

— Почему я их никогда не видела?

Виктор усмехнулся.

— Потому что твой хороший муж не отдавал.

Марьяна посмотрела на Владимира, потом снова на Виктора.

— Врёшь.

— Спроси его.

— Спрошу.

— Он знал всё. Знал, что я люблю тебя. Знал, что ты могла выбрать.

— Я уже выбрала.

— Тебе не дали.

— Мне дали. И я выбрала Николая.

Виктор поднял оружие, но рука уже заметно дрожала.

— А теперь его?

Он указал стволом на Владимира. Марьяна не отвела глаз.

— Теперь — Володю.

Эта фраза окончательно его сломала. Виктор резко перевёл пистолет на себя. Белов шагнул вперёд.

— Не надо.

— Стоять!

Ствол упёрся под подбородок.

— Витя, — сказала Марьяна.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Не делай этого.

В его глазах впервые появилось что-то похожее на надежду.

— Почему?

— Потому что ты ответишь за Николая. За эту ночь. За всё, что сделал. Смерть для тебя сейчас была бы слишком простым выходом.

Надежда исчезла. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Виктор медленно опустил руку. Белов оказался возле него раньше, чем тот успел передумать. Пистолет выбили, Савельева уложили на землю, на запястьях защёлкнулись наручники. Он не сопротивлялся. Только когда его подняли, снова посмотрел на Марьяну.

— Ты всё равно вспомнишь меня.

Она ответила спокойно:

— Я и так тебя помню. Просто теперь правильно.

Виктора увели. В машине действительно нашли жёлтый конверт и старую фотографию. Кроме того, в багажнике лежали верёвка, окровавленная рубашка Николая и канистра с машинным маслом. Позже стало ясно, что именно Виктор перегнал автомобиль Николая к карьеру, намеренно создал след к воде и разбросал вещи, чтобы поиски ушли в ложном направлении. Ботинок, найденный в стороне, выпал случайно и разрушил почти всю подготовленную картину.

Николая уже грузили в машину скорой помощи. Пуля прошла навылет через мягкие ткани плеча. Врач сказал, что непосредственной угрозы жизни от ранения нет, но гораздо больше его беспокоит сердце. После нескольких часов стресса, побоев и пропущенных лекарств состояние могло ухудшиться в любой момент. Марьяна села рядом с Николаем в скорую. Перед тем как двери закрылись, он позвал Владимира.

— Володь.

Тот подошёл.

— Что?

— Конверт нашли?

— Нашли.

Николай прикрыл глаза.

— Не читай без неё.

— Почему?

— Потому что там не только его письма.

— А что ещё?

— Потом.

— Опять потом?

Николай посмотрел на него.

— Некоторые вещи тридцать лет лежали. Полежат ещё пару часов.

— Ты невозможный человек.

— Родной брат.

Двери закрылись. Скорая уехала. Владимир остался возле старой станции. Вокруг работали люди, фотографировали место, собирали гильзы, осматривали автомобиль. Ночь ещё не закончилась, но на востоке уже начинало сереть.

Белов подошёл и протянул ему сигарету.

— Не курю.

— Правильно.

Майор закурил сам.

— Савельев выживет?

— Пуля прошла по касательной. Если не будет осложнений — да.

— Хорошо.

Белов посмотрел на него.

— Почему хорошо?

— Пусть живёт.

— Многие на вашем месте сказали бы иначе.

— Умереть легко.

Майор ничего не ответил. Через несколько минут Владимир подошёл к машине Виктора. На заднем сиденье в прозрачном милицейском пакете лежал жёлтый конверт. На нём рукой Николая было написано: «Марьяне. Если когда-нибудь всё вернётся». Владимир прочитал надпись дважды. Тридцать лет назад Николай уже понимал, что история не закончена. И всё это время молчал. Утром в больнице Марьяна сидела возле палаты, когда Владимир вошёл в коридор. На её щеке темнел синяк. Она выглядела измученной, но спокойной.

— Как он?

— В операционной. Плечо обработали, теперь кардиолог смотрит. Врач сказал, что пока стабильно.

Владимир сел рядом. Несколько минут они молчали.

— Я удар видела, — сказала Марьяна. — А выстрела почти не помню.

— И хорошо.

— Нет. Ничего хорошего в этой ночи нет.

Он не стал спорить. Она положила голову ему на плечо.

— Ты побежал за ним.

— Да.

— Он мог тебя убить.

— Мог.

— Зачем?

Владимир посмотрел на неё.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Наверное, хотел, чтобы всё закончилось.

— А если бы закончилось тобой?

Он не ответил.

Марьяна подняла голову.

— Никогда больше так не делай.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь».

— Хорошо.

— Обещай.

— Обещаю.

Она снова прислонилась к нему.

Через некоторое время появился врач. Николая перевели в палату. Состояние было стабильным, пуля не задела кость и крупные сосуды, сердце выдержало. Несколько дней его оставят под наблюдением.

Когда им разрешили войти, Николай лежал бледный, с перевязанным плечом и капельницей. Увидев их вместе, он усмехнулся.

— Красиво сидите.

— Молчи, — сказала Марьяна.

— Уже командует.

— Буду командовать.

— Поздно. Разводимся.

Она неожиданно рассмеялась и сразу заплакала.

Николай протянул здоровую руку.

— Иди сюда.

Марьяна подошла. Он взял её за пальцы.

— Не надо плакать. Всё правильно.

— Что правильно?

— Всё.

— Тебя чуть не убили.

— Не убили же.

— Коля...

— Марьяна, я серьёзно. Не надо теперь из чувства вины отменять то, что мы решили.

Она смотрела на него молча.

— Я отдал тебе документы не потому, что обиделся, — продолжил он. — И не потому, что мне всё равно. Просто хватит уже всем жить не своей жизнью.

Владимир стоял у окна.

— А ты своей жил? — спросил он.

Николай посмотрел на него.

— Не всегда.

— Конверт зачем хранил?

— Принеси.

— Он у милиции.

— Когда отдадут — принесёшь.

— Что там?

Николай вздохнул.

— Ты хуже следователя.

— Коля.

— Там письма Виктора. Несколько записок Генки. И одно моё письмо.

— Кому?

— Тебе.

Владимир не ожидал этого.

— Мне?

— Тебе.

— Когда написал?

— Давно.

— Насколько давно?

Николай посмотрел на Марьяну.

— В тот год, когда мы поженились.

В палате стало тихо.

— Почему не отправил?

— Потому что был трусом.

Марьяна медленно отпустила его руку.

— Что было в письме?

— Правда.

— Какая?

Николай закрыл глаза.

— Та, которую я должен был сказать ещё тогда.

— Скажи сейчас.

Он открыл глаза и посмотрел на брата.

— Я знал, что она любит тебя.

Владимир ничего не ответил.

— Ещё до свадьбы, — продолжил Николай. — Знал.

Марьяна побледнела.

— Коля...

— Дай договорить. Я видел, как она ждала писем. Как спрашивала про тебя. Как делала вид, что ей всё равно. Я всё видел.

— Тогда зачем ты женился на мне?

Николай долго молчал.

— Потому что любил.

Ответ был простым и от этого особенно тяжёлым.

— Я думал, время сделает своё. Думал, будешь жить со мной, появятся дети, дом, заботы, и всё пройдёт. У тебя. У меня. У него. У всех.

— Но не прошло, — сказал Владимир.

— Нет.

— А письмо?

— Я написал тебе, что она тебя любит. Что если ты приедешь и скажешь ей хотя бы одно слово, я отойду.

— И не отправил.

— Не отправил.

— Почему?

Николай посмотрел прямо на него.

— Потому что утром она согласилась выйти за меня.

Никто больше не сказал ни слова. За окном начинался день. По коридору проходили врачи, где-то звенела посуда, санитарка везла тележку, открывались двери палат. Обычная больничная жизнь шла своим порядком, совершенно безразличная к тому, что в одной маленькой комнате три человека только что увидели собственное прошлое таким, каким оно было на самом деле. Владимир подошёл к окну. Тридцать лет. Тридцать лет иногда зависят от одного письма, которое человек написал, сложил вчетверо, положил в конверт — и не отправил.



                Глава 6. Если ты любишь.



  Конверт вернули только через три дня. Всё это время он находился у следователя среди вещей, изъятых из машины Виктора Савельева: его внесли в опись, запечатали вместе с другими бумагами, несколько раз перекладывали из одного пакета в другой, и от этой казённой процедуры он словно на время перестал принадлежать людям, ради которых когда-то был написан. Владимир забрал его после обеда, расписался в получении и долго стоял на крыльце милиции, не решаясь убрать в карман. Снег возле ступеней превратился в серую, перемешанную с песком кашу, по улице медленно проходили люди, хлопала входная дверь, а он всё рассматривал старую бумагу, будто мог одним взглядом понять, почему этот конверт пережил столько лет и оказался у него именно теперь. Бумага пожелтела, края обтрепались, сгибы потемнели. На лицевой стороне рукой Николая было написано: «Марьяне. Если когда-нибудь всё вернётся». Раньше эта фраза показалась бы ему странной, теперь почти пугала. Выходило, Николай ещё тогда допускал возвращение того, что остальные считали давно законченным, и всё эти годы хранил не просто бумаги, а дверь в прошлое, которую сам же когда-то не решился открыть.

В больницу Владимир приехал один. Николай выглядел значительно лучше: капельницу сняли, цвет лица уже не был таким серым, хотя левая рука по-прежнему оставалась зафиксированной повязкой. Он сидел на кровати и листал районную газету. Увидев брата, сразу отложил её.

— Отдали?

Владимир показал конверт.

— Марьяна где?

— Дома.

— Почему не привёз?

— Сначала хотел поговорить с тобой.

Николай усмехнулся.

— Поздновато мы с тобой разговаривать начали.

— Лучше поздно.

— Не всегда.

Соседа по палате увезли на обследование, и они остались вдвоём. Владимир придвинул стул, сел напротив кровати и положил конверт на колени. Теперь, когда возможность спросить наконец появилась, он неожиданно почувствовал, что не знает, с чего начинать. Слишком много вопросов накопилось за эти дни, и за каждым стояли не события последних недель, а тридцать лет жизни.

— Ты действительно написал мне письмо?

— Действительно.

— Оно там?

— Там.

— Перечитывал?

— Один раз. Лет пятнадцать назад.

— Почему не уничтожил?

Николай посмотрел в окно.

— Не смог.

— А письма Савельева зачем хранил?

— Чтобы помнить, с кем имею дело.

— Тридцать лет?

— Володя, перестань считать годы. От этого они обратно не идут.

Владимир замолчал. Именно это и было самым страшным: обратно ничего не шло. Можно было узнать правду, найти виноватых, потребовать объяснений, простить или не простить, но ни один ответ уже не возвращал им тех молодых людей, которыми они были. Он посмотрел на брата и спросил о том, что мучило его с их последнего разговора.

— Ты сказал, что знал о Марьяне и обо мне ещё до вашей свадьбы.

— Знал.

— Откуда?

— От неё.

Владимир поднял глаза.

— Она тебе сказала?

— Не прямо. Такие вещи редко говорят прямо, особенно когда сами их боятся. Но я не был слепым. Она всё спрашивала, где ты, когда приедешь, почему не пишешь. Потом однажды перестала спрашивать совсем. Вот тогда я и понял окончательно.

— Почему именно тогда?

— Потому что, когда человеку всё равно, он спрашивает спокойно. А когда перестаёт спрашивать — значит, слишком не всё равно.

Владимир провёл ладонью по лицу.

— И ты всё равно сделал ей предложение.

— Сделал.

— Зная это?

— Зная.

— Зачем?

Николай помолчал, но взгляда не отвёл.

— Потому что любил её.

— Это ты уже говорил.

— Другого ответа у меня нет.

— Есть. Ты надеялся, что я исчезну.

— Да.

Это короткое «да» оказалось тяжелее любого оправдания. Николай не пытался представить себя лучше, чем был тогда, не ссылался на молодость и обстоятельства.

— Я надеялся, что ты уедешь, женишься, заведёшь свою жизнь и постепенно станешь для неё воспоминанием. Не каким-то великим и трагическим — обычным воспоминанием о первой любви. Такие есть почти у каждого. А рядом каждый день буду я. Думал, однажды этого окажется достаточно.

— Оказалось?

Николай слабо улыбнулся.

— Если бы оказалось, мы сейчас об этом не разговаривали бы.

Владимир машинально провёл пальцем по краю конверта.

— Почему тогда написал письмо?

— Потому что мне стало стыдно.

— За что?

— За собственное счастье.

Перед свадьбой, рассказал Николай, внешне всё складывалось правильно. Мать радовалась, родственники готовились, Марьяна вместе с ним выбирала вещи для дома, разговаривала о предстоящей жизни, улыбалась. Можно было убедить себя, что прошлое закончилось. Но однажды вечером он пришёл к ней и увидел на столе фотографию Владимира. Марьяна не успела её убрать и просто сидела перед ней. Николай ничего не сказал, ушёл домой и той же ночью написал брату письмо.

— Что написал?

— Прочтёшь.

— Скажи сейчас.

— Нет. Теперь уже прочтёшь.

— А утром?

— А утром она сказала, что согласна выйти за меня. И я письмо не отправил.

— Значит, выбрала тебя.

Николай посмотрел на него устало.

— Ты действительно хочешь в это верить?

Владимир промолчал.

— Она выбрала не меня, Володя. Она выбрала возможность жить дальше. Это не одно и то же. Ты был далеко, неизвестно где, неизвестно с кем, писал редко. Я был рядом. Нормальный парень, знакомая семья, родители рады, всё понятно и правильно. Иногда человек выбирает не того, кого любит, а ту жизнь, которую способен выдержать.

— Ты сейчас говоришь о собственной жене.

— Именно поэтому и говорю.

Он помолчал и добавил уже жёстче:

— Только детей сюда никогда не приплетай. У нас была семья. Настоящая. Были хорошие годы, были очень хорошие. Я любил её. Она меня тоже любила — по-своему, иначе, но любила. Мы растили детей, строили дом, ругались, мирились, переживали болезни, безденежье, обычные семейные вещи. Не превращай теперь тридцать лет нашей жизни в одну большую ошибку только потому, что в самом начале она любила другого.

Владимир кивнул. Это было необходимо услышать именно от Николая. Последние события слишком легко складывались в примитивную и потому удобную картину: двое любили друг друга, третий оказался между ними и сломал им жизнь. Но Марьяна не была вещью, которую Николай мог украсть, а Владимир — вернуть. Она сама прожила эти годы, сама принимала решения, рожала детей, растила их, любила, сердилась, прощала, ложилась рядом с мужем и просыпалась рядом с ним. Николай тоже не был тридцать лет одним и тем же ревнивым молодым человеком, не отправившим письмо. У него была собственная жизнь, и уничтожить её одним поздним признанием означало бы совершить ещё одну несправедливость.

Разговор перешёл к Савельеву. Николай рассказал, что тот появился ещё до свадьбы: цветы, записки, попытки встреч, настойчивость, постепенно превратившаяся в преследование. Сначала Николай не воспринимал его всерьёз, потом несколько раз разговаривал с ним, однажды дошло до драки. История на станции, о которой до сих пор знали только отдельные куски, оказалась ещё грязнее. Савельев подделал записку от Геннадия, Марьяна поверила и приехала. Николай узнал об этом случайно, когда вечером к нему пришёл сам Генка и спросил, где она. Услышав, что якобы отправилась встречаться с ним, тот сразу понял: происходит что-то неладное. Они поехали вместе.

— Ты раньше говорил, что Генки там не было.

— Когда Марьяна приехала — не было. Мы появились позже.

Николай замолчал, вспоминая.

— Когда вошли, она стояла возле стены. Савельев держал её за руки. Она плакала. Я сорвался. Сцепились. Генка нас растащил, потом выволок Савельева наружу. Тот хотел её напугать или заставить уехать с ним — я до сих пор не знаю. После этого исчез, через несколько месяцев вообще уехал. Я решил, что навсегда.

— А Марьяна мне ничего не рассказала.

— Она стыдилась.

— Чего? Её же обманули.

— Сейчас мы это понимаем. А в девятнадцать лет человек способен обвинить себя даже в том, чего не совершал.

Владимир поднялся и подошёл к окну. Во дворе санитар расчищал дорожку, сдвигая снег к ограде. За больницей медленно прошёл автобус. Всё вокруг существовало своей обыкновенной жизнью, пока два немолодых уже человека пытались разобраться в поступках тех мальчишек, которыми когда-то были.

— Ты ведь понимал, что когда-нибудь я вернусь?

— Понимал.

— Боялся?

— Всю жизнь.

Владимир обернулся.

— Всю?

— Не каждый день. Не думай, что я тридцать лет просыпался с твоим именем в голове. Работа, дети, деньги, ремонты, школа, институты, болезни — жизнь шла. Иногда годами почти тебя не вспоминал. Потом кто-нибудь называл твоё имя, приходило письмо от матери или Марьяна вдруг спрашивала, где ты теперь, и всё возвращалось.

— Что именно?

— Ощущение, что однажды ты войдёшь в дверь.

— И чего ты боялся?

Николай ответил не сразу.

— Что она посмотрит на тебя.

Владимир отвернулся.

— Дождался.

— Да.

— И что почувствовал?

— Сначала злость. Потом страх. А потом, как ни странно, облегчение. Я тридцать лет боялся одного и того же. Оно произошло — и оказалось, что мир не рухнул.

— Тебя похитили, прострелили плечо и чуть не довели до инфаркта.

— Это сделал Савельев. Не ты.

Николай помолчал и добавил:

— Зато теперь я знаю, что бояться больше нечего.

Владимир вернулся к кровати и протянул ему конверт, но Николай не взял.

— Открой сам.

— Нет.

— Почему?

— Он не мне адресован.

— Там написано «Марьяне».

— Значит, вместе с ней и откроете.

— А твоё письмо мне?

— Внутри.

— Тогда почему весь конверт адресован ей?

Николай посмотрел брату в глаза.

— Потому что всё, что там лежит, касается её больше, чем нас.

Марьяна открыла дверь почти сразу, словно ждала в прихожей. Она была в простом домашнем платье, без косметики, волосы собраны сзади. Синяк на щеке потемнел, и Владимир, едва увидев его, снова ощутил короткую вспышку злости на Савельева, но промолчал. Марьяна первым делом спросила о Николае. Узнав, что ему лучше и через несколько дней врачи могут отпустить домой, перекрестилась и тихо произнесла: «Слава Богу». Только после этого заметила конверт в руке Владимира. Лицо её изменилось, однако руку она не протянула, а просто отступила от двери, пропуская его внутрь.

На кухне горела одна лампа над столом. Марьяна поставила чайник, достала чашки, сахарницу, несколько раз без необходимости переставила ложки. Владимир понимал: эти обыкновенные движения нужны ей лишь затем, чтобы оттянуть момент, которого она ждала и одновременно боялась. Он снял пальто и сел.

— Ты говорил с Колей?

— Да.

— О чём?

— О нас.

Она поставила перед ним чашку.

— И?

— Он знал.

Марьяна медленно села напротив.

— Я теперь тоже понимаю, что знал.

— Перед вашей свадьбой он написал мне письмо. Написал, что ты любишь меня.

Она закрыла глаза.

— Господи...

— Хотел отправить.

— Но не отправил.

— Нет.

Марьяна долго смотрела на лежавший между ними конверт.

— Я не хочу его обвинять.

— Я тоже.

— Даже если там окажется что-нибудь страшное.

— Почему страшное?

— Потому что прошлое иногда страшнее настоящего. Настоящее хотя бы ещё можно изменить.

Они открыли конверт вместе. Бумага треснула на старом сгибе. Внутри оказалось несколько отдельных листов: письма Савельева, две короткие записки Геннадия и маленький запечатанный конверт без марки, на котором молодым почерком Николая было написано: «Володе. Лично». Марьяна сначала взяла одно из писем Савельева, прочитала несколько строк и отложила. Он писал всё то же: что она должна наконец понять окружающих, что рядом с ней люди, мешающие увидеть правду, что лишь он один якобы знает её настоящую. Дальше Марьяна читать отказалась.

— Потому что это не любовь, — сказала она. — Я столько лет думала, что, может быть, сама где-нибудь была виновата. Улыбнулась не так, поговорила дольше, чем следовало, дала ему какую-то надежду. Женщины часто ищут в себе причину чужого безумия.

— Ты не виновата.

— Теперь знаю.

Записки Геннадия были деловыми: даты, фамилия Савельева, номер машины, адрес в другом городе и короткое предупреждение — если появится снова, не вступать с ним в разговор и сразу сообщить Генке или Николаю. Марьяна прочла их и покачала головой.

— Они следили за ним, а мне ничего не сказали.

— Решили тебя не пугать.

— Мужчины очень любят решать, чего женщина не должна знать.

— Похоже на то.

— Ты тоже такой.

— Возможно.

— Не возможно.

Владимир усмехнулся.

— Хорошо. Такой.

Она впервые за эти дни улыбнулась, но улыбка исчезла, едва взгляд остановился на маленьком конверте.

— Открывай.

Бумага была по-прежнему заклеена. Значит, Николай действительно не вскрывал письмо все эти годы. Владимир осторожно отделил клапан. Внутри лежали два тетрадных листа, исписанных молодым, быстрым, местами почти неразборчивым почерком брата.

«Володь. Не знаю, отправлю ли это письмо. Наверное, если хватит совести, отправлю. Марьяна выходит за меня. Она согласилась вчера, но я знаю одну вещь, которую должен сказать тебе до свадьбы. Она любит тебя. Не спрашивай, откуда знаю. Просто знаю. И думаю, ты тоже это знаешь. Если ты любишь её — приезжай. Я не буду мешать. Мне будет больно, но я отойду. Лучше сейчас, чем потом всю жизнь смотреть, как она живёт рядом со мной и ждёт другого человека. Если не любишь — тогда не приезжай никогда. Коля». Владимир прочитал письмо дважды, затем передал Марьяне. Она читала медленно, несколько раз возвращаясь к началу, хотя текста было всего несколько строк. Потом положила лист на стол и сказала:

— Вот и всё.

— Что — всё?

— Вся наша жизнь.

— Не говори так. Нельзя тридцать лет свести к одному письму.

— Я не о Коле говорю. Я говорю о нас.

Она посмотрела на него и задала вопрос, который после прочитанного уже невозможно было не задать.

— Если бы это письмо тогда пришло, ты бы приехал?

Владимир мог ответить, что не знает. Это было бы разумно: никто не способен с полной уверенностью судить самого себя тридцатилетней давности. Можно было сослаться на расстояние, службу, обстоятельства, другую жизнь. Но Марьяне сейчас нужна была не осторожная правда рассудка.

— Да.

— Сразу?

— Сразу.

— Даже если бы у тебя была другая женщина?

— Да.

— Если бы пришлось всё бросить?

— Да.

Марьяна поднялась и подошла к окну.

— Тогда почему ты сам не приехал?

Вот на этот вопрос у него ответа не было.

— Потому что думал, что ты выбрала его.

— А я думала, что ты выбрал жизнь без меня.

— Получается, оба были идиотами.

— Молодыми.

— Это не оправдание.

— Нет.

Она повернулась к нему.

— Я ждала тебя до последнего.

— До свадьбы?

— До самой свадьбы.

— Почему не написала?

— Писала.

Одно слово изменило всё. Владимир сначала решил, что ослышался.

— Что?

— Письма. Тебе.

— Я ничего не получал.

— Знаю.

— Откуда ты знаешь?

Марьяна вернулась к столу и некоторое время стояла, опираясь ладонями о его край.

— Потому что потом нашла их.

— Где?

Она ответила не сразу.

— У твоей матери.

Владимир медленно поднялся.

— Что ты сказала?

— Володя, не сейчас.

— Марьяна. Где были твои письма?

— У твоей матери.

— Как они там оказались?

— Я отдавала ей. Просила пересылать тебе.

— И она не переслала?

Марьяна посмотрела на него с той осторожностью, с какой смотрят на человека, которому предстоит выдержать удар.

— Ни одного.

Владимир снова сел. Несколько секунд — или минут, он не понял — внутри не было ничего: ни гнева, ни обиды, ни даже удивления. Только пустота, настолько глубокая, что всё остальное словно перестало существовать.

— Почему?

— Она считала, что так будет лучше.

— Для кого?

— Для тебя.

— Она сама тебе это сказала?

— Да. Через несколько лет.

— И ты молчала?

— А что я должна была сделать? Через десять лет прийти к тебе и сказать: твоя мать спрятала мои письма? У тебя уже была своя жизнь.

— Это была моя жизнь!

Он произнёс это слишком громко. Марьяна вздрогнула, и Владимир сразу опустил голову.

— Прости.

— Ничего.

— Нет. Прости.

Он поднялся, прошёлся по кухне и остановился возле стены.

— Сколько их было?

— Семь.

— Семь писем?

— Да.

— Она не отправила ни одного?

— Ни одного.

— Они сохранились?

— Да.

— Где?

— У меня.

Марьяна вышла из кухни и через несколько минут вернулась с небольшой деревянной коробкой. Владимир видел её прежде: она много лет стояла на верхней полке шкафа в спальне, но он никогда не спрашивал, что находится внутри. Теперь Марьяна поставила коробку на стол и придвинула к нему.

— Открой.

Под крышкой лежали семь старых конвертов. На каждом было написано его имя — «Владимиру», — и почерк был Марьянин, только совсем другой: молодой, торопливый, тот самый, каким она писала когда-то. Владимир взял верхний конверт. Дата на обороте была поставлена за три месяца до её свадьбы. Второй — через две недели, третий — ещё через месяц. Последний был написан за четыре дня до свадьбы с Николаем.

— Читай, — сказала Марьяна.

— Сейчас?

— Сейчас.

Первое письмо оказалось коротким. Она рассказывала о доме, погоде, Генке, его матери, почти не говорила о любви и только в конце написала: «Если ты ещё помнишь меня, напиши хоть одно слово». Во втором осторожности было меньше. В третьем она уже прямо спрашивала, почему он молчит. В четвёртом сообщала, что Николай сделал ей предложение. В пятом была строка: «Я не знаю, имею ли право ждать тебя, если ты сам не просил ждать». В шестом — почти капитуляция: «Если ты не ответишь, я пойму».

Седьмой конверт Владимир долго держал в руках. Марьяна сидела напротив и не торопила его, но когда он снова положил письмо на стол, тихо сказала:

— Открывай.

Он разорвал край.

Последнее письмо было совсем коротким.

«Володя.

Через четыре дня я выхожу замуж.

Я согласилась.

Но если ты приедешь до субботы и скажешь мне не делать этого, я не выйду.

Мне стыдно писать тебе такое. Может быть, ты давно меня не любишь. Может быть, у тебя другая. Может быть, ты прочтёшь и даже не ответишь.

Но я должна сказать хотя бы один раз честно.

Я люблю тебя.

Если ты меня любишь — приезжай.

Марьяна».

Владимир положил лист на стол. Марьяна плакала молча, не вытирая слёз, а он не подошёл к ней. Пока не мог. Между ними лежали два старых письма, написанных почти одновременно. Одно написал Николай своему брату, другое — Марьяна человеку, которого любила. Николай писал: «Если ты любишь её — приезжай». Марьяна писала: «Если ты меня любишь — приезжай». Ни одно письмо до Владимира не дошло.

Он смотрел на пожелтевшие листы и впервые за много лет не пытался объяснить произошедшее судьбой. Не было никакого предначертания, мистической силы или неизбежности, разлучившей их. Не война помешала ему приехать. Не смерть. Даже не расстояние. Между двумя людьми встали другие люди — со своей любовью, страхом, ревностью, заботой и уверенностью, что имеют право решать чужую судьбу. Николай не отправил одно письмо, потому что боялся потерять Марьяну. Мать спрятала семь, потому что была убеждена, что спасает сына от ошибки. Возможно, каждый из них в тот момент находил собственному поступку оправдание. Но итог лежал сейчас на кухонном столе: восемь старых конвертов и тридцать лет, которых никто уже не мог вернуть.

Владимир поднялся. Марьяна тоже встала.

— Володя...

Он подошёл к ней и обнял. Без страсти, без торопливости, без попытки наверстать то, чего наверстать было невозможно. Просто прижал к себе обеими руками, и Марьяна уткнулась лицом ему в грудь. Они стояли так долго, понимая одну и ту же беспощадную вещь: нельзя вернуть молодость, несостоявшуюся свадьбу, детей, которых у них не было, утра, когда они могли просыпаться рядом, болезни, пережитые порознь, тысячи обыкновенных вечеров, в которые каждый жил своей жизнью и не знал, что происходит с другим. Нельзя начать заново с того места, где их когда-то остановили. Человеческая жизнь вообще не знает дороги назад.

Но оставалось другое. То, чего не предусмотрел ни Николай, спрятавший собственное письмо, ни мать Владимира, оставившая у себя письма Марьяны, ни Савельев со своей болезненной уверенностью, что женщину можно заставить принадлежать тебе. Они оба дожили до дня, когда правда всё-таки дошла по адресу. Марьяна подняла лицо.

— Что мы теперь будем делать?

Владимир посмотрел на неё. На этот раз ему не понадобилось ни времени, ни объяснений.

— Жить.

Она закрыла глаза и прижалась к нему сильнее. На кухонном столе остались лежать старые письма, опоздавшие на тридцать лет. Прошлого они уже изменить не могли. Но прошлое наконец перестало решать за них, что делать с будущим.



                Глава 7. Венцы.


  Прошло несколько дней. После того разговора в больнице Николай словно успокоился. Врачи говорили, что непосредственной опасности уже нет, собирались переводить его из палаты интенсивного наблюдения. Он понемногу вставал, просил принести одежду и однажды даже сказал Владимиру, что дома первым делом откроет окна — в больнице ему не хватало воздуха. Они больше не возвращались к прошлому. Всё главное между ними уже было сказано.

Умер Николай ранним утром. Тихо и неожиданно — сердце остановилось во сне. Накануне вечером Владимир был у него, и они говорили о самых обыкновенных вещах: о доме, о детях, о том, что скоро выпадет снег. Николай попросил передать Марьяне, чтобы она не винила себя ни в чём, потом помолчал и добавил: «Живите. Хватит уже всем нам расплачиваться за прошлое». Это оказались его последние слова, которые Владимир услышал.

После смерти Николая дом долго не мог вернуться к обыкновенной жизни. Люди приходили, уходили, приносили еду, которую никто не хотел есть, говорили слова, которые сами слышали на десятках других похорон, осторожно спрашивали Марьяну, не нужно ли ей чего-нибудь, и каждый раз она отвечала, что ничего не нужно, хотя именно теперь ей было нужно почти всё: чтобы Николай оказался жив, чтобы не существовало последнего больничного утра, чтобы не пришлось выбирать рубашку, в которой его положат в гроб, чтобы дети не смотрели на неё так, словно она обязана знать, как им пережить смерть отца, чтобы Владимир не стоял в стороне с лицом человека, который тоже потерял родного, но будто не имеет права на собственную боль. Николай умер ночью. Сердце, которое врачи считали уже почти восстановившимся, остановилось внезапно, без долгой агонии, без последнего разговора, без возможности собрать вокруг кровати всех, кому следовало что-то сказать. Вечером он ещё разговаривал с сыном по телефону, ругался на больничную кашу, обещал через неделю приехать домой и закончить старый шкаф, который несколько месяцев стоял разобранным в гараже, а утром его уже не было. И эта бытовая незавершённость смерти оказалась страшнее торжественной трагедии: осталась недопитая вода на тумбочке, остались очки, таблетки, часы, рубашка, которую он собирался надеть при выписке, остались десятки маленьких намерений, не знавших, что их хозяину отведено несколько часов.

Марьяна узнала первой. Владимир приехал к ней через сорок минут после звонка из больницы и нашёл сидящей на кухне. Она не плакала. Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем, руки лежали на столе ладонями вниз, и по этой неподвижности он сразу понял, что она уже знает. Он подошёл, но не решился прикоснуться. Между ними вдруг снова оказался Николай — не живой мужчина, с которым можно спорить, ревновать, выяснять отношения, а мёртвый человек, против которого невозможно ничего сказать и перед которым невозможно оправдаться.

— Марьяна...

Она подняла на него глаза.

— Не надо.

Владимир сел напротив.

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори.

Они просидели так почти час. Потом Марьяна неожиданно встала, дошла до раковины, поставила туда чашку и вдруг согнулась, будто её ударили в живот. Владимир успел подхватить её. Она вцепилась пальцами ему в плечи и закричала — не громко, но так страшно, что он потом много месяцев слышал этот звук во сне.

— Коля... Господи... Коля... Прости меня... прости...

Владимир держал её и молчал. Он не имел права сейчас говорить, что Николай простил. Не имел права напоминать, что тот сам хотел отпустить её, что их брак уже закончился раньше, чем остановилось его сердце. Смерть не разбирается в документах и решениях живых. Она одним движением возвращает человеку всё, что он пытался оставить позади, и Марьяна плакала сейчас не только по умершему Николаю. Она плакала по молодому мужу, с которым когда-то вошла в первую квартиру; по отцу своих детей; по человеку, возле которого просыпалась тысячи утр; по мужчине, которого любила не той любовью, какой любила Владимира, но всё-таки любила; по их ссорам, примирениям, болезням, праздникам, бедности, первым покупкам, школьным собраниям, семейным фотографиям, по целой жизни, которую невозможно отменить только потому, что сердце всё это время принадлежало ещё кому-то.

На похоронах Владимир стоял рядом с матерью Николая. Она почти не держалась на ногах. Хоронить сына ей было противоестественно, и все слова о возрасте, болезни и Божьей воле разбивались о одно простое обстоятельство: мать стояла возле гроба собственного ребёнка. Марьяна была с детьми. Владимир видел её через людей и не подходил. Так было правильно. В тот день она была прежде всего вдовой Николая, матерью его детей, частью той семьи, которую они построили вместе. Когда гроб начали опускать, мать Николая закричала и рванулась вперёд. Владимир поймал её за плечи. Она билась у него в руках, повторяя одно и то же:

— Коля... Коленька... сынок мой...

И тогда заплакал он сам. Без стыда, не отворачиваясь. Перед ним уходил в землю брат, которого он любил, ненавидел, обвинял, жалел, которому завидовал и которого едва не потерял раньше, а потом всё-таки потерял окончательно. Вся их история с Марьяной вдруг стала маленькой перед этой свежей могилой. Николай больше ничего у него не отнимал. Не мог попросить прощения, не мог оправдаться, не мог рассердиться, не мог прийти вечером с бутылкой и сказать какую-нибудь глупость. Осталась только земля, падавшая на крышку гроба, и мучительное понимание, что они слишком много лет потратили на молчание.

После поминок Марьяна подошла к Владимиру сама.

— Отвези меня к нему.

— Куда?

— На кладбище.

Они вернулись уже в сумерках. Людей не было. Возле свежей могилы лежали венки, цветы, земля темнела от сырости. Марьяна встала на колени, не обращая внимания на грязь, и положила ладонь на деревянный крест.

— Коля, — сказала она. — Я не знаю, слышишь ты меня или нет. Я не знаю даже, имею ли право это говорить. Но я тебя любила. Правда любила. Только не сумела стать той женщиной, которой ты хотел меня видеть. Прости.

Владимир отошёл. Этот разговор не принадлежал ему.

Марьяна долго стояла возле могилы, потом вернулась. Лицо было мокрым от слёз.

— Поехали.

В машине она сказала:

— Я не могу сейчас быть с тобой.

Владимир сжал руль.

— Хорошо.

— Ты понял меня?

— Понял.

— Я не знаю, сколько мне понадобится времени.

— Сколько понадобится.

— А если год?

— Значит, год.

— А если я вообще не смогу?

Он посмотрел на неё.

— Тогда не сможешь.

Марьяна заплакала снова.

— Почему ты не удерживаешь меня?

— Потому что уже один раз мы все слишком много решали друг за друга.

Она отвернулась к окну.

Владимир отвёз её домой и уехал.

Следующие месяцы стали для них временем, которого никто не планировал. Они виделись, но редко. Владимир не требовал встреч, не звонил по десять раз в день, не спрашивал, когда она наконец решит, что достаточно оплакала мужа. Иногда Марьяна сама приходила к нему. Они пили чай, разговаривали о Николае, детях, каких-то обыкновенных вещах, и она уходила. Иногда позволяла Владимиру обнять себя, иногда отстранялась. Он научился не принимать это за отказ от любви. Горе не подчинялось любви и не конкурировало с ней. Оно существовало отдельно.

Злые языки появились почти сразу. В маленьком городе чужая трагедия редко остаётся только чужой. Сначала шептались осторожно, потом увереннее. Говорили, что Владимир дождался смерти брата. Говорили, что Марьяна ещё при живом муже встречалась с ним. Кто-то утверждал, будто Николай умер из-за них. Кто-то вспомнил старые истории и переделал их так, чтобы получилось грязнее. Однажды Марьяна вернулась из магазина белая как стена и молча положила продукты на стол.

— Что случилось?

— Ничего.

— Марьяна.

Она резко повернулась.

— Мне сегодня сказали, что я довела мужа до могилы, чтобы жить с тобой.

Владимир почувствовал, как кровь ударила в голову.

— Кто?

— Неважно.

— Кто сказал?

— И что ты сделаешь? Пойдёшь бить женщину?

— Я с ней поговорю.

— Не надо!

— Почему?

— Потому что завтра будут говорить, что ты ещё и рот всем затыкаешь. Послезавтра придумают что-нибудь другое. Ты не понимаешь? Им не нужна правда. Им нужна история, которую приятно рассказывать.

Она села и закрыла лицо руками.

— Я иногда думаю, может, нам действительно нельзя быть вместе.

Владимир остановился.

— Из-за них?

— Не только.

— А из-за чего?

— Из-за Коли. Из-за детей. Из-за матери. Из-за всего. Может быть, наша любовь приносит людям только несчастье.

Он сел рядом.

— Посмотри на меня.

Она не подняла головы.

— Марьяна, посмотри.

Она посмотрела.

— Не смей делать из нашей любви преступление только потому, что кому-то нравится так думать. Мы и без них достаточно лет себя наказали.

— Николай умер.

— Не из-за нас.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я был там. Потому что видел его врачей. Потому что знаю, что у него было больное сердце. И потому что перед смертью он не проклинал ни тебя, ни меня.

— Но если бы ты не вернулся...

— Он всё равно был бы болен.

— Может быть, жил бы.

— Может быть. А может быть, умер бы раньше. Мы никогда этого не узнаем. Если начать судить жизнь через «если бы», можно сойти с ума. Если бы письма дошли. Если бы я приехал. Если бы ты не вышла за него. Если бы Савельев исчез. Если бы Коля отправил письмо. Если бы мать не спрятала твои. Всё. Хватит. Мы прожили внутри этого «если бы» тридцать лет.

Марьяна молчала.

— Я не прошу тебя забыть Николая, — продолжил Владимир. — Не прошу перестать его любить. Он отец твоих детей. Он мой брат. Я сам его люблю. Но он умер не для того, чтобы мы теперь похоронили рядом с ним себя.

Она вздрогнула.

— Не говори так.

— А как сказать? Мы живые, Марьяна. Это не вина.

Она заплакала и прижалась к нему. В тот вечер она впервые после похорон осталась до утра. Они не пытались доказать друг другу ничего телом и не превращали близость в торжество над прошлым. Просто лежали рядом, держась за руки, и Владимир несколько раз просыпался от того, что Марьяна плакала во сне.

Весной они начали чаще появляться вместе. Сначала это было почти испытанием. В магазине разговоры затихали, когда они входили. На улице некоторые знакомые здоровались холодно. Несколько человек демонстративно отворачивались. Потом людям стало скучно. Появились новые болезни, разводы, измены, смерти, свадьбы, чужие дети, чужие деньги — жизнь предоставила городу свежие темы. Владимир понял тогда ещё одну неприятную истину: человек часто разрушает собственное счастье, боясь суда людей, которые через месяц забудут, за что его судили.

С детьми было труднее. Сын Николая долго не принимал Владимира. Однажды он пришёл к матери и увидел их вместе за столом.

— Быстро ты, — сказал он.

Марьяна побледнела.

— Не надо.

— А что не надо? Папы полгода нет.

Владимир поднялся.

— Я уйду.

— Сядь, — сказала Марьяна.

В её голосе было что-то такое, что остановило обоих мужчин.

— Ты имеешь право злиться на меня, — сказала она сыну. — Имеешь право не понимать. Но не имеешь права оскорблять.

— Я папу защищаю.

— От кого? От меня? От человека, с которым он сам помирился перед смертью? Твой отец не был слабым человеком. Не делай из него жертву.

— Ты любила его?

Марьяна закрыла глаза.

— Да.

— А этого?

Она посмотрела на Владимира.

— Всю жизнь.

Сын отвернулся.

— Тогда зачем выходила за папу?

Марьяна ответила не сразу.

— Потому что была молодой, испуганной и думала, что любовь можно переждать.

В комнате стало тихо.

— И переждала?

— Нет.

Сын ушёл, хлопнув дверью. Марьяна долго плакала после этого, но Владимир чувствовал: что-то важное наконец было сказано. Не оправдание. Правда.

Прошёл почти год после смерти Николая, когда Владимир однажды утром сказал:

— Выходи за меня.

Марьяна, стоявшая возле плиты, даже не повернулась.

— Очень романтично.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Тогда выходи.

Она выключила газ.

— Володя...

— Что?

— Мне скоро шестьдесят.

— Я в курсе.

— Какая свадьба?

— Обыкновенная.

— Белое платье?

— Если захочешь.

— Гости?

— Сколько захочешь.

— Ты совсем сумасшедший?

— Давно.

Она улыбнулась, но глаза вдруг наполнились слезами.

— Почему сейчас?

Владимир подошёл.

— Потому что я больше не хочу называть тебя женщиной, которую люблю. Я хочу назвать тебя женой.

— Бумажка что-нибудь изменит?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что однажды мы уже решили, что можно обойтись без правильных поступков, если чувства настоящие. Оказалось, нельзя. Я хочу сделать всё правильно хотя бы теперь.

Марьяна молчала.

— И ещё, — сказал он. — Я хочу венчаться с тобой.

Она посмотрела на него так, словно именно этих слов боялась больше всего.

— В церкви?

— В церкви.

— После всего?

— Именно после всего.

— Володя, ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Нет. Венчание — не красивый обряд для фотографий.

— Я знаю.

— Это перед Богом.

— Поэтому и хочу.

Марьяна заплакала.

— А если нам осталось мало?

— Тогда пусть мало. Но наше.

Она обняла его и долго не отпускала.

— Я согласна.

Расписались они без большого торжества. Несколько близких, дети, Геннадий, две старые подруги Марьяны. Владимир был в тёмном костюме, который терпеть не мог, Марьяна выбрала светлое платье без фаты. Когда сотрудница загса произнесла привычные слова и попросила их поставить подписи, Владимир неожиданно почувствовал, как дрожит рука. Он столько раз представлял этот момент в молодости, потом запретил себе представлять вообще, а теперь стоял рядом с Марьяной и видел её имя возле своего. Никакой музыки внутри не заиграло, время не остановилось, прошлое не исчезло. Просто женщина, которую он любил почти всю жизнь, стала его женой.

После регистрации сын Николая подошёл к Владимиру. Они долго смотрели друг на друга.

— Береги маму.

— Буду.

— Я всё равно пока не могу к этому привыкнуть.

— Не обязан.

Парень кивнул и протянул руку.

Владимир пожал её.

Венчание назначили через две недели. Храм Марьяна выбрала сама — старый, небольшой, стоявший в стороне от центральных улиц. Владимир спросил почему именно этот.

— Здесь тихо.

Больше объяснений не требовалось.

Утром шёл дождь. Не ливень, а мелкий, осенний, почти прозрачный дождь, от которого камни возле церковной ограды потемнели. Владимир приехал раньше. В храме пахло воском, старым деревом и ладаном. Несколько женщин ставили свечи, кто-то тихо молился возле иконы Николая Чудотворца. Владимир стоял в стороне и впервые за много лет чувствовал настоящий страх. Не перед людьми, не перед прошлым, не перед тем, что кто-нибудь снова вмешается. Перед серьёзностью собственного решения.

Он прожил большую часть жизни, прежде чем оказался здесь.

И вдруг понял, что не знает, заслужил ли.

Священник подошёл к нему.

— Волнуетесь?

— Да.

— Хорошо.

Владимир удивился.

— Почему хорошо?

— Значит, понимаете, куда пришли.

Владимир посмотрел на иконостас.

— Батюшка... мы очень много сделали неправильно.

— Кто «мы»?

— Оба.

— А кто приходит сюда без ошибок?

— Я не об ошибках. Мы потеряли почти всю жизнь.

Священник некоторое время молчал.

— Жизнь не измеряется тем, сколько вам осталось.

Эти слова Владимир запомнил.

Марьяна вошла через несколько минут. Он обернулся и перестал слышать всё остальное. На ней было простое светлое платье, волосы убраны назад, на голове лёгкий платок. Никакой попытки выглядеть моложе. Никакой девочки из его воспоминаний. Перед ним стояла взрослая женщина, прошедшая через любовь, брак, материнство, предательство, страх, смерть мужа, осуждение детей и людей, и именно её он любил теперь сильнее той юной Марьяны, которую когда-то потерял.

Она подошла.

— Что смотришь?

— На тебя.

— Первый раз увидел?

— Такую — первый.

Началось обручение. Священник благословил их, подал зажжённые свечи. Владимир держал свою осторожно, боясь, что дрожь руки заметят. Марьяна стояла рядом. Когда кольца надели им на пальцы и несколько раз поменяли местами, он неожиданно вспомнил Николая. Не как соперника. Не как человека, занявшего его место. Как брата. Представил его живым, стоящим где-нибудь возле стены, недовольно усмехающимся и прячущим глаза.

Марьяна словно почувствовала то же самое. Она тихо прошептала:

— Коля...

Владимир сжал её руку.

— Он с нами.

Она посмотрела на него сквозь слёзы.

Потом их поставили на белое полотенце перед аналоем. Священник начал молитвы. Слова были древними, многие Владимир слышал не впервые, но только теперь они перестали быть просто церковным текстом. Просили о любви, мире, единомыслии, долгой жизни, детях и внуках, о сохранении брака. Некоторые просьбы уже опоздали для них на десятилетия. Детей у них вместе не будет. Молодой семьи не будет. Первой квартиры, совместной юности, бессонных ночей возле детской кроватки — ничего этого им не дано.

И всё-таки они стояли здесь.

Когда над головой Владимира подняли венец, он вдруг понял смысл происходящего совсем не так, как представлял раньше. Венец был не наградой. Не знаком победы. Это была ответственность. Принятие другого человека целиком — вместе с его прошлым, ошибками, возрастом, болью, памятью о других людях. Марьяна принимала его таким же.

Священник спросил их о добровольном намерении вступить в брак.

Владимир ответил первым:

— Имею, честный отче.

Голос дрогнул.

Марьяна ответила следом, почти шёпотом.

И тогда заплакала.

Слёзы текли по лицу, она не вытирала их. Владимир хотел прикоснуться к ней, но не мог — в руке была свеча, над головой держали венец. Он просто смотрел.

Священник продолжал молитву.

Марьяна плакала всё сильнее.

Владимир тоже.

Перед глазами прошла вся их жизнь — не красивыми кадрами, а беспорядочно, как приходит настоящая память: двор; молодая Марьяна; вокзал; письмо, которого он не получил; лицо Николая; мать; Савельев; больничный коридор; семь пожелтевших конвертов; могила брата; кухонный стол; её руки; их бесконечные опоздания друг к другу.

Он не выдержал и прошептал:

— Прости меня.

Марьяна услышала.

— За что?

— За то, что не приехал.

Она покачала головой.

— Не сейчас.

— Мне надо.

— Тогда и ты меня прости.

— За что?

— За то, что не дождалась.

Владимир смотрел на неё сквозь слёзы.

— Мы дождались.

Марьяна закрыла глаза.

Священник не остановил их.

Потом была общая чаша. Владимир сделал глоток и передал Марьяне. Они трижды обошли аналой вслед за священником. Маленький хор пел, свечи горели ровно, венцы держали над их головами, и Владимир чувствовал руку Марьяны в своей. Всего несколько шагов. Но ему казалось, что именно к этим нескольким шагам они шли всю жизнь.

Когда венцы сняли, Марьяна выдохнула так, будто всё это время не дышала.

Священник подвёл их к иконам.

Они приложились сначала к образу Спасителя, потом Богородицы. Владимир молился без приготовленных слов. Просил только одного: не дать ему растратить то, что было возвращено слишком поздно и слишком дорогой ценой.

Марьяна стояла рядом.

После венчания люди подходили поздравлять. Геннадий обнял Владимира и неожиданно расплакался.

— Дураки вы, — сказал он.

— Знаю.

— Столько лет.

— Знаю.

— Коля бы...

Он не договорил.

— Знаю, — снова сказал Владимир.

Мать Николая не пришла. У неё уже не было сил. Но утром передала Марьяне маленькую икону Богородицы, которая много лет стояла у неё в спальне. На обороте дрожащей рукой было написано: «Живите».

Одно слово.

Марьяна прочитала его возле церковного крыльца и прижала икону к груди.

— Она простила меня?

Владимир посмотрел на надпись.

— Думаю, она просит, чтобы мы простили её.

В тот же день они поехали на кладбище.

Уже без гостей.

Марьяна положила свадебные цветы на могилу Николая. Владимир стоял рядом.

— Ну вот, Коля, — сказала она. — Я пришла.

Ветер шевельнул ленты на венках.

— Не знаю, правильно ли это. Наверное, ты бы опять сказал, что я слишком много думаю. Но я хочу, чтобы ты знал: я ничего не вычеркнула. Ни тебя, ни наши годы, ни детей. Я не начинаю другую жизнь вместо нашей. Я просто продолжаю свою.

Она замолчала.

Владимир подошёл к могиле.

— Брат...

Слово далось тяжело.

— Я обещал тебе. Помнишь? Беречь её. Я буду.

Он хотел сказать ещё что-нибудь, но понял, что не нужно.

Они ушли, держась за руки.

Вечером дома Марьяна долго снимала шпильки с волос перед зеркалом. Владимир сидел на краю кровати и смотрел на неё. На стуле висело светлое платье, на столе лежали кольца от коробочки, рядом стояла икона с материнской надписью.

— Жена, — сказал Владимир.

Марьяна посмотрела через зеркало.

— Что?

— Ничего. Проверяю, как звучит.

Она улыбнулась.

— И как?

— Непривычно.

— Привыкай.

Он подошёл сзади и обнял её.

— Марьяна Владимировна...

— Не начинай.

— Жена моя.

Она повернулась к нему.

— Муж мой.

И оба вдруг рассмеялись.

Смех закончился слезами. Марьяна прижалась лбом к его груди.

— Володя, почему так поздно?

Он закрыл глаза.

Вот вопрос, на который не существовало ответа.

— Не знаю.

— Мне жалко тех лет.

— Мне тоже.

— Очень.

— Мне тоже.

— Я иногда ненавижу всех, кто нам помешал.

— Я тоже.

— А потом думаю о Коле — и мне стыдно.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что любовь к нему не отменяет любви ко мне. И наоборот.

Она подняла голову.

— Ты действительно это можешь принять?

— Учусь.

— А если я буду вспоминать его?

— Будешь.

— Если буду плакать?

— Будешь.

— Если поеду на могилу?

— Поедем вместе. Или поедешь одна, если захочешь.

Марьяна смотрела долго.

— Я тебя всю жизнь любила.

— Знаю.

— Нет, теперь можно сказать. Всю жизнь. Даже когда была женой Коли. Даже когда злилась на тебя. Даже когда решила, что больше никогда не хочу слышать твоего имени. Это было во мне. Я ничего не могла сделать.

— И не надо было.

— Надо было. Тогда всем было бы легче.

Владимир покачал головой.

— Может быть, легче. Но это была бы уже не ты.

Они легли поздно. Дождь закончился, и за окном стало удивительно тихо. Марьяна уснула первой. Владимир лежал рядом и слушал её дыхание. На её руке было кольцо.

Самая обыкновенная вещь.

Маленький металлический круг.

Но он смотрел на него и думал о том, сколько человеческих жизней понадобилось, чтобы это кольцо оказалось именно на этой руке.

Он осторожно коснулся пальцев Марьяны.

Она проснулась.

— Ты чего?

— Ничего.

— Не спится?

— Нет.

— Опять думаешь?

— Да.

— О чём?

Владимир помолчал.

— О названии.

— Каком названии?

— Если когда-нибудь напишу обо всём этом книгу.

Марьяна сонно улыбнулась.

— Ты обязательно напишешь.

— И знаешь, как назову?

— Как?

Он посмотрел в темноту.

— «Мне была разбита душа».

Марьяна перестала улыбаться.

— Тяжёлое название.

— Другого нет.

Она придвинулась ближе.

— А конец какой будет?

Владимир обнял её.

— Не знаю.

— Плохой писатель.

— Почему?

— Потому что конец уже есть.

— Какой?

Марьяна положила голову ему на плечо.

— Мы вместе.

Он хотел ответить, но не стал.

Утром они проснулись почти одновременно. За окном после дождя стояло чистое холодное небо. Марьяна накинула халат и ушла на кухню. Через несколько минут оттуда донёсся её голос:

— Володя, чай будешь?

Он лежал и улыбался.

Сколько раз за всю жизнь люди спрашивали друг друга о чём-то великом — любят ли, простят ли, дождутся ли, вернутся ли, смогут ли начать заново. А счастье в конце концов оказалось устроено значительно проще. Женщина находилась на кухне. Она была его женой. Вчера они стояли под венцами перед Богом. На столе лежала икона с одним словом на обороте.

Живите.

Владимир встал и пошёл к ней.

Марьяна стояла у окна. Он подошёл сзади и положил руки ей на плечи.

— Чай будешь? — повторила она.

— Буду.

— С сахаром?

— Как всегда.

Она повернулась.

— Теперь всё будет «как всегда»?

Владимир задумался.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у нас ещё не было «всегда».

Марьяна улыбнулась.

— Значит, будет.

Он поцеловал её в висок. Они сели напротив друг друга. На кухонном столе лежали вчерашние кольца от свечей, несколько фотографий, икона, хлеб, масло, две чашки. Никакого торжества. Никакой музыки. Никто не произносил речей. Жизнь начиналась именно так. Не сначала. Сначала им уже не было дано.

Она начиналась отсюда — из всего пережитого, потерянного, прощённого и непрощённого; из смерти Николая и памяти о нём; из семи писем, которые опоздали на десятилетия; из материнского страха, Савельевской злобы, человеческих пересудов, собственной трусости, молодости, которую нельзя вернуть, и любви, которую, вопреки всему, оказалось невозможно уничтожить.

Владимир долго считал, что разбитая душа должна однажды стать прежней. Он ждал этого почти всю жизнь. Ждал, что боль исчезнет, память перестанет жечь, прошлое получит объяснение, виноватые будут названы, а потерянное каким-нибудь чудом вернётся на свои места.

Теперь он понимал: ничего не возвращается на прежнее место. Разбитая душа не становится прежней. Она становится другой. В ней остаются трещины, через которые человек иногда видит самого себя яснее, чем видел прежде. Остаются имена умерших. Остаются обиды, которые невозможно до конца простить. Остаётся вина за слова, которые не сказал, и за дороги, по которым не пошёл. Остаются люди, которых уже нельзя обнять.

Но если человек продолжает любить, душа остаётся живой. Владимир посмотрел на Марьяну. Она сидела напротив — не девочка из его молодости, не призрак несостоявшейся судьбы, не награда за пережитые страдания. Просто его женщина. Его жена. Человек со своей прожитой жизнью, болью, ошибками и памятью. Вчера перед Богом она стала ему ещё и венчанной женой. Им не вернули тридцать лет. Им дали сегодняшний день. И впервые этого оказалось достаточно. Марьяна протянула через стол руку. Владимир взял её. За окном начиналось утро. И впереди у них была жизнь.


                КОНЕЦ РОМАНА