День в истории. 27 января 1900 года

День в истории. 27 января 1900 года

Андрей Меньщиков

«Каждый прожитый день — это не просто дата, а страница ненаписанного романа, где чернилами служат человеческие судьбы, а переплетом — само время».

I. Симфония барометров

Если бы в этот ранний субботний час, 27 января 1900 года, мы могли подняться над необозримым пространством Евразийского материка, перед нашими глазами развернулась бы грандиозная природная драма. Земля словно дышала, расколотая метеорологическими фронтами на две непримиримые половины. На востоке, выставив свой ледяной щит, замер гигантский сибирский антициклон. В Оренбурге барометр Главной физической обсерватории застыл на звенящей, невероятной отметке в 781 миллиметр ртутного столба. Этот морозный купол накрыл Сибирь глухим, неподвижным саваном. В Иркутске утро началось с девятнадцати градусов сухой, колючей стужи, проступающей сквозь пелену ночного тумана. В Тобольске и Барнауле столбики термометров рухнули за двадцать один градус ниже нуля, а финский Куопио превратился в настоящий полюс холода, скованный двадцатипятиградусным морозом.

В это же самое время сырая, мятежная Европа изнывала в тисках глубокого атлантического циклона. На норвежском побережье, в Бодо, приборы фиксировали глубокое падение давления до 749 миллиметров, а Будапешт и Христиания кутались в дождевые тучи. Этот теплый, влажный фронт шировой волной накатывал на западные окраины Российской империи, неся с собой немыслимую для конца января оттепель. В Варшаве звенела весенняя капель, и мостовые поливал мелкий дождь при непривычном для зимы одном градусе тепла. В Вильне термометры показывали робкий ноль, а Рига замерла после ночного ливня, переходящего в мокрый снег. На русском Юге, в Севастополе и Ялте, шумело черноморское приволье при курортных двух с половиной градусах выше нуля, но праздные прибрежные бульвары до самой воды тонули в густом, пушистом и теплом южном тумане.

Санкт-Петербург оказался на самом острие этого атмосферного противостояния. Еще накануне, 26 января, столица изнывала от промозглой слякоти. При трех градусах мороза город засыпало тяжелым, липким снегом. Уровень воды в Неве поднялся на треть фута выше ординара, извозчики ругали раскисшие дороги, а глубоко под землей, на глубине трех метров, почва еще хранила глубокое летнее тепло — целых пять градусов выше нуля. Но к ночи субботы ледяное дыхание Востока окончательно вытеснило европейскую сырость. Небо над столицей прояснилось, облачность упала, задул резкий северо-западный ветер, и к часу ночи 27 января Петербург сковал настоящий, сухой и чистый десятиградусный мороз. Старые петербуржцы, раскрывая утренний номер «Правительственного Вестника», благодушно замечали в кофейнях, что до рекорда 1743 года, когда в этот самый день ударило двадцать три градуса стужи, нынешней зиме далеко. Город замер, встречая ясный, морозный субботний рассвет.

II. Железный Вавилон

Пока синоптики чертили свои карты, экономическое сердце империи билось в лихорадочном, предельно напряженном темпе. Десятилетие небывалого промышленного бума вывело страну на пик индустриального могущества, но созданная инфраструктура уже не справлялась с этим тектоническим потоком металла, угля и хлеба. На страницах официальной хроники Министерство Путей Сообщения вынужденно публикует огромную ведомость, освобождающую управления железных дорог от материальной ответственности за просрочку доставки грузов. За сухими параграфами Общего устава скрывался настоящий логистический коллапс: империя везла так много, что магистрали буквально вставали в гигантские дореволюционные «пробки».

Эпицентром этого транспортного Вавилона стал индустриальный Юг. Металлургические гиганты Донбасса развили такую скорость, что заблокировали сами себя. На подъездных путях к станции Юрьевка, где гремели цеха гигантского Донецкого металлургического завода, основанного Алексеем Алчевским, образовался беспрецедентный затор. В этой глухой пробке намертво встали более шестисот полностью груженных вагонов с углем и рудой. Завод физически не успевал разгружать этот стальной поток. В результате возник эффект домино: Юго-Восточные, Екатерининская и Курско-Харьково-Севастопольская дороги по цепочке сняли с себя ответственность за сроки и прекратили погрузку любых вагонов, адресованных Юрьевке. В таком же тупике оказалась станция Юзово, где великий завод Новороссийского общества буквально захлебнулся грузами и умолял диспетчеров остановить отправку новых эшелонов.

Ситуацию усугубляли крушения и капризы природы. В Ясиноватой — главном узле Донбасса — сошел с рельсов товарный состав, загромоздив пути и полностью парализовав стратегическую ветку на Мариуполь-Порт. Из-за этой аварии Рязанско-Уральская дорога прекратила прием хлебных грузов, шедших на экспорт через мариупольские причалы. Под Ростовом затяжные ливни вызвали масштабные оползни насыпи, из-за чего обмен вагонами между Владикавказской и Юго-Восточными дорогами был урезан до ста штук в сутки. Под Калугой, на Сызрано-Вяземской дороге, насыпь и вовсе осела, прервав транзитное движение. На Московско-Нижегородской дороге вода залила пути Гребневской пристани в Шуе, полностью остановив обмен грузами.

Этот транспортный тромб отозвался даже в сытых столичных пригородах. Из-за того, что Балтийская дорога загромоздила станцию С.-Петербург и ограничила прием вагонов в Гатчину всего двенадцатью составами в сутки, С.-Петербурго-Варшавская магистраль пошла на крайние меры. Чтобы Петербург не остался без отопления посреди зимы, прием эшелонов с псковскими дровами с соседних дорог был безжалостно урезан до ничтожного лимита — всего три вагона в сутки. А на другом конце страны, за Уралом, Самаро-Златоустовская дорога из-за заторов на Средне-Сибирском направлении пропускала через Батраки на восток тоже лишь по три вагона в день. Страна росла быстрее своих рельсов.

III. Высочайшая воля и земская доля

Пока заводы плавили чугун, а поезда пробивались сквозь метели, в тиши столичных кабинетов кувыркался строгий государственный обиход. Январский день принес утверждение монументальных постановлений Государственного Совета, регулирующих самые разные сферы — от просвещения далеких окраин до портовых правил.

Одним из ключевых решений стало преобразование асхабадского Мариинского женского училища в далекой Закаспийской области в полноценную женскую гимназию с пансионом при ней. Государство выделяло на это серьезные деньги — из Государственного Казначейства ассигновалось по одиннадцати тысяч рублей ежегодно. Империя закладывала фундамент цивилизации в туркестанских степях, строго прописывая правила: делами гимназии за отсутствием попечительного совета будет ведать совет педагогический, а для беднейших учениц выделяется строгая квота — не более десяти процентов от общего числа мест освобождаются от платы за обучение. Одновременно казна выделяет средства на увеличение стипендий студентам Императорского Юрьевского университета и на усиление личного состава его инспекции.

В этих же указах сквозит удивительный прагматизм эпохи. Заботясь о социальном мире, правительство освобождает Комитеты попечительства о домах трудолюбия и рабочих домах от таможенных пошлин и цензурного досмотра — отныне они могут напрямую выписывать из-за границы любые книги, чертежи, фотографии и модели, необходимые для обучения бедняков ремеслам. Тут же отменяется обязательная государственная сортировка и браковка говяжьего и ворванного сала, а также рогож в Архангельском порту. Век бюрократического контроля уступал место свободному рынку: отныне проверка качества этих товаров полностью «предоставляется на волю торгующих».

Кадровая машина Сената тоже не знала отдыха. Тайный советник Завадский, управлявший межевой частью, назначается первоприсутствующим в департаменте герольдии Правительствующего Сената, а его место занимает тайный советник Шмеман. Награды и поощрения сыпались на тех, кто трудился во благо общества. По ходатайству Князя Евгения Максимилиановича Романовского, Герцога Лейхтенбергского, возглавлявшего Николаевское общество попечения о бедных в Петербурге, орденом св. Станислава 3-й степени награждается лекарь Ефим Дикштейн. Столичные купцы Иван Федоров и Павел Вуштуев получают звания почетных граждан, а крестьянин Иван Лукашов за особые труды получает серебряную медаль «за усердие» для ношения на шее на Александровской ленте.

Но за этой парадной витриной указов скрывалась суровая реальность русской жизни. В то время как министерства спорили о бюджетах, Министерство Внутренних Дел составляло подробный отчет о продовольственном положении в Херсонской губернии. Прошлый год выдался неурожайным, и три южных уезда — Одесский, Херсонский и Тираспольский — оказались на грани голода. Сильнее всего пострадали земледельцы-арендаторы, так называемые «десятинщики», которых в одном только Одесском уезде насчитывалось до пяти тысяч дворов. Не имея собственной земли и запасов, они по закону не могли претендовать на общественные продовольственные капиталы.

Спасать положение пришлось земствам. Херсонское губернское земство экстренно выделило двадцать шесть тысяч рублей, уездные земства добавили по десять тысяч. Нуждающимся выдавали безвозвратные пособия, зерно и муку. В Одесском уезде открылись пятнадцать бесплатных народных столовых. Общая семенная и продовольственная потребность губернии была оценена в колоссальные два миллиона рублей, но МВД с гордостью подчеркивает: к началу кризиса у местных земств в наличии было более двух миллионов продовольственных сумм. Сил и средств провинции хватило, общегосударственные ссуды запрашивать не пришлось. Населению уже выдали пуды ржи, ячменя, кукурузы и пшеницы. Ситуацию спасло и то, что обилие кормов помогло сохранить рабочий скот, а крестьяне нашли подработку на местных рудниках и на подвозе строительных материалов в бурно растущих Одессе, Николаеве и Херсоне. Провинция выстояла.

IV. Контрасты сословий

Российская империя рубежа веков представляла собой поразительный контраст сословий, где глубокая нищета соседствовала с ослепительным великосветским блеском. На страницах январской хроники этот контраст проступает с беспощадной художественной силой.

В С.-Петербурге Отдел защиты детей при Обществе попечения о бедных и больных детях подводит итоги своей работы. К началу 1900 года эта организация, ставшая прообразом современной ювенальной юстиции, насчитывала 144 участковых попечителя. Статистика, собранная ими в трущобах и рабочих кварталах столицы, ужасает: за год поступило 209 заявлений о жестоком обращении с детьми. В 99 случаях попечители официально зафиксировали факты насилия или развращающего влияния взрослых. Детей изымали из семей: сорок семь малышей были помещены в убежища отдела, двадцать два ребенка — в сторонние приюты.

Финансировалось это святое дело всем миром: приход общества составил двадцать пять тысяч рублей, причем десять тысяч анонимно пожертвовало лицо, пожелавшее остаться неизвестным. Санкт-Петербургский совет детских приютов призревал в 23 приютах около четырех тысяч детей. Имена простых петербуржцев — Головкова, Полежаевой, Кеннига, сотрудников торгового дома «Штоль и Шмидт» — внесены в списки благотворителей. Но еще трогательнее выглядят вещевые пожертвования: горожане несли сиротам ремонтные материалы, съестные припасы, белье, ситец, обувь, книги, игрушки, каменный уголь для отопления и рождественские сладости — сахарный песок и патоку.

А в это же самое время в Москве гремел и блистал совсем другой мир. В залах генерал-губернаторского дома на Тверской состоялся второй грандиозный бал у Их Императорских Высочеств Великого Князя Сергея Александровича и Великой Княгини Елизаветы Федоровны. Около пятисот пятидесяти приглашенных, среди которых был Принц Петр Александрович Ольденбургский, весь высший военный и гражданский мир Первопрестольной и гости из петербургского высшего света, кружились в вихре танца.

Залы дворца были роскошно убраны живыми цветами и экзотическими тропическими растениями, доставленными из оранжерей. Гости съезжались к девяти вечера, а в половине десятого хозяева открыли бал вальсом. Уникальной особенностью этого вечера стало присутствие учащейся молодежи — Великий Князь пригласил на бал лучших студентов Московского университета и вольноопределяющихся московского гарнизона, чьи мундиры резко бросались в глаза среди фраков и бриллиантов. В первом часу ночи был сервирован роскошный ужин, во время которого Сергей Александрович лично обходил столы, радушно угощая молодежь. Танцы продолжались до трех часов ночи, завершившись пышным разъездом карет по заснеженной Москве.

Тем временем в далеком Томске жизнь текла в русле строгого православного благочестия. В Томском Богородице-Алексиевском мужском монастыре при огромном стечении народа и в присутствии всей губернской администрации состоялось торжественное освящение нового, великолепного иконостаса. Он был сооружен на средства местного купца-благотворителя, который, подражая духу истинного милосердия, пожелал остаться абсолютно неизвестным. Литургию совершил архимандрит Григорий, а семинарский хор пел так стройно, что это вызвало глубокое умиление у всех присутствующих.

А на северо-западной окраине империи, в Великом княжестве Финляндском, бушевали свои, европейские страсти. В Гельсингфорсе Сейму были переданы дополнительные предложения Николая II. На повестке дня стоял технический и социальный прогресс края: проекты законов об электрических сооружениях для освещения и передачи силы, законы о паевых товариществах и, что особенно важно, революционный закон об ответственности судохозяев за увечья, постигшие моряков при исполнении службы. Но за этим фасадом законотворчества скрывалось глухое национальное противостояние. В гостиницах Гельсингфорса вспыхнул громкий скандал: финские содержатели отелей начали демонстративно отказывать приезжим русским постояльцам в размещении и праве обедать за общим столом. Финляндский генерал-губернатор Николай Бобриков усмотрел в этом недопустимый произвол и слабость местной полиции. Своим жестким предписанием он принудил Нюландского губернатора переписать «Сборник полицейских правил», действующий аж с 1878 года, дабы решительно пресечь подобные национальные демарши.

V. Культурный нерв столицы

Несмотря на социальные бури, человечество неудержимо рвалось вперед, и в залах Императорского Русского Технического Общества в Петербурге открылся Съезд русских деятелей по водяным путям. Это был настоящий триумф инженерной мысли. Государство понимало важность форума: всем участникам был предоставлен бесплатный проезд в столицу билетами первого класса по всем железным дорогам.

Председательствовал на съезде Товарищ Министра Путей Сообщения Николай Павлович Петров — выдающийся ученый-механик, «отец русской железнодорожной периодики». Его вступительная речь звучала как гимн русскому индустриальному рывку. Цифры, которые он приводил, поражают воображение: если в конце 1880-х годов отечественные заводы строили всего по пятьсот верст путей в год, то теперь империя сдавала по три-четыре тысячи верст ежегодно! Производство чугуна за десять лет выросло с 45 до 121 миллиона пудов, потребление угля удвоилось, достигнув 811 миллионов пудов. В конце 1880-х пределом мечтаний считалась постройка 50 отечественных паровозов в год, а в одном только 1899 году в России было выпущено почти тысяча современных локомотивов!

Петров привел масштабное сравнение мировой добычи угля в миллионах тонн: Великобритания — 202, США — 196, Германия — 131, Россия — пока лишь 13. Но ученый развернул перед инженерами грандиозную математическую перспективу. Каждый русский шахтер выдает десять тысяч пудов угля в год, что способно запустить тридцатисильную паровую машину, заменяющую труд трехсот рабочих. Если Россия поднимет добычу до уровня Германии и пустит уголь на машины, империя получит механический прирост работы, равный труду девяноста миллионов человек! Для этого, утверждал Петров, необходимо развивать водные пути, строить гигантские баржи грузоподъемностью в двести тысяч пудов, способные везти уральскую руду по Волге всего за три-четыре копейки с пуда. Вслед за ним на съезде выступил знаменитый профессор В. Е. Тимонов, который зачитал официальное приглашение русской делегации на VII международный конгресс гидротехников, открывающийся в Париже в рамках Всемирной выставки 1900 года. К этой выставке, к слову, Финляндия готовилась с размахом, ассигновав из своей казны огромную сумму на постройку знаменитого павильона.

В то же самое время Одесса утирала слезы, хороня своего бывшего городского голову, выдающегося профессора-механика Владимира Николаевича Лигина, скончавшегося на посту попечителя Варшавского учебного округа. Проводить ученого в последний путь вышел весь город, а расходы по погребению муниципалитет полностью взял на свой счет. И в эти же дни в Одессе открылась специализированная лечебница для душевно- и нервнобольных доктора А. Г. Боровского. Устроенная по последнему слову европейской науки, она состояла из трех изящных особняков в саду, где для комфорта несчастных пациентов были оборудованы читальня, бильярдная и специальная музыкальная комната. Наука шла рука об руку с гуманизмом. В Петербурге же, в аудитории Сельскохозяйственного музея на Фонтанке, профессор В. А. Селафьев собирал полные залы на свои публичные лекции со странным, интригующим названием: «О душах в неодушевленном мире».

А по вечерам Петербург погружался в чарующий мир театрального искусства. Афиша на четверг, 27 января, предлагала зрелища на любой вкус. В Александринском театре давали драму А. И. Сумбатова (Южина) «Закат», где в роли Анны Ивановны блистала великая заслуженная артистка Мария Савина. В Михайловском театре французская труппа играла комедию Абеля Эрвана «Le Faubourg», привезенную из Парижа всего два месяца назад. Но главным центром притяжения была Мариинка: там вне абонемента давали «Аиду» Джузеппе Верди. Танцы в опере были поставлены великим Мариусом Петипа, а на сцене в блеске бриллиантов и мастерства кружилась прима-балерина Матильда Кшесинская, вызывая бурные овации царской ложи и партера. Газета публикует и репертуар на следующую неделю: театралов ждал бенефис Николая и Медеи Фигнер в «Фаусте», балет «Корсар» с Ольгой Преображенской, вагнеровские страсти в «Тристане и Изольде» с Иваном Ершовым и, наконец, воскресный триумф — «Лебединое озеро» Чайковского в канонической постановке Петипа и Льва Иванова. Настоящим же культурным взрывом недели обещал стать пятничный бенефис легендарного Мамонта Дальского в роли Отелло на сцене Александринки — событие, о котором судачил весь столичный свет.

VI. Мировые потрясения

Пока в Петербурге рукоплескали Кшесинской, подмостки мировой политики содрогались от грохота орудий и яростных дебатов. В самом разгаре была Англо-бурская война, и страницы газет заполнены тревожными телеграммами. Британская империя, мнившая себя владычицей морей, оказалась в позорном тактическом тупике, столкнувшись с отчаянным сопротивлением бурских фермеров в Южной Африке.

В Лондоне, в Палате общин, разыгрывалась настоящая политическая драма. Правительство маркиза Солсбери и министра колоний Джозефа Чемберлена подвергалось яростным нападкам оппозиции. Сводки из Африки были безутешны: британская армия только что потерпела катастрофическое, кровавое поражение при Спион-Копе. Командующий натальской армией генерал Буллер в третий раз переправился через реку Тугелу, пытаясь деблокировать осажденный Ледисмит. Психологическая изнанка этой войны ужасала: выяснилось, что во время штурма Спион-Копа британские офицеры пошли на циничный обман своих солдат — чтобы загнать людей под убийственный огонь буров, они пустили слух, будто Ледисмит уже пал, и солдаты шли на смерть с восторженным, ложным «ура» на устах.

В самом Лондоне царила жесткая военная цензура — правительство заговорщически молчало, стремясь скрыть от прессы дурные вести. Но шила в мешке было не утаить: Палата общин содрогнулась, когда помощник статс-секретаря Уиндэм намекнул на возможность восстановления старинного закона «Militia Ballot Act» — принудительного призыва холостых мужчин до тридцати лет в ополчение по жребию. Для Англии, гордившейся своими свободами и отсутствием воинской повинности, это стало шоком. Французская пресса едко констатировала: Чемберлен поставил страну в тупик — Англия вынуждена стать милитаристской державой, ломая весь свой вековой уклад ради колониальной авантюры. На этом фоне в парламенте вспыхнул настоящий бунт: лидер ирландских националистов Джон Редмонд внес радикальное предложение — немедленно прекратить войну и признать независимость буров! Зал взрывался криками, и хотя предложение ирландцев было отвергнуто, Чемберлену пришлось оправдываться, пообещав, что ровно через шесть недель в Африке будет развернута колоссальная армия в двести тысяч человек, а лорд Робертс и лорд Китченер уже выехали на фронт из Капштадта, издав жесткую прокламацию с требованием к бурам сдаться.

Газеты публикуют удивительные психологические документы эпохи — письма английских солдат из окопов, перепечатанные из немецкой прессы. В них — вся гамма чувств человека на пороге смерти задолго до того, как медицина откроет окопный синдром. Солдаты пишут о «мурашках по телу» при первых звуках выстрелов, о припадках безумного, безотчетного истерического смеха, когда осколком гранаты сбивает шапку с головы товарища, и этот хохот может остановить только суровый окрик офицера. Другие рассказывают о боевом экстазе, когда опасность вызывает восторженное желание петь, и о странном эффекте «утопающего», когда в секунды обстрела вся прошлая жизнь проносится перед глазами с невероятной четкостью. А под Ледисмитом в этот час продолжалась пушечная дуэль, и в утреннем тумане Моддерспруйта грохотал знаменитый бурский «Длинный Том» — французское 155-миллиметровое орудие, наводящее ужас на хайлендеров генерала Макдональда, пока англичане тщетно засыпали позиции фермеров лиддитными гранатами.

Британская империя трещала по швам не только в Африке. Из Каира приходили тревожные депеши о брожении в Египте: суданские полки подняли бунт против английского диктата, открыто заявив, что завоевывали Судан для египетского Хедива, а не для британской короны, и потребовали уравнять их в жалованье с белыми офицерами. Дело кончилось громким скандалом в министерстве просвещения, где заносчивый английский чиновник оскорбил совет египетских министров и был вынужден с позором подать в отставку. А в Китае, в Шанхае, британцы вели сложнейшие дипломатические прения с французами, протестуя против расширения их сеттльмента за счет английской собственности. В то же время в Берлине трансваальский посланник доктор Виллем Лейдс спешно паковал чемоданы, ведя тайные переговоры с европейскими державами.

Мир бурлил, и на фоне этих войн и дипломатических интриг разворачивались другие, подлинно библейские трагедии человечества. Из Бомбея телеграф принес страшную весть: в Индии зафиксирован абсолютный, ужасающий рекорд смертности — 408 человек за одни сутки! В городе одновременно свирепствовали чума и оспа, а ситуация усугублялась тем, что в Бомбей ежедневно бежали тысячи крестьян из соседних провинций, охваченных страшным, опустошительным голодом. И тут же, рядом, приходила радостная весть из Лиссабона: карантинные власти официально объявили, что вспышка чумы в португальском Опорто полностью прекратилась, и все ограничения с города сняты.

Человечество рубежа веков пыталось разгадать тайны планеты, на которой жило. Пока пушки гремели в Африке, немецкий естествоиспытатель доктор Герман Мейер завершил свою смертельно опасную экспедицию в девственные джунгли Центральной Бразилии, открыв истинные истоки реки Шингу — притока Амазонки. Ученые провели год среди диких племен, записывая их песни на фонограф. Предметом обмена служили обыкновенные спички, которые индейцы ценили как колдовство — один из туземцев бережно воткнул обгоревшую спичку в землю, искренне веря, что из нее вырастет «огненное дерево». Экспедиция преодолела 150 порогов, перепиливала пополам гигантские поваленные деревья, преграждавшие путь, пережила крушения, потеряла обувь, соль и фотоаппараты, питаясь исключительно сердцевиной дикой пальмы в реке Ромуро, где совершенно не было рыбы.

А в Лондоне великий океанограф сэр Джон Меррей выступал перед Королевским обществом с докладом, переворачивающим представления обывателей о Земле. Его измерения показали, что на глубине свыше ста восьмидесяти метров температура воды неизменна круглый год, а значит, девяносто два процента всей массы воды Земного шара имеют температуру ниже четырех градусов по Цельсию. Сэр Джон Меррей нарисовал картину ледяных бездн Индийского и Тихого океанов, где царит вечная, абсолютная тьма и полностью отсутствует растительная жизнь на пространстве, составляющем девяносто три процента площади океанского дна. Европу раздирал национальный вопрос: в Вене открылась немецко-чешская конференция, призванная примирить стороны в Богемии и Моравии, но переговоры зашли в глухой тупик — чешские радикалы требовали исторических прав короны святого Вацлава, а немецкие пангерманисты панически боялись славянского главенства.

VII. Эпилог

27 января 1900 года угасало в морозных сумерках Санкт-Петербурга. Спешащие на закрытый экстренный музыкальный вечер в Купеческий клуб на углу Офицерской и Глинки члены Филармонического общества кутались в шинели и шубы. На Санкт-Петербургской бирже маклеры подводили итоги дня: под влиянием дурных вестей из Южной Африки курс британского фунта стерлингов продолжал неуклонно ползти вниз, зафиксировавшись на отметке 93,75, в то время как немецкая марка держалась на уровне 45,52, а французский франк — на 37,12. В порту египетского Порт-Саида, поднимая клубы черного дыма, знаменитый двухтрубный пароход Русского Добровольного флота «Орел» успешно миновал Суэцкий канал и лег на курс к Константинополю.

А в Нагасаки и Порт-Артур в эти самые часы входила грозная стальная броненосная армада Тихоокеанской эскадры Российской империи — эскадренные броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий», крейсера «Россия», «Рюрик», «Адмирал Корнилов», «Дмитрий Донской» и канонерка «Гремящий». Этим кораблям оставалось жить совсем недолго — впереди их ждал трагический Цусимский бой, но сейчас они олицетворяли нерушимую, сияющую мощь великой державы.

Люди ложились спать, не зная, что этот наступивший двадцатый век принесет им великие открытия и страшные войны, крушения империй и рождение новых миров. Они просто жили свой день — субботу, 27 января 1900 года — один из миллионов дней нашей общей, непредсказуемой и прекрасной истории.