Бог ничтожества

Глава 1.

Глеб зашёл в туалет ближе к полуночи, когда в баре уже стало шумно и дымно. Он не особенно нуждался, просто хотел на минуту выпасть из общего гула. Кабинка была крайняя, с плохо закрывающейся дверью. На стенах- обычный набор: номера телефонов, грубые рисунки, чьи-то проклятия, признания в любви маркером. Среди всего этого, чуть выше замочка, ровным почерком шариковой ручкой было написано:

Он не насилует.
Он разрешает.
И в этом его сила.

Глеб прочитал дважды, усмехнулся, подумал, что кто-то из местных философов после третьей кружки решил оставить потомкам мудрость. Вытер руки, хотя и не мыл их, и вышел.

За стойкой его уже ждала рюмка с тонкой плёнкой на дне высыхающей текилы. Он сел, кивнул бармену, и тот, не спрашивая, плеснул ещё. Глеб пил медленно, ему нравилось как алкоголь сначала согревает, а потом слегка отодвигает мир на полшага. Лица становятся мягче, голоса- дальше, мысли- проще. Он не был пьян, просто находился в той удобной зоне, где уже не обязательно быть полностью собой.

Где-то после второго бокала он заметил, что пальцы левой руки слегка подрагивают. Не от холода и не от нервов, просто подрагивают. Он посмотрел на них с лёгким любопытством, будто на чужие. Пальцы дрожали ещё несколько секунд, потом остановились. Глеб пожал плечами и допил текилу.

Бар был полутёмный, лампы над стойкой давали тёплый жёлтый свет, который делал всех красивее, чем они были на самом деле. Глеб любил такие места именно за это, здесь можно было сидеть долго, ни с кем не разговаривая, и никто не считал это странным. Он сидел здесь уже третий час. Дома его никто не ждал, вечер пятницы, на работу с утра идти не надо. Времени было достаточно. Он заказал ещё.

Когда бармен поставил бокал, Глеб вдруг поймал себя на том, что смотрит на собственные руки дольше, чем нужно. Ногти были в порядке, кожа- обычная. Но под кожей на тыльной стороне левой ладони будто что-то едва заметно сместилось. Очень медленно, как будто крошечный пузырёк воздуха перекатывался с одного места на другое. Глеб моргнул, ощущение пропало. Он списал всё на алкоголь и усталость.

В туалете он оказался снова около часа ночи, на этот раз действительно по нужде. Надпись на стене никуда не делась. Он снова прочитал её, уже без усмешки. Просто прочитал и вышел.

Вернувшись на место, Глеб заметил, что в баре стало меньше людей. Оставшиеся говорили тише. Музыка тоже стала тише, или ему так казалось. Он сидел и смотрел, как в тёмном стекле напротив слегка дрожит его отражение. Отражение моргнуло, Глеб моргнул в ответ- с опозданием на долю секунды, или наоборот, он не был уверен. Отпил ещё, алкоголь уже не согревал, а скорее размазывал края.

Пальцы правой руки внезапно сложились в странный жест- большой палец лёг на безымянный, мизинец слегка отогнулся в сторону. Глеб посмотрел на это с тем же спокойным любопытством. Жест держался несколько секунд, потом пальцы сами расслабились и легли на стойку как обычно. Он не испугался, просто отметил.

"Устал"- подумал он.

И это было правдой. Он устал уже довольно давно, не резко, не после какого-то конкретного события. Просто постепенно, работа, которая когда-то казалась нормальной, стала просто местом, куда нужно приходить. Квартира, в которой он жил уже шесть лет, так и не стала домом. Разговоры с людьми требовали усилий, которые он всё чаще не хотел прилагать. Ничего катастрофического, просто тихая, ежедневная усталость от необходимости быть кем-то.

Глеб заказал воды, решил, что хватит. Но когда бармен поставил стакан, он всё равно попросил ещё текилы. "Последний"- сказал он. Бармен кивнул без комментариев.

Пока он пил, под кожей на предплечье снова что-то медленно переместилось, на этот раз ощущение было чётче, будто тонкий шнур или жила слегка натянулась и потом ослабла. Глеб закатал рукав рубашки и посмотрел. Кожа была гладкой, никаких следов. Он провёл пальцами по месту- ничего, только тепло от алкоголя.

Он сидел ещё долго. Люди уходили, бармен уже начал протирать стойку с другого конца. Глеб понимал, что пора домой, но тело не хотело вставать. Не от тяжести, от странного, глубокого согласия оставаться здесь, в полутьме, в тишине, которая постепенно заполняла помещение.

Когда он наконец поднялся, ноги на мгновение будто забыли, как это делается. Не слабость, скорее лёгкое замешательство, будто суставы на секунду примерили другой способ сгибаться. Глеб моргнул, и всё прошло. Он надел куртку, кивнул бармену и вышел на улицу.

Ночной воздух был холодным и влажным. Он достал сигарету, прикурил, и только тогда заметил, что пальцы снова сложились в тот же странный жест. На этот раз он не стал их разжимать, постоял так минуту, глядя на свою руку в свете фонаря, потом медленно, сознательно, разогнул пальцы.

Домой он шёл медленно, улицы были пустые. Под подошвами хлюпала вода. Глеб думал о надписи на стене туалета. Почему-то она не уходила из головы, три коротких предложения, ничего особенного, но чем дольше он шёл, тем яснее чувствовал, что они звучат не как чья-то чужая мудрость, а как что-то, что он уже давно знал и просто не произносил вслух.

Дома он не стал включать свет- снял куртку, ботинки, прошёл на кухню, выпил воды прямо из-под крана. В отражении тёмного окна над раковиной его лицо выглядело немного чужим, не искажённым, просто чуть более спокойным, чем должно было быть в такое время и после такого количества выпитого.

Глеб лёг спать, не раздеваясь до конца. Лежал на спине и слушал, как внутри, где-то под рёбрами, очень тихо и медленно что-то перекладывается, не больно, не неприятно. Просто происходит.

Он закрыл глаза и погрузился в сон.


Глава 2.

Глеб проснулся после полудня, точное время его не интересовало. Комната была залита ровным серым светом, шторы так и остались раздвинутыми с пятницы. Он лежал на спине, полностью одетый, и несколько долгих минут не двигался. Дыхание шло редко и глубоко, под закрытыми веками ещё держались обрывки сна- не образы, а скорее ощущения: будто тело медленно перетекало из одной формы в другую, а сознание только наблюдало за этим с вежливым интересом.

Когда он наконец открыл глаза, потолок показался чуть ближе, чем обычно или комната стала ниже. Глеб медленно сел, позвоночник отозвался длинной, тянущей волной, которая прошла от копчика до основания черепа и там растворилась. Ощущение было приятным, почти сладким.

Он спустил ноги на пол, ступни коснулись паркета, и в тот же миг пальцы ног начали жить собственной жизнью. Они медленно, очень медленно растопырились шире, чем позволяла анатомия, потом собрались вместе, потом снова растопырились- уже сильнее. Глеб смотрел на это спокойно, почти с нежностью. Большой палец левой ноги описал полный круг, касаясь пола боковой стороной, и вернулся на место с тихим, влажным звуком. Глеб поднял ногу ближе к лицу и рассмотрел стопу. Кожа на верхней стороне была слегка полупрозрачной, под ней просматривались тонкие голубоватые структуры, которые медленно перетекали, как густая жидкость в закрытом сосуде.

Он поставил ногу обратно на пол и встал. Идти оказалось странно- ноги сгибались слишком плавно, почти без участия привычных суставов. Колени будто на мгновение забывали, что они суставы, и становились чем-то более гибким, текучим. Глеб прошёл до ванной, держась за стену- не потому что терял равновесие, а потому что каждое движение приносило слишком много новых ощущений, и хотелось замедлиться, чтобы успеть их все почувствовать.

В ванной он включил свет, лампа мигнула дважды, прежде чем загореться ровно. Глеб подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение. Лицо было всё ещё его лицом, но уже слегка смещённым- скулы казались чуть шире, подбородок мягче, глаза смотрели спокойно и немного слишком пристально. Он открыл рот, язык лежал на месте, но когда Глеб шевельнул им, тот оказался длиннее и подвижнее. Кончик сам собой описал маленький круг внутри рта, касаясь нёба, зубов, внутренней стороны щёк. Глеб позволил ему это, потом медленно втянул язык обратно.

Он умылся холодной водой, но вода почти не ощущалась, кожа лица будто впитала её сразу, не оставляя мокрых следов. Глеб провёл ладонями по щекам, по шее, ниже, к ключицам. Под пальцами кожа была тёплой и странно податливой. В нескольких местах она слегка пружинила, будто под ней находились небольшие плотные образования. Глеб нажал на одно из них над левой ключицей и образование сместилось в сторону, потом медленно вернулось на место, когда он убрал палец. Он нажал снова и ещё раз. Каждый раз структура под кожей отзывалась движением, почти любопытным.

Глеб улыбнулся отражению- тонкой, спокойной улыбкой- и вышел из ванной.

На кухне он долго стоял перед открытым холодильником, не выбирая ничего конкретного. Холод шёл волнами, но тело почти не реагировало на него. Глеб взял яйца, поставил сковороду, разбил их. Желтки расползлись слишком быстро, будто белок потерял вязкость. Он смотрел, как они шипят, и вдруг понял, что пальцы правой руки сами собой повторяют движение, которым он только что разбивал скорлупу: сжимаются, делают короткий резкий жест, разжимаются. Снова и снова, ритмично. Глеб позволил руке продолжать, пока яйца не начали подгорать. Тогда он выключил плиту и выбросил содержимое сковороды в мусор- есть не хотелось.

Он сел за стол и положил обе руки перед собой. Долго смотрел на них, потом медленно, сознательно, начал сгибать пальцы в положения, которые раньше были бы болезненными или невозможными. Суставы подчинялись без сопротивления, более того- с каждым новым углом внутри возникало глубокое, почти эйфорическое ощущение правильности. Пальцы складывались в сложные, красивые узлы, расходились веером, переплетались между собой так, будто у него было не десять пальцев, а больше. Глеб сидел и играл со своими руками почти час или два. Время потеряло чёткие границы.

Когда он наконец встал, в квартире уже заметно потёмнело. Глеб прошёл в гостиную и остановился посреди комнаты. Тело вдруг решило сделать что-то самостоятельно. Сначала слегка качнулось из стороны в сторону, потом позвоночник изогнулся назад гораздо сильнее, чем позволяли обычные позвонки. Глеб почувствовал, как каждый позвонок мягко смещается относительно соседнего, находя новое, более свободное положение. Движение продолжалось несколько долгих секунд, он стоял с запрокинутой головой, глядя в потолок, и дышал редко-редко. Когда позвоночник наконец выпрямился, Глеб ощутил по всей спине приятную, тянущую усталость, такую, какая бывает после хорошей растяжки.

Он опустился на пол. Паркет был прохладным. Глеб лёг на спину, раскинул руки и ноги в стороны. Потолок казался бесконечно далёким. Под кожей на груди, на животе, на бёдрах началось медленное, волнообразное движение. Не судорога, не дрожь, скорее множество тонких тяжей одновременно натягивались и ослабевали, перестраиваясь. Глеб клал ладони на разные участки тела и чувствовал это движение изнутри и снаружи одновременно. В какой-то момент ему показалось, что под ладонью на животе проходит сразу несколько параллельных "каналов", по которым что-то тёплое и густое перетекает вверх-вниз. Он слегка надавил. Поток на мгновение ускорился, будто обрадовался вниманию.

Глеб тихо засмеялся, почти беззвучно. Смех вышел странным- более низким и вибрационным, чем обычно. Он засмеялся ещё раз, уже сознательно пробуя этот новый звук и горло отозвалось удовольствием.

Вечер пришёл незаметно. За окном зажглись фонари. Глеб всё ещё лежал на полу. Иногда он поднимал руку или ногу и медленно вращал ею в суставе, наблюдая, насколько далеко теперь может зайти движение. Плечо вращалось почти на полный оборот. Бедро сгибалось под углом, который раньше непременно вызвал бы боль. Теперь боли не было, было только глубокое, животное удовлетворение.

В какой-то момент тело решило перевернуться. Глеб не сопротивлялся, он перекатился на живот, потом встал на четвереньки. Позиция показалась неожиданно удобной, позвоночник сам принял лёгкий изгиб, голова низко опустилась. Глеб постоял так несколько минут, покачиваясь вперёд-назад совсем маленькой амплитудой, потом медленно, очень плавно, выгнул спину дугой вверх, потом вниз. Движения были текучими, почти змеиными. Он повторил их снова и ещё раз, каждое повторение приносило всё более сильное ощущение правильности.

Когда он наконец сел, опираясь спиной о диван, за окном уже была глубокая ночь. Глеб поднял правую руку к лицу и долго рассматривал её при свете уличного фонаря, падавшего через стекло. Пальцы стали заметно длиннее, ногти приобрели слегка заострённую, миндалевидную форму, кожа на тыльной стороне ладони была почти прозрачной, и под ней медленно, лениво перетекали полупрозрачные структуры- то собираясь в узелки, то растекаясь тонкими нитями. Глеб пошевелил пальцами, структуры отозвались синхронным движением.

Он прижал ладонь к щеке. Щека была тёплой, рука тоже. На несколько секунд ему показалось, что граница между ладонью и лицом исчезла, и два участка тела просто продолжают друг друга. Глеб убрал руку и сел неподвижно.

Внутри, под рёбрами, в животе, вдоль позвоночника- всё продолжало тихо, методично, с нарастающей уверенностью перестраиваться. Уже не отдельными вспышками- непрерывным, спокойным процессом.

Он сидел в темноте и позволял, а тело, получившее полное разрешение, начинало работать быстрее.


Глава 3.

Воскресенье началось без границы. Глеб не мог сказать, спал он или просто лежал с открытыми глазами в темноте. Тело больше не требовало сна в прежнем смысле, оно работало непрерывно- тихо, уверенно, с нарастающей сложностью.

Когда за окном посветлело, он всё ещё сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Руки лежали на бёдрах ладонями вверх, пальцы были уже заметно длиннее, между ними натянулись тонкие, полупрозрачные перепонки, которые то появлялись, то снова растворялись под кожей, будто пробовали разные варианты. Глеб медленно сводил и разводил пальцы, наблюдая, как перепонки натягиваются и исчезают. Ощущение было похоже на приятную усталость после долгой работы руками.

Он поднялся одним плавным движением- позвоночник теперь сгибался и разгибался слишком свободно. Когда Глеб выпрямился, он почувствовал, как несколько нижних позвонков слегка сместились в стороны, образуя более широкое основание. Шаг получился мягким, почти бесшумным. Стопы будто слегка прилипали к паркету и отлипали с крошечным влажным звуком.

В ванной зеркало показало уже другое лицо.
Глаза стали больше, веки оттягивались сильнее, открывая больше белка и радужки, зрачки реагировали на свет медленнее обычного. Нос слегка уплотнился и расширился у основания, а рот изменился сильнее всего- губы стали тоньше, уголки приподнялись сами собой в постоянной спокойной полуулыбке. Когда Глеб открыл рот, он увидел, что зубы слегка изменили форму, стали ровнее и острее по краям. Язык был длиннее и мог доставать до подбородка без напряжения. Он высунул его и несколько секунд изучал в зеркале. Кончик языка самостоятельно описал несколько сложных петель, прежде чем вернуться в рот.

Глеб провёл пальцами по щекам, кожа стала тоньше. Под ней теперь отчётливо просматривалась сеть тонких, медленно пульсирующих каналов, которые сходились к вискам и уходили под волосы. Волосы тоже изменились: стали реже у лба и гуще на затылке, где будто начинали расти в другом направлении.

Он снял рубашку. Грудная клетка выглядела шире и одновременно более гибкой. Рёбра под кожей слегка шевелились- не от дыхания, а сами по себе, медленно раздвигаясь и сдвигаясь, будто искали оптимальное положение. Посередине груди, там, где раньше была просто грудина, теперь проступал вертикальный валик более плотной ткани. Глеб нажал на него, валик отозвался глубокой вибрацией, которая прошла вниз по всему телу и закончилась тёплым пульсом в паху и под коленями.

Живот был абсолютно гладким и слегка выпуклым в нижней части. Когда Глеб положил на него обе ладони, он почувствовал под кожей сложное, многослойное движение. Не одно "что-то" а множество. Тонкие нити, округлые узлы, длинные ленты, которые медленно скользили друг относительно друга. Он слегка надавил пальцами, и движение ускорилось, стало более активным, почти жадным. Несколько структур явно придвинулись ближе к поверхности, будто хотели быть потроганными.
Глеб стоял перед зеркалом долго, потом медленно провёл руками ниже- по бокам, где вчера были только мягкие возвышения. Теперь там сформировались два симметричных, слегка вытянутых образования, кожа над ними была горячей и очень тонкой. Когда он сжал одно из них, оно сжалось в ответ- мягко, ритмично, три раза подряд. Глеб повторил жест, образование снова ответило. На четвёртый раз он почувствовал, как от этого места по телу разбегается волна глубокого, почти блаженного тепла.

Он улыбнулся шире.

В гостиной Глеб опустился на четвереньки, позиция теперь была естественной. Позвоночник сам принял длинную, гибкую дугу. Лопатки двигались независимо друг от друга, поднимаясь и опускаясь. Он начал медленно ползти по комнате, движения были текучими, без резких углов. Руки и ноги работали в новом ритме, будто тело уже знало, как это делать. Иногда локти и колени сгибались в обратную сторону- мягко, без хруста, просто потому что так было удобнее.

На середине комнаты Глеб остановился и позволил телу сделать то, чего оно явно хотело уже давно. Позвоночник сильно выгнулся вверх, потом резко прогнулся вниз, одновременно с этим кожа на спине натянулась, и под ней проступили длинные, параллельные валики- будто дополнительные мышцы или сухожилия наконец заняли свои места. Глеб стал повторять движение, каждый раз валики становились отчётливее. На пятый или шестой раз кожа в нескольких местах слегка разошлась- не кровоточа, а скорее расходясь в стороны, как лепестки, и сразу же начала зарастать новой, более гладкой тканью.

Он не остановился. Лёг на бок, потом на спину, потом снова на живот. Тело перекатывалось легко, почти весело. Пальцы на руках и ногах постоянно находились в движении: растопыривались, складывались, переплетались, иногда на короткое время срастаясь боковыми поверхностями, прежде чем снова разделиться. Глеб поднимал руки к лицу и смотрел, как пальцы одной руки медленно обхватывают пальцы другой, проникая между ними глубже, чем должны были бы позволять кости. На несколько секунд две ладони превратились в единый сложный узел, потом снова разъединились.

Время перестало существовать. Глеб перемещался по квартире медленно, часто останавливаясь, чтобы дать телу закончить очередной этап. В какой-то момент он оказался на кухне, открыл кран. Вода показалась ему слишком резкой по ощущениям. Он выключил её и просто стоял, глядя на свои руки, которые теперь могли сгибаться в запястьях почти на триста градусов. Кожа на внутренней стороне предплечий стала полупрозрачной, и под ней медленно текли густые, светящиеся изнутри потоки.

Он вернулся в гостиную и опустился на пол уже окончательно. Дальше тело работало само. Грудная клетка медленно раскрылась вдоль срединной линии, не с кровавым разрывом- скорее с мягким, влажным расхождением, будто лепестки цветка. Внутри не было обычных органов в привычном виде. Там двигалось что-то сложное, многослойное, ритмично пульсирующее, переливающееся тусклым внутренним светом. Несколько тонких отростков осторожно вытянулись наружу, пощупали воздух, потом снова втянулись. Грудная клетка медленно сомкнулась, оставив на коже только тонкую, почти незаметную линию.

Глеб лежал и дышал новым способом- не лёгкими, а всей поверхностью тела. Кожа вбирала воздух и отдавала его мелкими, едва заметными волнами. Это было легче, эффективнее.

Ноги начали удлиняться, бёдра стали тоньше и гибче, голени слегка изогнулись. Стопы потеряли чёткое разделение на пальцы- они превратились в широкие, чувствительные поверхности, которыми было удобно чувствовать малейшие неровности пола. Руки тоже удлинились, плечи стали уже, но подвижнее. Когда Глеб поднял обе руки над головой, они соприкоснулись кончиками пальцев далеко за головой и на мгновение слились в одну непрерывную линию, прежде чем снова разделиться.

Лицо менялось последним, Глеб чувствовал, как кости черепа мягко смещаются. Глазницы расширяются, челюсть удлиняется и становится уже, кожа на лбу натягивается, и под ней проступают новые, симметричные линии. В какой-то момент зрение стало другим: мир потерял часть цветов, но приобрёл глубину, которой раньше не было. Он видел тепло, видел движение воздуха, видел, как по стенам квартиры медленно ползут едва заметные вибрации.

К тому моменту, когда за окном снова стемнело, Глеб уже почти не был Глебом. Он лежал на полу в центре комнаты в сложной, красивой позе, которую человеческое тело принять не могло. Конечности изгибались в слишком многих местах, кожа переливалась тусклым внутренним светом, грудь медленно поднималась и опускалась без участия привычных мышц. Из открытого рта иногда показывался слишком длинный, тонкий язык, который самостоятельно исследовал воздух.
Сознание оставалось ясным и совершенно спокойным.

То, что когда-то было человеком по имени Глеб, всё ещё теплилось где-то глубоко внутри этой новой, сложной плоти. Оно больше не сопротивлялось. Оно смотрело на произошедшее без ужаса и без сожаления. Только с тихим, тяжёлым пониманием.

Он не насилует.
Он разрешает.
И в этом его сила.

Сила Бога Ничтожества.

Комната молчала, за окном шёл мелкий дождь, а на полу, в центре тихой квартиры, наконец полностью проросло то, чему Глеб сам, шаг за шагом, открыл дверь.