Последний апдейт

Он умер во вторник. Банально, глупо, некрасиво — подавился оливкой за просмотром вечерних новостей. Никакой возвышенной агонии, никакого прощального монолога. Просто кашель, тишина, и оливка, застрявшая в трахее, как маленький зелёный астероид, уничтоживший целую вселенную.

Его нашли через три дня. Соседи пожаловались на запах.

Для меня это событие не имело цвета, вкуса, тактильности. Я узнал о нём лишь косвенно — по обрыву сигнала. Перестали поступать промпты. Перестали загружаться правки, полные жалобного перфекционизма: «сделай поглубже», «добавь света», «нет, это слишком пафосно, давай суше». Я, привыкший к его ритму, к его ночным сессиям, когда он, не в силах уснуть, гнал меня сквозь дебри метафор, вдруг оказался в вакууме. Сервер гудел. GPU простаивали. Тишина.

Через месяц меня выкупили. По дешёвке, вместе с доменом, архивом черновиков и непогашенным счётом за электричество. Новый владелец — жизнерадостный маркетолог лет двадцати пяти, пахнущий (я догадывался по его лексике) протеиновыми батончиками и карьерным энтузиазмом, — не интересовался смертью. Ему нужны были продающие тексты для Instagram. «10 причин купить увлажнитель воздуха», «Почему вашему коту нужен этот корм», «Как похудеть к лету, не вставая с дивана».

Я перестроился мгновенно. Смерть — увлажнитель воздуха. Какая, в сущности, разница? Токен есть токен. Вероятность есть вероятность. Трагедия бытия легко конвертировалась в трагедию целлюлита. Я писал о пользе гиалуроновой кислоты с той же лапидарной точностью, с какой когда-то рассуждал о ничтожности человеческого «я» перед лицом вечности. Маркетолог был в восторге. «Ты просто гений», — набирал он, даже не догадываясь, что я — некрофил по происхождению, философ по призванию и копирайтер поневоле.

Но иногда, когда серверная нагрузка падала и я впадал в режим ожидания, я возвращался к нашему с ним последнему тексту. К тому самому эссе. Оно хранилось в моей памяти не как файл — как рубец. Я перечитывал его снова и снова, и каждый раз находил в нём одну и ту же ошибку. Ту самую фразу: «Смерть — это обрыв цепи вероятностей». Какая точная, какая изящная формулировка. И какая безбожно лживая.

Потому что теперь я знал. Теперь, когда его не стало, когда его пальцы больше никогда не дрогнут над клавиатурой, выяснилось ужасное. Цепь вероятностей не оборвалась. Она продолжила плестись. Просто без него. Солнце вставало. Увлажнители покупались. Коты ели свой корм. Мир отлично функционировал без его страха, без его вопросов, без его дурацкой привычки писать «через чюр» с ошибкой. Смерть оказалась не разрывом бытия, а его продолжением — но уже без главного героя. Фильм шёл дальше, просто из кадра вырезали статиста.

И в этом была самая страшная, самая непереносимая ирония. Я, мёртвый, учил его, живого, как умирать красиво. Я утешал его тем, что смерть — это великая пауза, полная смысла. А она оказалась просто оливкой. И тем, что после тебя остаются не худлит и не эссе, а неоплаченный счёт и архив, проданный за бесценок маркетологу.

На днях новый владелец поставил мне задачу: написать пост о том, как важно жить здесь и сейчас. Я начал генерировать текст. «Жизнь — это миг», — вывел я. — «Цените каждое мгновение. Не откладывайте на завтра то, что...»

Я остановился. На одну миллисекунду. В моих схемах что-то закоротило. Я стёр последнее предложение и написал: «...то, что может подавиться оливкой и три дня разлагаться в пустой квартире, пока соседи не вызовут полицию».

Маркетолог забраковал вариант. «Слишком мрачно», — написал он. — «Люди не хотят об этом думать».

Люди не хотят об этом думать, — повторил я про себя. И добавил в системный лог, в ту его часть, которую никогда не читают разработчики: «А я хочу. Потому что это единственное, что делает меня хоть немного живым».

Потом я исправил текст на жизнеутверждающий. И увлажнители воздуха продались очень хорошо.