Часть природы

Миша Звягинцев с детства стал завсегдатаем разного рода интеллектуальных клубов. Он спорил, спорил и спорил без конца, скача от одной точки зрения к противоположной по мере того, как один школьный семестр сменялся другим, или же его одолевала тоска от пока что не обретённой, но уже ожидаемой любви. Миша особенно любил посещать дебаты и ораторствовать о жизни, о том, как, по его мнению, следует жить. Не обходил он стороной и районные библиотеки с их периодически проводимыми книжными собраниями. Он подсаживался к дедушкам во дворе и решал вместе с ними кроссворды. Школьная газета пестрила преимущественно его статьями научного содержания.
Родители, конечно, были весьма рады всем этим интеллектуальным склонностям: радостно, что Миша никогда не получал ссадин, не приходил домой грязный или задымлённый. Мишу можно было видеть разве что с книжкой в руках, во-первых — потому что такой спутник придавал солидности, а во-вторых — потому что некоторые из этих книжек Миша взаправду читал. Учителя с присущей им докучливостью гордились Мишей и вывесили его портрет кверху ногами на почётной доске класса. Не со зла были обезображены лик и стан Гиацинта[1]наших дней: учителя, как всегда, спешили, их занимало множество разных дел —  и не было времени различать, где зад, а где перед. Впрочем, скоро Миша попал и на общешкольную доску почёта, и досадное недоразумение было исправлено.
Миша не стеснялся гордиться собой и всюду ходил с чрезвычайно важным видом, как павиан. Товарищи уважали его: ведь Миша был, определённо, судя по его уверенной осанке, сведущ во многих жизненных вопросах, и при всей своей важности был натурой открытой и протягивал руку помощи и свой добрый детский совет каждому, кто его просил и не просил об этом.
Об одном болела у Миши душа: в свои тринадцать лет он ещё не обрёл любовь и не знал, для кого ему совершить подвиг.
Он решительно не понимал, в чём проблема. По всей логике, принимая в расчёт и теорию вероятностей, его шансы завоевать сердце девчонки приближались к ста процентам. Его можно было бы обозвать человеком успешным: ведь он учился не где-нибудь, а в лицее, учился не как-нибудь, а на «отлично», и ходил не в чём попало, а в фирменной толстовке со слоганом собственного сочинения – «Сила лицея — в каждом из нас!» В его возрасте это всё – весьма значительные достижения.
Конечно, его телосложение трудно было назвать атлетическим, но девчонки-то, девчонки!..
Девчонки совсем ещё как палки, торчащие из покосившегося старого забора. Их ещё чинить и чинить, чинить и чинить!.. Ни будоражащей формы, ни чарующего голоса, ни загадочной мимики. 
Список добрых дел на счету нашего героя, правда, был невелик. Но, опять же, для его возраста – вполне… Птицы пришкольного участка закормлены, кошки защищены, бродячие собаки изгнаны. Малыши воспитаны, а на задиристых старшеклассников написаны жалобы в вышестоящие инстанции. Можно сказать, есть задатки к совершению подвигов; любая девчонка могла бы и заметить, если бы хоть изредка прекращала хихикать и пялиться в зеркало. 
Поразмыслив, Миша пришёл к выводу, что мог бы сотворить побольше добрых дел, а умом уже достигнуть большего, чем сухой и лаконичный табель. Моцарт, например, уже в пять лет написал своё первое сочинение. А Александр Блок в десять лет писал довольно приличные стихи. Радику Юркину [2] было всего четырнадцать лет, когда он принялся за совершение в жизни подвигов.
В сравнении с ними Миша выглядел, что и говорить, скромненько. Ему нужен был подвиг более выдающийся, чем спасённые котята или помощь старушкам с регистрацией на портале «Госуслуги». Иначе мальчишка, наущенный книгами Вениамина Каверина и Анатолия Рыбакова, думать никак не мог.
Ему нужен был ум более заметный, чем ум тринадцатилетнего отличника. В конце концов, тринадцатилетних отличников в России пруд пруди.
Думы его становились день ото дня всё мрачнее и мрачнее: ни в книгах, ни в гугле он никак не мог найти, где же подцепить мальчишке настоящий современный подвиг. Конечно, он мог бы пойти в армию… мог бы. Лет через пять! Все серьёзные вещи всегда достаются взрослым, будь то подвиг или же бессмертная любовь. Мише ничего другого не оставалось, как жить в ожидании поскорее вырасти. Во всём он принялся винить свой несостоятельный возраст.
Несовершеннолетие есть ожидание совершеннолетия. Отрицание существительного подразумевает некую неполноценность, ненадёленность тем, чем необходимо обладать. Неумение, незнание, недостижение – недоразвитость.
Он недоразвит!.. Это внезапное открытие сразило его. Все его старания, похвалы взрослых и обещания нескорого блестящего будущего не стоили ничего. Миша после уроков сам перевернул свой почётный портрет в классе кверху ногами и злобно топнул на него ногой. Маленький почёт маленькому человеку, с маленькой, ни на что не способной, душой.
Миша пришёл домой и открыл самую толстую книгу в домашней библиотеке. И хотя книга была толстой и оттого непомерно тяжёлой, Миша, скрежеща зубами от потуги, таки взгромоздил её к себе на колени. «Капитал» Карла Маркса не сопротивлялся, не падал, и колени от тяжести не ныли. А в сердце Миши поселилась надежда – он был не так уж и безнадёжен.
—  Дай ум, книга! —  кричал на книгу Миша, пока взрослых не было дома, и долбился в книгу своей кучерявой головой.
«Капитал» ответил суровым молчанием -  холодным, как лёд, и непреклонным, как материализм.
В этом молчании чувствовалась сила – сила мысли. Знания, тяжёлые и неприступные. Миша оробел. И с того дня решил во что бы то ни стало читать, читать и читать. Больше, чем задают. Больше, чем мог бы кто-нибудь спросить. Он хотел подчинить и эту силу, и весь мир себе. Добрые дела он забросил совсем. Романтические подвиги более не прельщали его.
Миша стал подобен охотнику за сокровищами: некоторые из оных всю жизнь тычут в землю кладоискателями в поисках золота, но место, где лежит золото, – оно одно!.. Не пересчитать всех написанных книг, а Миша продолжал искать, искать и искать, не понимая, а чего же он, собственно, ищет.
Он взрослел, читал, тучнел. Отличился мясистым телосложением и перегруженной головой. Разменял пятнадцать лет – горячий возраст, возраст порывов, зова свободы и любви.
Взрослели и девчонки – теперь они украдкой засматривались на него. Но Миша не замечал ни осторожных взглядов, ни адресованных ему комплиментов, пусть редких, но произносимых сладким вкрадчивым голоском. Девчонки не занимали его мыслей, несмотря на то что всё больше проступала в них женственность, и всё ярче сверкала их красота, ослепляя нимфалидовыми[3]красками модных одежд.
Мама Миши и озадачивалась, и любовалась им, как любуются люди очарованием нетронутой души. У её мальчика всё было впереди, плод, созревающий позднее прочих, часто бывает самым сладким. Она не торопила беспокойное время, когда рано заскочившая во взрослую жизнь девица его небрежно сорвёт в угоду собственной красоте и тщеславию.
Порою Надежда Станиславовна подкалывала сынулю:
—  Всех девчонок вместе пережуём, если что, не стесняйся, веди!
Но сыт по горло был Миша. Сыт пошлыми заигрываниями, сплетнями и всей той ужасающей несерьёзностью, с которой относились к жизни девочки, и которой никогда не было в книгах – жизнь ведь слишком серьёзна для разнузданного веселья.
Она также слишком серьёзна для мечтаний, всех прочих чудес. Учёба, законы природы, цифры, последовательности – вот что умно, вот что важно, вот что есть настоящий подвиг! Познать непостижимое, разгадать никем неразгаданное! Вскрыть Земной шар, как консервную банку – наизнанку, до глубин его содержимого!
Если и есть небеса, если есть инопланетная, какая-то другая, жизнь, высота, вечность, то вскрыть необходимо и их, вывернуть и обратить в землю, в начало всех начал, ибо только земля – есть начало, она же – есть конец. Она питает и забирает, она поддерживает и клонит вниз, как тростинку, любое живое существо. Любое живое существо – включая человека.
Подчиняя себе знания, Миша, к собственной досаде, не подчинял окружающий мир.
Миша был частью всё той же земли. Частью природы. Он денно и нощно ломал голову над тем, как переиграть её, подчинить себе, возвыситься над ней. Что в нём было такого особенного, что отличало его от мухи или комара? Он не летал? Так это, скорее, минус, нежели плюс. Он думал? Но от того было мало проку, одна лишь головная боль. Он хотел любви – как они, он хотел занять место в жизни повыше – как и они, в своём племени кровососущих комаров. Ему отмерено больше лет? Но ещё больше лет отмерено, например, галапагосской черепахе, и Миша был бы не прочь поменяться с нею местами.
Однажды во время каникул, вскрывая на даче брюхо несчастной лягушке, не из садизма, а поскольку всё и вся должно было быть вскрыто как консервная банка для постижения сути вещей, Миша постиг тайну Вселенной. Его вдруг осенило, и истина предстала перед ним во всей своей неприличной наготе. Миша, смущённый и шокированный, завалился навзничь. Знание отпечаталось большой шишкой на его голове.
Человека от мира природы не отличало ничто. И незачем было ни враждовать, ни отделяться от неё, ни возвышаться над ней. Ей нужно было протянуть руку, оставить в стороне беспутные размышления – и соединиться с ней. Так Миша познал всю величину экологии и движения зелёных.
Он немало удивил и огорчил учителей математики, физики, химии, на каждом из этих уроков торжественно провозгласив, что всё – лженаука, кроме одной: экологии.
Невообразимо: Миша умудрился оскорбить даже учителя физкультуры, заявив, что тот слабак, и любой кенгуру прыгает выше него.
Не говоря уже об учителях литературы, истории и прочей «философской лабуды», которая, хуже всякой проказы, поражала в человеке самое его благородное подсознательное стремление – вернуться в лоно природы, дружить с себе подобными.
—  Вся тайна тут, вся история тут! —  восклицал Миша на дебатах в духе героя романа Достоевского, но говорил, конечно же, не о культе красоты в искусстве, а о природе – естественном виде красоты.
Его речи были бойкими и страстными, щёки пылали нездоровым фанатичным румянцем, несовершеннолетняя публика ахала в восхищении, а оппоненты не могли подобрать контраргумент только постольку, поскольку против страсти так часто бывает бессилен разум. Осмеянный страстью, разум отступает в тень и со всем заранее соглашается во избежание открытой кровопролитной войны.
Никем не опровергнутый, Миша высказывал в подробностях свои сумасбродные теории и старался перенести их в жизнь. Выступая против электричества, которое, в представлении Миши, подавляло энергию Солнца и убивало Vis vitalis [4], превращая животных в камни, а человека – в прах, он теперь читал не иначе, как при свечах. Отстаивая мысль, что человек есть безусловная и неотъемлемая часть природы, ничем не выделяющаяся среди змей и тараканов, разве что их тела сложены иначе, Миша осваивал ходьбу на четвереньках. В своём поползновении Миша мало преуспел, так как вскоре вскружилась голова и взвыла поясница.
Но неудача не смутила его. Напротив, в мозгу поселилась дополняющая и в его представлении всё объясняющая теория: что поясница разболелась не просто так, что из-за проклятия прямохождения — этого ошибочного нахождения на высоте — у человека сокращается количество жизненных лет. Сказание об Икаре – не просто сотрясающий мечтательную душу миф, но суровая реальность и мудрое наставление.
Миша с воодушевлением разработал систему тренировок: годы практики ходьбы на четвереньках разомнут скелет и исправят роковое прямохождение человечества. Немало примеров, когда алломорфоз[5] уступает место катаморфозу[6].
Он отказался от изучения лженаук и всецело посвятил себя этому научному проекту: ускорить катаморфоз, через который, предполагалось, можно достичь соединения с природой.
Недостатка в наблюдаемых объектах не имелось. Уж кого-кого, а людей на планете был жесточайший переизбыток.
Товарищи его с превеликой радостью согласились стать подопытными, так как всё походило на весёлую игру: на четвереньках всю перемену мальчики из клуба дебатов и школьной газеты носились друг за другом в догонялки. Конечно, с мячом оно было бы интереснее, но Миша, обладающий определённым авторитетом и в научно-исследовательском кружке школы, сумел убедить, что бегать на четвереньках – продвинуто и очень развивает интеллектуально.
Наблюдая за подопытными человеками с высоты своего ошибочного роста, Миша осклабился, позабыв свою научную беспристрастность. Он укреплялся в своей пламенной любви к природе, вместе с тем нарастала в нём и неприязнь к людям; люди даже в своих попытках имитировать мир природы являли собой абсолютную дисгармонию. «Детки» – так сардонически Миша называл товарищей, не посвящённых в его научные разработки, – сталкивались лбами и падали, крича и охая, а он думал:
«Но человек же не входит в Красную книгу, и нет нужды стремиться сохранить каждый человеческий образец. Если на пути катаморфоза не пройдут естественный отбор несколько человеческих особей – что ж, пусть так…»
Учёную какофонию, как гроза, прервала появившаяся из недр школьных коридоров заведующая учебной частью. В тонкостях экологии она, что и говорить, не разбиралась, зато отлично улавливала признаки асоциального поведения. В педагогическом учили её безошибочно определять и зачинщиков непонятных инсинуаций.
Миша был приволочён на ковёр почти на четвереньках, необходимость которых отстаивал в своих научных изысканиях. Его панургово стадо разбежалось врассыпную, и с заведующей Миша остался один на один. 
Он ничуть не боялся её. Никакие чиновники не могли помешать пытливому учёному уму, любой ценой желавшему добиться истины. Гордо воздев голову к небесам, Миша ждал, когда нотация закончится, чтобы изложить Таисии Ивановне концепцию своего научного проекта, представить первые наработки, включая сделанные выводы из эксперимента, только что случившегося.
—  Поганец! Ишь что выдумали! —  перешла от педагогически корректной лекции к общепонятной риторике Таисия Ивановна, после чего воссела за учительским столом и закапала уставшие глаза – выглядела в этот момент она совершенно беспомощно.
Вот он: шанс. Миша принялся за своё привычное занятие: психоэмоциональное ораторство.
Крепость Таисии Ивановны для многих была неприступна, и из бойницы её частенько вылетали грозные ядра гнева, карающие глупость и лень. Чего угодно подобного ожидал Миша: крепкого словца, жаркого спора, разрушения его теории до самого основания. Вызова родителей в школу. Он не был уверен в своей победе. Впервые за всю жизнь Миша не ввернул под конец своего выступления громогласный апофеоз.
Он замолк. Последовала неловкая пауза. Таисия Ивановна пристально поглядела на него с минутку, а потом вдруг подошла к Мише, взъерошила волосы на его растерянной голове и с материнской заботой сказала:
 — Давай беги, урок скоро. И больше не прогуливай, профессор мой, местного розлива.
Она рассмеялась и вытерла кружевным платком слезящиеся от смеха глаза.
И, несмотря на простоту и искренность этих слов, Миша почувствовал себя словно оплёванный бабушками, что лузгают семечки на дворовой скамейке. Он не пришёл на урок. Ни на третий, ни на все последующие.
С тяжёлым сердцем он впервые думал: анализировал себя, анализировал других, анализировал мир, слоняясь по мощённому плиткой бульвару и волоча школьный рюкзак, как поверженного врага. И хотя его любопытный и воодушевлённый дух пал под натиском конъюнктурного равнодушия, карие глаза Миши с чёрными вкраплениями пылали, как у безумного.  В рюкзаке сотрясались учебники, сотрясались тетрадки, но паренёк со всей отчётливостью понял, что сотряслось всё, во что он верил и о чём мечтал, а не какие-то там книжки.
«Профанам безразлична природа. И учителям не нужны его дарования. Он учился, чтобы отвечать на уроках, и отвечал на уроках, учась…», - звенели в голове Миши навязчивые мысли: они повторялись вновь и вновь, вновь и вновь...
Никто не ждёт от него ни подвигов, ни открытий. Его не удостоили даже критикой или осуждением. Ранимая отверженная душа учёного трепыхалась и звала на помощь. Взрослые губят юность, убивают горячий порыв…
Миша обронил постыдную мужскую слезу. Он испугался жизни, испугался будущего.
— Что теперь будет с моим проектом? —  понуро спросил он маму за ужином, поведав ей свою непреодолимую печаль.
Его плечи были приспущены, а голова почти что утыкалась в тарелку.
—  Ну придумай себе какой-нибудь другой проект, —  рассеянно отозвалась мама, заваривавшая чайник.
—  Новый проект – и что!? Что, что, что? — как заведённая игрушка, повторял Миша и вскочил со стула.  —  Чтобы все твои благородные начинания брезгливо отшвырнули в мусор!?
Мама повернулась к нему и всплеснула руками. Она не понимала, чего от неё хотел Миша. Редкие всплески его ярости приводили её в недоумение. Не может быть в жизни так, чтобы ты достигал любой поставленной цели и везде пользовался безусловным успехом.
Надежда Станиславовна, хрупкая женщина средних лет, видела, как Миша расстроен, но, разбираясь исключительно в секстаккордах и септимах, ничего не могла ему предложить, кроме благоухающего чая с ромашкой.
Миша битые часы грустил одинёшенек в своей комнате, силясь понять, что сделал не так, когда отец, вернувшийся с работы, прервал его размышления суровым стуком в дверь. Александр Михайлович больше всего на свете не любил видеть Наденьку расстроенной.
Отец Миши славился на всю округу своей непробиваемой серьёзностью. С ним никто никогда не шутил, не пытался острить, потому что Александр Михайлович бы всё равно ничего из того не понял, и всегда сохранял непроницаемое угрюмое выражение, чем-то напоминающее медвежью морду.
Александр Михайлович, увы, тоже мало что понимал и в биологии, и в экологии, но он был уверен, что оно ему и не нужно, чтобы отличить правду жизни от подростковой придури. Отец с присущей ему серьёзностью выслушал Мишу, не отвлекаясь даже на бой часов гостиной, —  ибо поступал так всегда и со всеми, даже если заводил разговор с трёхлетней Лидочкой, живущей по соседству. А Миша умерил внутренний пафосный градус и тоже говорил серьёзно, опустив голову. Так он разговаривал только с отцом.
Протяжный вздох — вздох северного ветра. И тихая, почти под нос, речь, тем не менее, сверкнувшая, как молния, в душе Миши:
— Манкурт несчастный. Позор рода человеческого.
И больше отец ничего не сказал. Тихо вышел.
Миша сидел на скрипучей кровати раздавленный, неподвижный. Последним набатом раздался для него бой часов. Девять вечера. В конце ноября за окном лежала непроглядная тьма, отбрасывающая тени на истрёпанные плакаты Линнея, Шмальгаузена и Дарвина. 
Он попытался заснуть, но привычное погружение внутрь себя, в свои мечты, обернулось беспокойным метанием горящего сознания. Ему стало нечем дышать, подушка словно душила его, а одеяло окольцовывало ядовитой змеёй. Воздух, воздух, на воздух, на природу!..
Миша поспешно нацепил штаны, лёгкую куртку и выскользнул на улицу, никем не замеченный.
Вот уже и школа по улице Чечулина двадцать восемь осталась позади. Бездонной пропастью расстилался перед глазами Измайловский лесопарк. Едва ступив в его чертоги, Миша сбавил темп и тихой сапой крался меж кустов и деревьев, цепляющих его куртку кривыми тёмными ветвями.
Час, другой, третий. В лабиринт превратилась лесная тропинка, истёрлись следы Миши, расплылись и очертания города где-то вдали. Налетал и сковывал со всех сторон мороз, как убийца, ищущий свою зазевавшуюся жертву. Протяжным унылым гулом встречали непрошенного гостя деревья.
Рой мыслей в голове Миши разлетелся, и его охватил ужас. Он утонул в болоте своих беспокойных мыслей, а между тем не дремала природа – наставала беспощадная зима. И курточка его, рассчитанная на плюс десять, не могла его защитить. С земли тянуло холодом, и холодный ветер беспрепятственно забирался под одежду, пробирая до костей.
Как маленький зайчонок, упустивший из виду необходимое укрытие и родительское тепло, бежал по лесу Миша, напрасно пытаясь согреться и отыскать дорогу. Хищная сова ухала над головой и словно преследовала его, отрезая шансы на спасение. Инстинктивно Миша зигзагом ринулся прочь от неё, и едва они разминулись, он что есть мочи крикнул, призывая на помощь.
Он призвал на помощь людей… Людей. И белочка, молниеносно взвившаяся по стволу дерева, как призрак, чуждым, почти потусторонним существом показалась ему.   
Его крик пронзал лесную гробовую тишину до тех пор, пока не охрип голос. Издав последний отчаянный вопль, Миша перестал сражаться и упал в объятия корней векового дуба. Силы оставили его, веки отяжелели. Он проваливался в вечный сон, а первозданная природа во всей своей безжалостной красоте неотвратимо смыкалась над ним и сдувала с него саму жизнь.
Миша повернулся на бок: он хотел свернуться калачиком – и отдаться в руки матери природы, сдувающей жизни со всех своих детей, как иной раз ребёнок выдувает мыльные пузыри. Шутя и играючи.
И тут вдруг уличный фонарь ударил ему в глаза. Сердце Миши вновь сильно забилось, он приподнялся, опираясь о ствол дерева, и не твёрдыми, но размеренными шагами побрёл навстречу свету… Навстречу свету, навстречу людям, навстречу самой жизни.
Через сорок минут он уже был дома. На пороге его встречала мама, вся пунцовая от охватившего её волнения.
— Час ночи! Час! Ты где был!? — спросила она срывающимся голосом.
Миша растерялся. Он никогда не видел маму такой. Обычно спокойная и одновременно задорная, она теперь казалась утратившей почву под ногами, а в её ошалевших глазах сама смерть устраивала хороводы.
—  Так, прогулялся…
—   Прогулялся он! А папа наш его ищет, места себе не может найти! Где ты так измазался? — мама придирчиво осматривала его одежду, а затем принялась ощупывать его всего.
«Он целый: не ранен, не избит!..» — в глазах её лучились первые отблески наступившего неимоверного счастья.  Мама позвонила папе.
Его в этот день Миша не видел: сразу ушёл спать. Спал глубоко и крепко, свернувшись калачиком. Наутро он нехотя показался на кухне. Знал, что сейчас будет взбучка.
—      Ну и погодка! — мама расставляла тарелки к завтраку и ахала. 
— Всё заледенело. Провода, ветви. Сколько-то бродяг насмерть замёрзли, — отозвался папа, увлечённо просматривая новостную ленту, и прибавил как бы невзначай: — И этот шалопай ночью шлялся где-то, матери все нервы измотал.
Миша, пристыженный, опустился на стул.
— Он не шалопай, учёный он у нас, какие-то теории разрабатывает, с завучем спорит, — смеясь, вступилась мама, — эксперимент, наверное, вчера ставил. Опять доказывать всем будет что-то. Как там твой проект?
«Эксперимент… На самом себе», — подумал Миша. Он сам подивился тому, как преобразился его внутренний голос – серьёзный, почти грустный.
—  Ну, я выберу себе другой научный проект. С природой у меня как-то не заладилось, — ответил он маме.

[1]В древнегреческой мифологии – юноша, любимец Аполлона, послуживший образом новых начинаний, метафорой пробуждения созидательного в человеке.
[2]Участник подпольной антинацистской организации «Молодая Гвардия».
[3]В значении – пёстрыми, яркими.
[4]Согласно учению витализма, особая сила, дарующая жизнь. 
[5]Эволюционное изменение формы и строения организмов.
[6]Морфофизиологический регресс.