Карабас и контрабас

Утро в нашем уездном городе было такое, что даже само время будто решило не торопиться — тянулось, как кисель по ложке. На главной площади, возле лавки купца Прорехина, уже кипела жизнь, а вернее — кипело возмущение. Сам Прорехин, человек тучный, багровый и громогласный, потрясал кулаком в сторону управы и кричал:

— Да что ж это делается, православные! Вчера сахар был по двадцать пять копеек, сегодня — по тридцать! А мне говорят: «Корректировка цен!» Да какая же это корректировка, если у меня от неё убыток?!

Рядом с ним, поёживаясь и поправляя сюртучок, стоял титулярный советник Тяпкин. Он всё время пытался вставить слово, но купец его перебивал, как гром заглушает писк комара.

— Тут, видите ли, есть методика… и циркуляр… и ещё один циркуляр для учёта первого циркуляра…

— Методика! — рявкнул Прорехин. — У меня методика одна: чтоб народ покупал, а не вздыхал!

Тут из кустов у ограды донеслось властное:

— Соблюдайте спокойствие! Мы осуществляем комплексный мониторинг ценовой ситуации!

Прорехин аж подпрыгнул:

— Мониторинг?! Да у меня ситуация простая: касса пустая, а народ злой!

Из кустов высунулась рука в перчатке, помахала и снова спряталась. Это был он — Карабас.
Не тот, кукольный, что с палкой и театром, а наш, местный: в пальто с меховым воротником. Он, как водится, предпочитал управлять делами, оставаясь вне поля зрения.

В этот момент к компании подошёл помощник купца и шепнул Прорехину:

— А может, он там в кустах цены и мониторит… чтоб потом поднять.

Прорехин только застонал, схватившись за голову.

И тут из-за угла появилась старуха Марфа. Остановилась, оперлась на клюку, посмотрела сперва на Прорехина, потом на кусты, потом на вывеску лавки — и коротко, без крика, сказала одно слово:

— Баламуть.

Все будто замерли. Даже ветер на секунду стих.

Прорехин сперва моргнул, а потом вдруг словно подброшенный вскочил:

— Вот! Вот оно, слово-то! Баламуть! Именно баламуть! Они там бумажки пишут, кусты охраняют, а мне убыток считать!

Тяпкин робко кашлянул:

— Но ведь есть же регламенты…

Марфа покосилась на него:

— Регламент у меня один: чтоб ноги не ломать на этой дороге, да чтоб сахар не золотом стоил. Остальное — баламуть.

Помощник купца не выдержал и хихикнул, тут же прикрыв рот ладонью.

А из кустов донеслось уже не столь уверенно:

— Мы работаем в рамках утверждённых процедур…

— Процедуры! — загремел Прорехин так, что с крыши соседней лавки слетела ворона. — Да у меня от ваших процедур одни убытки! Пусть Марфа скажет своё слово, и хватит с нас процедур!

Марфа чуть прищурилась, будто устала от всей этой говорильни, и отрезала:

— А нечего тут кружева плести. Баламуть — она и есть баламуть.

И пошла себе дальше, опираясь на клюку. А Прорехин остался стоять, красный, взъерошенный, будто из него разом выпустили весь пар.

Из кустов донеслось: бум-бум…

Помощник купца покосился на кусты и тихо спросил:

- А что это там у него… контрабас, что ли?

Тяпкин вздохнул, будто ему доверили страшную канцелярию, и шёпотом пояснил:

— Вчера оркестрик городской репетировал, контрабас бросили, а Карабас и приспособил. Говорит, мол, инструмент серьёзный — низкий звук, солидный. Чтоб, значит, когда он распоряжения отдаёт, народ сразу понимал: дело государственное.

— Солидный? — усмехнулся помощник. — Да он только и делает, что «бум-бум». Никакой музыки, одна важность.

Из кустов снова: бум-бум. Будто контрабас сам стыдился, что из него делают символ порядка.

Прорехин наконец выдохнул, лицо у него чуть посветлело, и он вдруг сказал почти спокойно:

— Пусть себе гудит. Хоть весь город этим «бум-бумом» оглуши. Только пусть сначала сахар обратно до двадцати пяти опустит.

Тишина повисла над площадью. Даже контрабас будто задумался.

Тогда помощник, хитро глянув на кусты, тихонько пробормотал себе под нос, да так, чтоб и в кустах услышали:

— Карабас да контрабас — два сапога пара, да оба не по ноге.

Прорехин вдруг фыркнул, а потом расхохотался — не зло, а с облегчением, будто смехом сбрасывал с плеч всю эту канцелярскую тяжесть.

— Ох, молодец! — хлопнул он помощника по плечу. — Вот это я понимаю — в самую точку! Карабас да контрабас… И правда, два сапога! Ну хоть посмеёшься тут, а то совсем жить невесело.

Тяпкин испуганно оглянулся на кусты, будто ждал немедленного взыскания, но оттуда не донеслось ни слова. Только снова: бум-бум… будто контрабас в знак согласия кивнул своим тяжёлым корпусом.

А Марфа, уже почти скрывшись за поворотом, обернулась и сказала, будто подводя черту:

— Музыка музыкой, а сахар сахаром. Вот и вся симфония ихняя. Баламуть и есть баламуть.

Прорехин ещё постоял, почесал затылок, да и махнул рукой:

— Ладно, пошли, чего тут стоять. Сахар не подешевеет, а лавку закрывать надо.

И побрёл к двери, а помощник следом.

Только Тяпкин тихонько вздохнул, когда все уже разошлись: мол, день как день, ничего нового, и вряд ли завтра будет лучше. Только из кустов всё так же доносилось: бум-бум… будто город сам себе отбивал ритм привычной бестолковщины.

С места событий, тов. Патраков.