Французская защита, гл. 2, ч. 7

Абдул Траоре вышел из машины, держа в руках тяжелый кейс со своими либерийскими документами, включил рубильник на стене. Залы  моего тайного подземного особняка  озарились мягким, теплым светом старинных ламп. На стенах висели подлинники импрессионистов, а в центре стоял массивный дубовый стол, на котором им предстояло вскрыть «Черный архив» коллаборационистов и узнать всю страшную правду столетней давности.

Абдул Траоре запер тяжелую герметичную дверь скального бункера, снял свой безупречный дипломатический пиджак, ослабил узел галстука и устало опустился в старинное кресло у дубового стола. На его темном лице проступила теплая, открытая улыбка.
— Ну что, Стас... — негромко произнес Абдул на русском, с едва уловимым московским акцентом. — Помнишь, как на четвертом курсе в МГИМО мы сдавали международное право профессору Толстому? Нам тогда казалось, что выкрутиться из его вопросов — это высший пилотаж. Знал бы старик, в какую «Французскую защиту» мы вляпаемся через пятнадцать лет.
Салма, которая в этот момент выкладывала свой зашифрованный ноутбук на стол, удивленно замерла. Её глаза округлились. Она перевела взгляд с атлетичного  либерийского дипломата на утонченного меня, Станислава Врановского.

— Вы... вы учились вместе? В Москве? — переспросила она, и в её голосе прозвучало замешательство контрразведчика, который внезапно понял, что упустил огромный пласт досье.
Я небрежным движением снял свои кожаные перчатки, подошел к резному буфету, достал бутылку старого коньяка и три хрустальных бокала.  Ностальгия накрыла меня мягкой волной.
— МГИМО — удивительное место, Салма, — я налил янтарную жидкость в бокалы и протянул один ей, а второй — Абдулу. — Туда со всего мира съезжались те, кому суждено было управлять международной изнанкой. Абдул прилетел из Монровии, я — из Парижа. Мы делили одну комнату в общежитии на Вернадского два года. Он научил меня выживать в цейтноте и понимать Африку, а я возил его на каникулы во Францию и показывал Школу Лувра, где потом доучивался.
Абдул сделал глоток коньяка, и его взгляд снова стал жестким, собранным — взглядом человека, который прошел огонь африканских конфликтов и суровую школу российской дипломатии.

— Изабель вышла на меня в Либерии именно потому, что знала о нашей дружбе, Стас, — глухо произнес Траоре, пододвигая к себе латунный тубус. — Она знала, что твоя магистратура в Лувре и моя аналитика в Красном Кресте — это идеальный замок и ключ. Кати Будьё думала, что наняла простую русскую девчонку Валерию, но Валерия была связной между Изабель и моей либерийской контрразведкой. Теперь мы на одной доске, ребята. Салма — у тебя на хвосте Элен де ла Рош, а у меня — дипломатическая неприкосновенность, которая истечёт, как только министр культуры Франции подпишет указ о моей депортации. У нас есть несколько часов. Давайте вскрывать этот «Черный архив».

Салма медленно опустилась на стул рядом со мной. Присутствие Абдула — не просто африканца, а выпускника МГИМО, преданного друга Станислава со студенческих лет, — вернуло ей ощущение почвы под ногами. Ловушка Элен на поверхности продолжала сжиматься, но под землей три первоклассных интеллекта были готовы сделать свой главный, сокрушительный ход.