Дитя Вудстока. Глава 4. Муза дальних странствий

   Как и предполагалось, известия о готовящемся грандиозном событии в округе Салливан штата Нью-Йорк весьма быстро расползлись по кварталу и его окрестностям, благо предприимчивые трудяги эфира не поскупились на оперативность и рекламные воззвания. Все последующие дни только и разговоров было, что про невиданное доселе празднество, кое должно свершиться в августе неподалёку от самого «Биг-Эппла»(1) . Сонни изумило, насколько споро ухватились здесь многие за идею как можно скорее дать тягу за тысячи миль отсюда, при том не шибко задумываясь, каким образом и с помощью чего это можно будет осуществить. У него самого имелось в заначке около трёхсот долларов, – что называется, на самый припёртый случай, однако и он не был уверен, сможет ли с таким подспорьем (не исключая, разумеется, дармовых подачек автостопа) всего за пару месяцев (что бы там не утверждал накануне Сократ) покрыть расстояние от тихоокеанского побережья до Атлантики.

   Главная сложность, пожалуй, заключалась в том, что к этому времени далеко не каждый среднестатистический американец, находящийся за рулём (неважно, частник или служебного авто, легковесного «бьюика» или величавого автофургона с массивным прицепом), с охотой принимал в попутчики растрёпанных и почти без гроша за душой бунтарей-пилигримов. Кто из меркантильных соображений, кто вследствие пошатнувшейся репутации самих «цветочных революционеров», а подавляющее большинство шоферюг теперь с брезгливой миной пролетали мимо, обдавая тех выхлопными газами и нередко демонстрируя своё социальное превосходство в виде вскинутой пятерни с неприличными жестами.
   С железнодорожным транспортом дела обстояли не лучше. Специально отряженные на станциях копы заботливо проверяли не только вагоны, но и тягово-сцепные устройства, крыши и даже локомотивы, задерживая безбилетных странников-туристов и препровождая в ближайшие «обезьянники». С особым тщанием прочёсывались товарные составы, где можно было предъявить незаконное использование опечатанных и запломбированных вагонов, ежели таковое произойдёт, тем самым поимев с этого процентную мзду от благодарных муниципальных органов надзора. Одним словом, куда ни ткнись, а одними ушками на макушке уже не обойдёшься: необходимо как можно скорее найти какие-либо альтернативные тактические варианты успешных действий, пока время не утекло безвозвратно…
   Впрочем, находились и такие, кто считал все эти меры со стороны государства и его граждан очередным временным бзиком, показушным старанием выгадать себе конфетку в виде хотя бы собственных ничтожных амбиций либо иудиных сребреников, полученных в виде собачьей подачки за верноподданность убогой системе. В частности, один из регентов одной из эшберийских коммун, рослый красавчик Стоуни Гартнер (он же Уибл – сокращённое от Уильяма Блэйка) не без свойственного ему пафоса заверял перед целой толпой собравшихся, что все эти патрульные вылазки и кордоны плюс фанаберия сытых жлобов на автострадах лишний раз доказывают свою убогость в этих попытках ущемить свободу мысли и образа жизни…
   — Видал? – подмигнул Сократ, пряча снисходительную улыбку и потихоньку отходя в сторонку. – Ещё толком не определились, а уже с претензиями. Телега впереди лошади. Хотя и в объективности не откажешь, горькая доля правды имеет место. А уж любителей сгущать краски во все времена хватало.
   — Выходит, сначала дело, а потом слово? – в тон ему вопросил Сонни, которому эти сценки с масс-медийными семинарами напоминали годы студенчества, когда так называемые кампус-лидеры от души поносили на вечеринках акул истэблишмента и оголтелую военщину, после чего, когда наступало время серьёзных дел, упоительным образом растворялись в общей массе.
   — Всё зависит от того, насколько ты уверен в том, что делаешь. А ещё в соотношении задуманного, сказанного и хотя бы начатого. – Тут Сократ повёл головой в сторону вещателя: – Если в ближайшие дни он не исчезнет отсюда, значит, подтвердит репутацию врождённого трибуна-оратора. Разве что оратор – ещё не значит оракул.
   — А здесь уже тебя точно никто не переплюнет, – заметил, улыбаясь, Сонни. – Что ещё раз подтверждает концепцию о дисгармонии в сказаниях и предсказаниях.
   Оба тихо рассмеялись и отошли в сторону.

   — Кстати, а почему название фестиваля – «Вудсток»? – поинтересовался вдруг Сократ. – Вроде как ясно указано место проведения. Я вчера шарил по всем атласам, Уоллкилл совсем в другой стороне штата.
   Сонни неопределённо пожал плечами:
   — Помню, в школьные годы читал роман Вальтера Скотта с таким названием… А скорее всего, изначально выбрали место события именно в Вудстоке, а тамошним заправилам и разным толстосумам это шибко не понравилось. Заёрзали у себя в уютных креслах, да и накатали целые кипы бумаг куда следует. Такое уже не раз бывало.
   — Наверное, ты прав. Место перенесли, а название осталось. Как это всё знакомо…
   — Ты о чём? – недоумённо поинтересовался Лэнгмор.
   — Да так… Историческую родину вспоминаю. Там ох как любят всё перелицовывать и переносить…

   Оба приятеля уже твёрдо решили, что быть тому: никакие потворства и соблазны богемной среды Хайт-Эшбери не воспрепятствуют их намерениям воротиться к реалиям сурового образа жизни дорожного скитальца. К тому же оба были, как уже упоминалось, далеко не одиноки в своих устремлениях: отовсюду то и дело слышались не только призывы, но и деловые обсуждения, как проще, удобнее да с минимальными затратами в возможно короткие сроки добраться к цели.
   К слову, здесь и впрямь имелись немалые авторитеты дальних странствий, для коих покрыть расстояние почти в три тысячи миль было всё равно что для простого обывателя добраться в соседний штат. Иные волею судеб переезжали с места на место едва ли не с пелёнок, ежели таковые вообще когда-то имелись. И потому ничего удивительного, что в последнее время они были в центре внимания со стороны взволнованного и слегка растерянного духовного братства. Хэппенинговые гала-ревю с «улётными воспарениями» как-то отошли на второй план и даже казалось, будто на самих «торчащих» в эти дни поглядывали осуждающе. Стали создаваться отдельные группы, коим и предстояло со своим нехитрым завалящим скарбом свершить паломничество в очередную мекку страстей и мерцающих вдалеке прозрачно-призрачных надежд.
   — Трудно сказать, что будет сложнее, – рассуждал Сократ, наблюдая за общей суетой вокруг. – С одной стороны, толпой безопаснее, чем в одиночку, с другой – чем больше народу, тем меньше шансов, что подберут на трассе. По всему видать, кто-то из этих землепроходцев располагает средствами, а это всё упрощает. Но тогда чего бы не просто забронировать в складчину места в спальных вагонах да с ветерком не прикатить к парадной лестнице…
   
   Сонни понимал, что его приятелю сейчас как никому, пожалуй, во всей общине, будет трудно в пути: без гроша, вида на жительство, маломальского знания законов Томас рисковал очень многим, пускаясь в такой головокружительный вояж. И это его ещё выше поднимало в глазах окружающих, ведь одно дело колесить по американским просторам будучи их гражданином, совсем же иное – в постоянном опасении быть заметённым даже не только «пигами»; любое двуногое ничтожество, будь то преуспевающий деляга из роскошного офиса или зловонный обитатель городских свалок, случайно разузнав о столь пикантном обстоятельстве как незаконное пребывание в великой державе со сладким замиранием донесут куда следует, причём могут даже и не испросить награды за иудино сознание исполненного долга.
   И всё же пытаться хоть как-то уговорить его от ненужного риска было в данном случае не проявлением участия, а скорее предательством, ибо у большинства людей в этой жизни есть и должно быть нечто сокровенное, то, что придаёт смысл и выразительность самой душе; и если оно без негативных помыслов, без ущерба для окружающих, кто мы вообще такие, чтобы лезть со своими веяниями и нравоучениями, которые на поверку могут оказаться пустым трёпом (особенно когда нет на то необходимости). Сократ за всё его время проживания в Хайт-Эшбери никогда не давал повода для подобных клизмо-терапий, всем видом показывая, насколько самодостаточен и независим, но в то же время ни капли намёка на высокомерие или обособление. Сонни в эти дни ловил себя на мысли, что невольно старается где-то ему подражать, хотя, разумеется, признаться в том даже себе бы не позволил. Одна их фавориток коммуны, эффектная и обворожительная луизианка Хизер Фуллер, живущая здесь уже третий год (в Эшбери её знали по прозвищу «Цирцея»), заметила как-то про Сократа: «В лидеры не тянется, хотя мог бы; а в подчинении никогда не будет, харизма не та. Чувствуется европеец».

   Говорят, что принципиальность якобы иссушает душу, не способствует в ней надлежащей гармонизации, только в данном случае её можно было сопоставить с непоколебимой тягой к самостоятельности. Сонни почему-то был убеждён, что предложи он Сократу хотя бы разделить поровну его потайной неликвидный капиталец, тот вообще может порвать с ним какие-либо приятельские узы. Хотя это вовсе не значило, что в предложенной помощи иного характера последовал бы столь же категоричный протест; это уже ассоциировалось бы с заносчивостью и никчёмной гордыней, ничего кроме насмешек не вызывающих.
   — Нам надо разделиться, – заявил как-то Сократ в один из тех дней. – И ещё лучше будет, если разобьёмся на парочки. Козе понятно, что при таком варианте негативных толкований будет куда поменьше, да и возможный шантаж со стороны рулил (он повёл взглядом на девушек) почти исключён.  Ничего нового как будто, а на вот практике то и дело попадаем впросак: когда из-за нехватки опыта в той или иной ситуации, а когда и просто по дурости, не обратив внимания, кто перед тобой… 
   Лэнгмор, съевший собаку в таких делах, решил вставить пару слов (всё происходило при небольшом сборище, когда решили всерьёз обсудить приготовления к отправке):
   — А ещё было бы лучше, если прекрасная половина перестанет дразнить на автострадах всякое жлобьё своими фирменными ужимками и флиртом. Все мы не без грешка, но чувство меры всё-таки иногда здорово помогает, если его соблюдать где надо.
   Кое-кто из собравшихся выразительно захмыкал, выказывая не то одобрение, не то капризное порицание сказанному; ведь многие «духовные собратья и сестры» из общины не собирались махать за тысячи миль в неизведанное, и потому предстоящие оргвопросы выслушивались ими с немалой толикой скепсиса и снисходительным подначиванием.
   — Ну вот и среди нас завелись моралисты-квакеры, – томно протянула одна из девиц, медноволосая Лэйла Пакуинн, она же Дэрри, в длинном цветастом дашики, непринуждённая и благоухающая патчуоли(2).
   Сонни улыбнулся в ответ:
   — Отнюдь, китти, это всего лишь призыв к благоразумию…
   — Перетирать вопросы эмансипации можно сколько угодно, – снова заговорил Сократ, – если, конечно, времени россыпи, но сейчас его почему-то в обрез. И собрались мы не для диспута, а чтобы утрясти кое-какие детали предстоящего. И, честно говоря, кто не собирается покидать общину, что за смысл им тут хороводить? Поймите правильно, я не к тому, что…
   — А вдруг ты нас сможешь переубедить, – в тон Лэйле с чарующей ухмылкой вставила Хизер Фуллер, присутствующая здесь как бы ненароком, – и мы дружно засуетимся, одержимые музой дальних странствий…
   Раздался одобрительно-подобострастный смешок; к этой особе большинство относилось с трепетным почтением и респектом, чему способствовали как внешность, так и сама харизма ветеранши-заводилы. Ощущалось, как многие, не желая оторваться с насиженного пристанища, стараются уцепиться за что-нибудь и хоть как-то оправдать свою нажитую здесь агорафобию.
   — Буду только рад, – стараясь сохранять невозмутимость и добродушие, проговорил в ответ Сократ. – Главное, чтобы желания совпадали с духовными устремлениями.
   По толпе пронёсся слегка одобрительный гул; похоже, Сократ определённо набирал вес в здешней среде. Жаль только, что сие явление запоздало на несколько месяцев.
   Лэнгмору начинало докучать это полемическое острословие, больше похожее на любительскую буффонаду, где смысла было столько же, сколько в небезызвестной песенке про Chattanooga Choo-Choo. Он медленно пробрался сквозь собравшихся и двинулся к своей палатке, – допаковывать в дорогу имущество и приводить в порядок одёжку, включая собственную персону, ибо предстоящие действа налагали определённые условности по части внешнего вида.

   Внимательно изучив себя в небольшом настенном зеркальце (чего, признаться, не делал уже давненько), Сонни грустно усмехнулся: да, появись он теперь на пороге своего дома в Уэстервиле, едва ли матушка с Азалией признают его с первого взгляда. И дело не только в отросшей до плеч шевелюре и вызывающем маскараде бродяжки-хиппи; само выражение лица словно перенеслось с другого, куда более взрослого и опытного мужа. Глаза сузились от постоянного прищура, пристально-оценивающе, как у персонажа вестерна, глядящие куда-то сквозь расстояние; складки у рта, тоже сузившегося и потемневшего от всевозможных курительных изделий, казалось, вот-вот сказанут что-нибудь едкое и циничное. Щетина же на лице, редко и небрежно подбриваемая, у большинства встречных наверняка вызовет нехорошие ассоциации, связанные с «романтикой» большой дороги…
   Стало быть, верно говорил мистер Хейдли, бывший юрист и хороший знакомый родителей Сонни, что образ жизни, мысли и поступки есть не что иное, как фундамент твоего собственного бытия, тобой же самим сооружённый: если захочешь что-то в своей жизни изменить, надо начинать с него, ибо без какой-либо опоры легко рухнуть в неведомое…

   Тем же вечером к приятелям подошёл Руфус Бернстайн, парень из соседней общины, которого все звали Бергманном. Сонни его помнил ещё когда только прибыл во Фриско. Тот выполнял своего рода негласную миссию интенданта: по желанию устраивал либо расселял не только новоприбывших, но и прочих заезжих – туристов, пляжных экстремалов либо просто отдыхающих, которым не хватило мест в переполненных отелях и кемпингах. От сквоттеров он имел отличие в том, что сам обитал где придётся; по его словам, истинная свобода не должна обременяться частными обязательствами в виде недвижимости или должностной карьеры…
   Он тихо отозвал Сонни и Томаса в сторонку и быстро сообщил:
   — Вы, я слышал, собираетесь отправляться на ту гран-ярмарку в восточные штаты… Так вот, завтра в девять утра на углу Фелл- и Клейтон-стрит будет стоять «хип-ваген» за номером… вот чёрт, запамятовал, хотя какой там номер, узнаете по боевой раскраске! Хозяину, его зовут Уилли, для чего-то надо махнуть в Сакраменто, и он согласен подбросить желающих. Так что если не зевнёте, приличный кусок расстояния без особых усилий и затрат.
   — А у самого нет желания? – без какой-либо задней мысли поинтересовался Лэнгмор.
   Тот, слегка помедлив с ответом, наконец туманно произнёс, одобрительно кивнув:
— Всему своё время… 
   И когда он ушёл, Сократ, у которого были свои причины торопить события, задумчиво произнёс:
   — Только бы народу как можно поменьше собралось. Немецкая лошадка не способна на рекорды по запихиванию в себя как можно больше седоков, да ещё с пожитками.
На этом мелкие собеседования ещё не завершились. Через пару минут, когда приятели двинулись обратно, их окликнул тот самый тип, Озрик, – снабженец и любитель давать поручения.
   — Эй, парни, – начал он с места в карьер. – Раз уж вы покидаете нас, то может оставите в память что-нибудь ненужное вам? Я имею в виду инструмент какой-нибудь, аксессуары и всё такое…
   Они некоторое время молча разглядывали его, затем повернулись и ушли по своим неотложным делам.

 
  Трудно сказать, было ли для напарников сюрпризом, когда они увидали на указанном месте целую толпу собравшихся. И это при том, что прибыли они вдвоём сюда загодя, ещё не было восьми утра. Всех прибывающих встречали восторженным гулом и рукоплесканиями, что можно было растолковать по-разному: от искреннего приветствия до весёлого сарказма, быстро сменившего досаду при виде столь внушительного количества желающих прокатиться с ветерком, да ещё на солидное расстояние. Однако парни снова воспрянули духом, когда узнали, что многие явились сюда в качестве провожающих, и тоже присоединились к единому настрою. Венцы, «ринги», банданы, всевозможные виды шляп красовались почти на каждом и правили бал в очередном маскараде, приуроченном чествованию очередных пилигримов для очередного же открытия Америки.
   Общий восторг усилился, когда к месту сбора подъехало целых два «покорителя авеню»; оказалось, что в последний момент один из обитателей викторианских коттеджей получил накануне весточку из Лос-Анджелеса, куда приглашали составить компанию на некоем вернисаже одного из топовых художников русского авангарда, весьма популярного в последние годы. Упускать случая побывать там было равносильно отправиться пешим, имея в кармане дорогостоящий билет.
   Для Сонни и Томаса такой расклад был очень даже на руку. Гран-Апельсин(3)  притягивал как магнитом похлеще Фриско, причём даже не задаваясь вопросом, куда именно и с какой целью собирался туда тот или иной субъект при колёсах, куча желающих, особенно прекрасного пола, тут же собиралась вокруг него с мольбами и посулами. Оно и понятно: индустрия всевозможных забав, фешенебельные кварталы и злачные места, фабрика кинозвёзд и прочие цивилизованные блага сводили с ума уже не одно поколение. Вот и теперь, облепив мухами один из подъехавших микроавтобусов (определённо, тот, что собирался не в Сакраменто), молодые люди с признаками золотой лихорадки толклись у его дверок, точно беженцы на причале у последнего теплохода.
   — Ничего не поделаешь, – с притворной грустью вздохнул Сократ, наблюдая сценку, – ближе к сердцу то, что не маячит химерой где-то на другом конце материка. Впрочем, я, кажется, повторяюсь.
   — Думаю, они посчитали, что Уоллкилл никуда не сбежит, и в своё время будет навёрстан, – заметил Сонни, внимательно оглядывая другой hippy-wagen. – Время пока ещё позволяет откалывать небольшие шалости… Однако нам не стоит шибко расслабляться. Давай-ка воспользуемся цейтнотом, пока остальные не опомнились, мест и в нашем «сплитти» может не хватить.
   Они даже не первыми прошмыгнули в салон разукрашенного на все лады нужного им «ослика», ибо прагматиков в любых обстоятельствах всегда хватает, а зевать даже перед сном не рекомендуют.
   — Поаккуратнее, малыши, – проворчал сидящий за рулём бородатый толстяк, хозяин авто, с усмешкой наблюдая за происходящим. Несмотря на кажущуюся неразбериху, общая весёлость не оставляла собравшихся, никто и не пытался выставлять какие-либо доводы в свою пользу или спорить с остальными. Фактор общего братства проявлялся и здесь, когда, возможно, для кое-кого на карту было поставлено куда большее, чем можно было предположить…
   У Сонни внезапно защемило внутри: как-никак сравнительно немалый срок провёл он в этом местечке, хорошо узнал многих, и теперь, когда пришла пора снова делать выбор, почему-то стало грустно. Ведь большинство из этих людей относилось к нему здесь действительно по-братски и открыто, принимая таким, каков есть, без условностей и предрассудков, столь присущих миру обывателей и конформистов, возомнивших себя хозяевами жизни. И пусть большинство их идей и притязаний оказались на поверку наивными и далёкими от реальности, свой вклад в приверженность свободе и саму человечность они (да, собственно, и он сам в их числе!) определённо внесли. И даже кое-чего добились.

   Когда наконец худо-бедно определились с размещением в транспорте (насколько можно было заметить, едва ли кто-то оказался обделённым), настали минуты расставания. Объятия и поцелуи не обошли стороной и Сонни с Сократом; некоторые девушки даже прослезились, что в общем-то и не удивило, а даже лишний раз подтвердило добрую и трогательную сущность здешних молодёжных коммун и сообществ…
   Автобусик медленно тронулся и покатил в сторону Окленда; улицы в этой части города тесноваты, и предстояло изрядно выруливать, следя за дорогой и беспечными пассажирами, которых, естественно, набилось в салоне сверх разумного. Однако никто и не пытался выказать недовольство, напротив: с первых же минут воцарились полное единодушие и развязная бравада, как и полагалось в среде истинных «детей цветов». Задорные тирады и хохмы не унимались, прерываясь иногда взрывами смеха; пристроившиеся у окон сразу же высунулись из них, дабы по установленной традиции приветствовать по ходу всех и всякого, маша руками и всякой попавшей под них мишурой.
   Вот уже и знаменитый Оклендский мост через залив; мимо проплывают очертания Йерба-Буэны, чуть далее – скалистые обрывы Алькатраза. Акватория, залитая солнечными лучами, переливается ярко-бирюзовой палитрой, слепящей глаза; Сонни с грустной улыбкой провожает взглядом живописную панораму, сочетающую в себе природные красоты и урбанизированные высотные застройки из бетона и стекла.  Сейчас он почему-то убеждён, что ещё не раз побывает здесь, ведь жизнь и в самом деле только начинается.
   So long, California…



(1) «Большое Яблоко». Так в Америке прозвали Нью-Йорк.
(2) Индийский аромат, скрывающий запах опиума и марихуаны.
(3) Одно из прозвищ Лос-Анджелеса.