Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 2, 3

Глава 2. Осень. Поездка в Карелию. Шунгит

Он любил петербургскую осень — особенно ту короткую пору, когда воздух прозрачен и сух, а листья ещё держатся на ветках, золотятся на солнце. В эти дни город будто дышал мягче, улицы звучали тише, и сама природа звала человека замедлиться, прислушаться к себе.
Он решил не упустить это время. Возникло желание — не просто пройтись по паркам, а выехать за город, туда, где когда-то в юности уже бывал, — к ладожским шхерам. Тогда всё было иначе: палатка, костёр, ветер с воды, смех друзей. Теперь — другие годы, другое состояние, но в душе вспыхнула тихая уверенность: надо поехать. Не ради воспоминаний — просто чтобы провести время с пользой, как он сказал сам себе.
Он выбрал экскурсионный маршрут, состоявший из трёх частей.
Сначала — старая деревянная церковь на берегу, тёмная, смолистая, с покосившейся колокольней и запахом сырого дерева.
 Потом — главное: древний гранитный карьер, тот самый, откуда Монферран брал камень для колонн Исаакиевского собора. Когда-то здесь породу взрывали, откалывая блоки. Камень трескался, ломался, и потому архитектор жил неподалёку всю зиму — следил, чтобы добывали аккуратно, чтобы не испортить цельные глыбы.
Теперь карьер затоплен водой. Огромная чаша, уходящая террасами вниз, словно амфитеатр. Вода — зелёно-синяя, неподвижная, прозрачная. По уступам ходят туристы, проложены деревянные мостки, натянуты канатные переправы. Скалы гладкие, серо-розовые, с прожилками кварца. Красота такая, что слова теряют смысл.
После карьера автобус шёл дальше — к Сортавале. Оттуда — катер по ладожским шхерам. Сотни, может, тысячи островов — каменные спины, покрытые соснами, мхом, ягодником. Ветер солоноватый, чайки крикливы, свет падает косо, а вода темна и загадочна. Всё это казалось частью другой реальности — спокойной, чистой, первозданной.
Потом — рыночная площадь у станции.
Длинные столы, застеленные клеёнкой. На них — грибы, брусника, черника, морошка в банках, сушёная рыба, вяленое мясо. Уха на сливках — густая, белёсая, с дымком. Всё просто и удивительно вкусно.
И там же — шунгит. Плоские куски — иногда гладкие, иногда грубые. На бумажках — по одному камню. Продавцы говорили про его лечебные свойства, про воду, которую он очищает, про боль, которую снимает. Кто верил, кто смеялся — но покупали многие.
Он тоже купил. Не из суеверия — скорее по внутренней необходимости.
Дома у него лежал один такой камень, привезённый когда-то давно. Маленький, почти гладкий. Алекс иногда доставал его из ящика стола и держал в ладони. Никакого чуда не происходило — просто появлялось странное чувство: тихая грусть, будто память о чём-то очень далёком, что невозможно вспомнить, но можно почувствовать. И вместе с грустью приходил покой.
Большинство других кусочков он когда-то раздал — друзьям, случайным знакомым. Остался один — самый первый.
Теперь он решил пополнить коллекцию. Но не ради украшения и не как сувенир. Скорее — чтобы отдать одному своему знакомому физику, человеку с лабораторией и живым любопытством исследователя. Пусть проверит: что это такое? Есть ли в этом камне что-то настоящее или всё — только легенда и воображение?

Глава 3. Старые связи

Петербург. Конец 90-х. Бывший институт химической техники, ныне — частное производство. Вечер.
Коридор пах дешёвым линолеумом, сыростью старых стен и резиной инженерных перчаток. Алекс поднялся на второй этаж — туда, где раньше был отдел спецпроектов Министерства химической промышленности. Теперь тут частная фирма с вывеской, над которой висит старая облупленная табличка: «Лаборатория № 3».
У входа секретарша только подняла глаза.
— К Николаю Анатольевичу?
— Он ждёт, — спокойно кивнула она, даже не спросив пропуск.
Николай был другом детства, и Алекс всегда приходил к нему запросто.
Кабинет Николая — другой мир. Глубокие кожаные кресла. Тяжёлый тёмный стол — явно не из советского ДСП. На подоконнике — японский кактус в керамическом горшке. Пахло не лабораторной кислотой, а деревом, спиртом и дорогим табачным дымом.
Николай Анатольевич Степанский поднялся навстречу: высокий, чуть седой на висках, крепкий, глаза — серые, внимательные. В прошлом — кандидат наук, начальник лаборатории. Теперь — владелец фирмы, которая делает то же самое, только без министерских печатей и с настоящими деньгами.
— Алекс! Ну заходи, старый хрен, — обрадовался Николай.
Он достал из шкафа бутылку Jameson, плеснул в низкие стаканы — без льда и колы, по-мужски.
— О, — сказал Алекс, — Jameson.
— Ну а что, — усмехнулся Николай, — имеем право. Мы уже давно не пьём всё, что горит.
В этот момент дверь приоткрылась. На пороге появилась его жена — Ирина. Худощавая, с аккуратно собранными волосами, в тёмно-синем свитере. Психотерапевт. Спокойные глаза и лёгкая насмешка в уголках губ — как будто всё на свете она уже видела и ничему давно не удивляется.
— А-а.… опять философствуете? — сказала она, скрестив руки.
— Ир, не мешай нам оздоравливаться, — лениво ответил Николай.
— Я только посмотрю, жив ли он ещё. — Ирина подошла к Алексу, улыбнулась чуть теплее. — Ну что, экстрасенс, лечить меня будешь или только виски поглощать?
— Не трогай его раньше времени, он по делу пришёл, — поднял бровь Николай.
Ирина махнула рукой, но перед тем, как выйти, бросила:
— Если будете звать — я внизу, в кабинете терапии.
Она ушла. Николай сел, медленно сделал глоток.
— Ну давай, рассказывай. Что за камень, что за физик и зачем вам комната?
Алекс рассказал. Про Андрея, про увольнение, про лабораторию, про шунгит. Николай слушал, кивая, не перебивая. Потом встал, достал из сейфа ключ — маленький, латунный, с трещиной на кольце.
— Есть один кабинет. На втором этаже, где раньше воздух на подлодках анализировали. Теперь пустует. Можешь привести туда своего Андрея. Электричество есть. Вода есть. Никто к вам не полезет.
Пауза.
— Только смотри, Алекс... если там что-то серьёзное — предупреждай заранее. У меня крыша хорошая, но подводники тоже не любят сюрпризы.
Алекс кивнул.
— Ну всё, — Сказал Николай, выходя из-за стола. — Извини, сейчас у меня совещание.
Николай и Ирина были почти единственными близкими людьми Алекса. Николая он знал с детства: познакомились в маленьком приморском городе под Питером. Алекс жил там постоянно, а Коля с родителями снимал дачу. Мама у Коли — музыкант, отец — врач. Интеллигентная семья.
С первой женой у Николая не сложилось — оставил ей сына и дочь. Николай их не бросал, помогал.
 Ирина, вторая жена, умная, насмешливая, часто давала дельные советы и была для Алекса «своим пацаном». Она любила подшучивать над ним, его целительством и рыбалкой, но он любил бывать у них в гостях — с ними всегда тепло и уютно.
Этим же вечером Алекс зашёл к ним домой — поблагодарить за лабораторию. Дома была только Ирина. Она вышла босиком, в простой домашней рубашке, волосы распущены; без ироничной маски, но в глазах — прежняя наблюдательность врача.
— Чаю? Или тебя уже достаточно согрел Jameson?
— Можно чайку, да, — сказал Алекс.
Она поставила чайник, вдруг посмотрела прямо:
— Ты всё ещё этим занимаешься? Энергия, ладони, тепло над кожей...
— Иногда. Людям помогает.
— М-м.… — она улыбнулась. — Знаешь, почему это работает?
Алекс пожал плечами.
— Потому что ты веришь. И потому что человек напротив тебя хочет, чтобы это было правдой. Всё. Остальное — психофизиология и внушение, — сказала она не зло, почти ласково.
Чайник зашипел.
— Но, справедливости ради... — Ирина поставила чашки.
— Когда ты мне делал свой бесконтактный массаж, а потом водил руками вокруг головы, я действительно засыпала минуты на три без мыслей. Это дорогого стоит.
— Так, значит, работает?
— Для меня — да. Для науки — нет. Для души — иногда именно этого и достаточно.
Она присела рядом, прищурилась, будто видела сквозь него сразу всё — и смешное, и грустное.
— Ты странный, Алекс. Не умеешь жить ради денег, не умеешь быть циничным, как все. Но и святым не родился. Ты просто... такой. Между.
И вдруг тихо рассмеялась:
— И да... про рыбалку — правда. Фрейд бы подтвердил.
— Про что?
— Про удочку. Компенсация. Мужчина с длинной палкой, который пытается вытащить что-то из глубин бессознательного. Всё прозрачно.
— Ты это своим пациентам тоже рассказываешь?
— Только тем, кого не жалко.

Андрей Николаевич — кандидат наук, под шестьдесят, с мягким голосом и глазами, в которых всегда светился не праздный, а ищущий интерес, — был тем самым старым знакомым, ради которого Алекс хлопотал у Николая.
Когда-то они работали в одном институте, потом пути разошлись. Алекс знал: если кто и может взглянуть на шунгит без предвзятости, то именно он.
Он толкнул дверь без стука — так было всегда.
— Ты живой? — спросил он.
Андрей поднял голову от бумаг. Волосы растрёпаны, ворот рубашки распахнут. На столе — горелка, колба, винтовой микроскоп и пепельница, полная окурков.
— Как будто жив... — хмыкнул он. — Ну давай выпьем, что ли, раз уж явился. За знакомство — поздно, но за встречу — самый раз.
Он открыл ящик стола, достал портвейн «777», две тонкие лабораторные стопки и коробку шоколадных конфет «Белочка».
— Коньяка нет? — пошутил Алекс.
— Был. Выпили, когда заказ сдали. А портвейн — традиция, академическая, — Андрей налил тёмное густое вино. — Конфетку бери, какая-никакая, а закуска.
Выпили молча. Тепло растеклось по груди. Андрей достал «Беломор», вытянул папиросу, щёлкнул спичкой.
— Сейчас другой мир... — сказал он, выдыхая дым. — Спасибо тебе за помещение. Я, по сути, делаю всё то же самое… только уже почти как частник.
Алекс достал из кармана свёрток.
— Шунгит. Карелия. Хочу, чтобы ты посмотрел. Даже не ради эксперимента... просто есть ощущение, что в нём что-то есть.
— Что-то есть — в каждом камне, — тепло улыбнулся Андрей.
 — Вопрос — что.
Он положил шунгит под лампу. Матовая поверхность будто втянула свет. Взял камень в ладонь, приподнял.
— Странный... На вид тяжёлый, а по ощущениям — лёгкий, почти невесомый. Как будто не совсем камень.
Повертел, постучал ногтем по грани.
— Углерод в такой форме — вещь непредсказуемая. Фуллерены, кластеры... иногда ведут себя как молекулярные капсулы. Могут хранить внутри заряд.
— Проверим спектрометром? — предложил он.
Прибор загудел. Пока Андрей настраивал частоту, Алекс вдруг ощутил, как меняется воздух: не ветер, не движение — плотность. Тишина стала ощутимой, как вода. Камень лежал неподвижно, но от него, казалось, шло едва заметное дрожание — не глазами, а кожей.
Андрей посмотрел на экран:
— Странно... Есть колебания, которых быть не должно. Не шум прибора, не ошибка. Как будто... что-то отвечает.
Он повторил измерение. Линии дрогнули, выровнялись, но ощущение напряжённой тишины осталось.
Алекс смотрел на камень. Тень от лампы будто сдвинулась — или показалось?
— Я заберу его пока, — сказал он. — Потом расскажешь, что получится.
— Конечно, — кивнул Андрей. — Только... такое чувство, что ты принёс не образец, а часть какой-то личной истории.
— Может быть, — усмехнулся Алекс.
Он вышел на улицу — вечер сгустился. Свет фонарей отражался в лужах, небо заволакивали тяжёлые тучи. Он шёл медленно, ощущая в ладони странное послевкусие — не тяжесть, а тёплую пустоту, будто камень всё ещё лежал там, хранил тепло лаборатории — и что-то ещё, чему пока нельзя дать имени.