Пиратки Карибского моря - восьмая часть

По лазурным просторам Карибского моря, подобно миражу, сошедшему со страниц полинявших от солёных брызг морских легенд, изящно скользила пиратская шхуна «Луна и Солнце». Её корпус — тёмный, как старое кипарисовое дерево, — рассекал тёплые волны с тихим, почти ласковым шёпотом пены, словно само море признавало в ней свою давнюю знакомую. Мачта, стройная тянулась к безоблачному небу, как рука молящего о попутном ветре, а косые паруса — полотнища цвета топлёного молока с едва проступающим оттенком слоновой кости — ловили каждый порыв тёплого пассата. Наполненные ветром, они раздувались и натягивались, словно крылья морской птицы, зависшей в зените, и несли шхуну вперёд, в сияющую даль, где горизонт сливался воедино — в бесконечное, манящее зеркало.

Деревянный корпус «Луны и Солнца», отполированный палящим тропическим солнцем до глубокого медово-янтарного блеска и просоленный тысячами брызг волн, хранил в себе дыхание дальних странствий — память о штормах и штилях, о залитых лунным светом ночах и о закатах, пылавших над далёкими берегами. Доски палубы, выбеленные солью и выжженные солнцем, казались покрытыми тонким мраморным налётом; в их сучках и трещинках читалась целая летопись морских скитаний — каждая вмятина, каждая царапина была свидетельством какой-нибудь приключившейся истории. Тонкий такелаж — сеть канатов и блоков, пронизывающих воздух между мачтами, — позванивал в такт мерному покачиванию на волнах, и этот звук, чистый и негромкий, словно перебор струн далёкой арфы, сплетался с шумом прибоя, с криками чаек, кружащих в белом мареве над грот-мачтой, и с тихим поскрипыванием брашпилей — создавая свою неповторимую, вечно меняющуюся песню. Песню, которую невозможно повторить на суше, — её могло сочинить лишь бушующее море.

По вечерам, когда солнце, утомлённое дневным странствием по небу, опускалось к самой кромке воды и бросало на море длинные тени от рангоута, молоденький паренёк Вилька выходил на палубу. Он усаживался на ветхий бочонок у борта, обхватывал колени загорелыми руками и подолгу вглядывался в синь моря — в ту необъятную, темнеющую синеву, в которой, казалось, растворялось всё: и небо, и свет, и само время.

Лёгкий ветер шевелил его светлые, выбившиеся из-под повязки волосы. Глаза Вильки — серые, с зеленоватым отливом, как морская вода на мелководье — пристально всматривались в каждую рябь, в каждую застывшую волну. И ему казалось — не сразу, нет, а постепенно, словно сон, который приходит исподволь, — что он видит: совсем рядом, в нескольких саженях от борта, скользит в воде знакомый силуэт. Тонкие, полупрозрачные перепонки между пальцами, длинные волосы, разметавшиеся по воде тёмным облаком, и глаза — как два тёмно-зелёных озера, в которых по ночам отражались звёзды. Это его подруга — русалка.

Она не говорила с ним словами. Она пела — беззвучно, одним движением губ, одним наклоном головы, одним мерным взмахом хвоста, рассекавшего воду, как серебряный нож. Вилька знал, что она была настоящей, что это не морская болезнь и не игра уставшего воображения. Он чувствовал её присутствие всем существом — как чувствуешь приближение грозы задолго до первого грома, как чувствуешь запах земли после долгого плавания, когда берег ещё не виден, но сердце уже знает, что он где-то впереди.

Он очень скучал по ней. Скучал так, что порой, уткнувшись лицом в подогнутые колени, он ощущал пустоту в груди — не острую, а глухую, тупую, как звук, заглушённый толщей воды. И он ждал. Каждый вечер он выходил на палубу, садился на свой бочонок и ждал — тихо, терпеливо, как ждёт моряк попутного ветра, зная, что рано или поздно он дует.

В один из таких дней — солнечных, безветренных, когда море казалось вытянутым во все стороны листом расплавленного лазурита — к капитану Люси пришли Натка и Рейден.

Люси стояла у штурвала — высокая, статная женщина с густыми белыми волосами, собранными в тугой узел на затылке, и с глазами серого цвета, в которых плясал огонёк то ли иронии, то ли неистребимого оптимизма. На ней была полинялая, поношенная рубашка, перехваченная широким кожаным ремнём, из-за которого торчала рукоять старого фальконета, а на шее — потемневшая от времени цепочка с медальоном, содержимое которого она не показывала никому.

Натка — невысокая, хрупкая, с копной русых волос, выбивающихся из-под алой повязки на лбу, — шла первой. Её лицо, обычно оживлённое и подвижное, как апрельское небо, сейчас было серьёзно, даже торжественно, и в глазах — читалась решимость, которая граничила с нежностью. Рейден, широкоплечий, черноволосый, с обветренным, изборождённым шрамами лицом и руками, тяжёлыми, как корабельные битенги, шёл чуть позади. Его ладонь — ладонь человека, привыкшего к ножу и канату — лежала на плече Натки, и в этом жесте была такая бережность, словно он обнимал не женщину, а что-то очень хрупкое.

— Капитан! — начал Рейден, и голос его, обычно бархатный бас, звучал с непривычной мягкостью. — Натка ждёт ребёнка. — Он помолчал, словно подбирая слова, как подбирают камни на берегу, — каждый на своё место. — И мы больше не можем рисковать. Пора нам вернуться... к обычной жизни.

Натка кивнула и, сделав шаг вперёд, положила ладонь на живот — жест столь естественный и столь древний, как само материнство.

— Мы решили купить домик, — сказала она, и в её голосе звучало что-то колеблющееся, как отблеск солнца на воде, — где-нибудь у тихой бухты, среди кокосовых пальм. Я буду разводить цветы — гладиолусы или орхидеи, а может быть, гибискусы. А Рейден будет рыбачить и продавать рыбу на рынке. — Она улыбнулась, и эта улыбка была как рассвет после долгой тропической ночи. — Мы оба мечтаем о тихой пристани.

Люси молча слушала. Потом сняла руку со штурвала — шхуна какое-то время шла сама, по инерции, — и подошла к ним. В её глазах заблестели слёзы, но она не дала им упасть. Вместо этого она рассмеялась — звонко и заразительно.

— Как я рада за вас! — воскликнула она, и смех её был похож на звон якорной цепи, сматываемой на полной скорости. — Рада так, что, кажется, сама готова бросить пиратство и пойти разводить орхидеи! — Она обняла Натку крепко, но осторожно, как обнимают тех, кто внутри хранит хрупкое чудо. — Конечно, мы все будем скучать по вас. По Рейдену — его умению биться с врагами, по Натке — её умению стрелять из пушек так, что враги думали что её ядра летят как молнии.

— Она отстранилась и посмотрела на них обоих, и лицо её стало серьёзным. — Но я уважаю ваше решение. Жизнь на море — не для каждого, и нет в этом ничего постыдного. Напротив — смелее тот, кто выбирает тишину, нежели тот, кто мечется по волнам от страха оказаться на берегу.

Она развернулась, открыла тяжёлый сундук, стоявший у основания грот-мачты, и достала оттуда тяжёлый бархатный мешок, перевязанный толстой бечёвкой. Золото внутри глухо зазвенело — мерно, как удары сердца.

— В подарок, — сказала Люси, и голос её звучал торжественно, — я вам дам столько золотых дублонов, что хватит и на домик — просторный, с верандой и видом на море, — и на то, чтобы вырастить и воспитать ребёнка. Чтоб ему ни в чём не было нужды. — Она протянула мешок, и золото в нём перекатилось с тихим, хрустальным звуком. — А в ближайшем порту мы сойдём на берег, поможем вам выбрать домик и донести ваши вещи. — Она улыбнулась. — Пираты, знаете ли, тоже умеют помогать. Не только грабить.

Натка заплакала — тихо, не скрывая слёз, — и бросилась Люси на шею. Рейден, этот громоздкий, неповоротливый великан, моргнул раз, другой, отвернулся и утёр глаза широкой ладонью, решительно заявив, что «это просто солёные брызги попали».

Утром следующего дня «Луна и Солнце» вошла в порт. Бухта, в которую они приплыли, была тихой, уютной, зажатой между двумя скалистыми мысами, поросшими тропическим лесом. Воды здесь были спокойны, тёмно-изумрудные, с россыпью золотых бликов от утреннего солнца. На берегу белели домики — низкие, с черепичными крышами цвета обожжённой глины; у причальных свай покачивались рыбацкие лодчонки; в воздухе висел запах рыбы, специй, палёного дерева и свежих фруктов — густой, сладкий, головокружительный запах портового города.

Вся команда решила устроить проводы Натке и Рейдену — торжественные, шумные, как и подобает пиратам. На палубе появился длинный стол, накрытый крахмальной скатертью (которую Ливия припрятала для особых случаев), заставленный бутылками с ромом, корзинами с тропическими фруктами — манго, папайя, маракуйя, — запечённым на углях тунцом и горами свежего, ещё тёплого хлеба, который испёк Вилька, проснувшись ещё затемно.

В проводах участвовали все — и даже кот Тайфун, умывая лапу и делая вид, что ему всё равно. Однако кончик его хвоста подрагивал — верный признак волнения. А Белобрысик — странный зверёк, с неиссякаемым запасом энергии — носился по палубе, пугая чаек пытавшихся сесть на палубе.

Люси подняла бокал — жестяной, вмятый, но начищенный до блеска.

— За Натку и Рейдена! — крикнула она. — За их домик, за их будущего ребёнка и за то, чтобы море помнило их и ждало!

— За Натку и Рейдена! — раздалось со всех сторон.

Бокалы зазвенели, ром плеснул, и смех разнёсся над бухтой, и чайки, встревоженные шумом, взлетели к небу белым облаком.

После завтрака, когда солнце уже поднялось над крышами и залило порт белым, слепящим светом, вся компания отправилась на берег. Шли весело, вперёд идущие оглядывались, перекрикивались, смеялись. Люси — во главе, в широкополой шляпе, оттенявшей её белокурые волосы; Рейден и Натка — рядом, рука об руку; Джулия — чуть позади, тихая и задумчивая, с корзинкой на руке; Ливия — с блокнотом, в котором записывала предстоящие «расходы на обустройство домика». Кот Тайфун шёл, не отставая, важной поступью, подняв хвост трубой, а Белобрысик то и дело исчезал в переулках, чтобы через мгновение появиться снова, с добычей — то кусок сыра, то блестящая пуговица.

Они шли мимо рынка — громкого, пёстрого, кишащего людьми, как коралловый риф рыбами. Здесь торговали специями — горы корицы, гвоздики, мускатного ореха, куркумы, красной и чёрной паприки, — и воздух был пропитан этим пряным, обжигающим ароматом. Здесь торговали тканями — яркие, пестрые, как перья тропических птиц. Здесь торговали фруктами — целые горы бананов, ананасов, кокосов. Но были на рынке и другие прилавки — мрачные, тёмные, окружённые толпой, молчаливой и жадной. Там торговали рабами.

Рабы стояли в ряд — на длинной цепи, прикреплённой к железным кольцам, вбитым в каменную стену. Мужчины, женщины, старики, юноши — все в одинаковых рваных рубахах, с опущенными глазами, с лицами, на которых застыло выражение покорности, ставшей привычной, как дыхание. Над ними висел тяжёлый запах пота, железа и страха — густой, тошнотворный, невыносимый.

Команда шла мимо, весело переговариваясь. Рейден рассказывал, как он собирается ловить рыбу — «не какую-нибудь там сардину, а самого настоящего меч-рыбу, чтоб она была длиннее любого меча!» — и Натка смеялась, и Люси поддразнивала его, и Ливия считала в уме, сколько же стоит домик хотя бы с тремя комнатами.

И вдруг Джулия остановилась.

Она остановилась так внезапно, словно наткнулась на невидимую стену. Корзинка выскользнула из её ослабевших пальцев и упала на камни с глухим стуком. Лицо побелело — не постепенно, а мгновенно, как белый флаг, поднятый над терпящим бедствие кораблём. Губы дрогнули. Её большие глаза, обычно спокойные, как вечернее море, — расширились, и в них вспыхнул огонь — не страха, нет, а узнавания, столь мгновенного и столь оглушительного, что всё тело Джулии дрогнуло.

— Да это же... папа... — прошептала она, и голос её был тонким, как нить, как шёпот ветра в парусах. — Папа...

И она начала падать. Медленно, как падает лист с дерева, — сначала колени подогнулись, потом голова запрокинулась, и мир закружился вокруг неё — яркий, кричащий, невыносимый рынок, — закрутился и стал белым.

Рейден вовремя подхватил её — одна рука под спину, другая под колени, — и она повисла в его руках, лёгкая, как птичка, как клочок парусины, захваченный ветром.

— Джулия! — вскрикнули Люси, Ливия и Натка одновременно, и все трое подбежали к ней. — Джулия! Что случилось?!

Джулия моргнула. К ней возвращалось сознание — медленно, болезненно, как возвращается свет в затемнённую комнату. Она дёрнулась в руках Рейдена, вырвалась и встала на ноги. Палец её — тонкий, дрожащий, — указывал на рабов. На одного из них.

— Там... — она судорожно вздохнула. — Там... мой папа!

И побежала.

Она побежала так быстро, что её ботинки цокали по камням, как копыта испуганной лошади. Толпа расступалась перед ней — не из вежливости, а из изумления: эта бледная, худенькая девчонка неслась к рабам, к некоторым из которых, люди даже подходить боялись.

Она бросилась на шею красивому мужчине — высокому, худому, с обветренным лицом, покрытым сеткой мелких морщин, как карта береговой линии. Волосы его — некогда чёрные, как вороново крыло, — были теперь тронуты сединою, но глаза — карие, тёплые, с медовым оттенком — были всё теми же самыми, такими же ласковыми, такими же надёжными, какими она помнила их с детства.

— Папа! Папочка! — она вцепилась в него, и слёзы полились по её лицу, — горячие, обильные, бесконтрольные, как весенний дождь. — Ты жив! Ты наконец нашёлся!

Мужчина замер. Руки его — скованные, в тяжёлых кандалах — не могли обнять её, но он прижался щекой к её волосам, и на его загорелом, измождённом лице появились две блестящие дорожки — тихо, беззвучно, как ручейки, пробивающиеся сквозь камень.

— Джулия... — прошептал он, и голос его был хриплым, надломленным, как старое дерево, сломанное бурей. — Доченька...

В это мгновение кот Тайфун, который, казалось, совершенно не интересовался происходящим, вдруг поднял голову. Уши его дёрнулись, хвост вздыбился, и он, подбежав ближе, одним прыжком — лёгким, грациозным, как кошка может прыгать только в экстренных случаях — запрыгнул мужчине на плечо. И начал тереться — мордой о его щёку, о его голову, о его виски, — и мурлыкать. Громко, утробно, как мурлычет кот, который нашёл того, кого давно потерял. Мужчина засмеялся сквозь слёзы — тихо, хрипло, — и повернул голову, чтобы прижаться носом к тёплому, мурлыкающему комку.

— Ты тоже меня помнишь, старый воришка? — прошептал он коту.

Но мир вокруг был не столь нежен. Хозяин рабов — толстый, лысеющий, в грязной жилетке, с глазами, мутными, как болотная вода, — с яростью ринулся к ним.

— Эй! Эй, девчонка! Руки прочь от моего товара! — Он схватил Джулию за плечо и попытался оттащить. — Это мой раб! Купленный и оплаченный! Пока не продан — моя собственность!

Тайфун повернул голову — медленно, грозно, — и зашипел. Злобно, низко, с такой ненавистью, что у хозяина, невзирая на его немалую тушу, дрогнула рука. Кот выгнул спину, и шерсть на нём встала дыбом; когти — длинные, жёлтые, острые, как иглы дикобраза, — вылезли из лап, и он был готов кинуться в бой, готов разорвать этого человека на части.

Хозяин отшатнулся, но тут к Джулии подбежала вся команда — Люси, Ливия, Натка, Рейден, а за ними и остальные, — и окружили раба и девушку тесным, непроницаемым кольцом.

Люси вышла вперёд. Она была спокойна — неподвижно, грозно спокойна, как море перед штормом. Рука её лежала на рукояти фальконета — не потому что она собиралась его выхватить, а просто от привычки, как джентльмен кладёт руку на трость.

— Я хочу купить этого раба, — сказала она. Голос её был ровным и твёрдым, как гранит.

Хозяин рассмеялся — грубо, фальшиво, как скрип ржавой петли.

— У вас денег не хватит, — фыркнул он, и его маленькие жадные глазки блеснули. — Это слишком дорогой раб. Он трижды пытался сбежать от меня — трижды! — и всякий раз мне приходилось тратиться на поимку и на наказание. Я вложил в него столько, сколько вы, пиратское отродье, не заработаете и за год!

Люси ничего не ответила. Она медленно, с видимым удовольствием, развязала на поясе тяжёлый мешок. Достала его. Подержала в руке — на ладони, как держат фрукт перед тем, как откусить. Потом раскрыла.

Золото засияло. Дублоны — свежие, круглые, с ликами королей и гербами далёких империй — заблестели в тропическом солнце, как кусочки упавшего на землю неба. Весь рынок замер. Торговцы, прохожие, покупатели — все повернули головы. Золото обладало магнетизмом, от которого не мог устоять никто — ни святой, ни разбойник.

Хозяину стало жарко. Пот выступил на его лбу — мелкими, маслянистыми каплями. Зрачки расширились. Губы подрагивали.

— Этого хватит? — спросила Люси.

— Хватит... — прохрипел хозяин, и руки его, жадные, потные, потянулись к мешку, словно к живому существу.

Люси не дала ему забрать мешок сразу. Она дёрнула его на себя и посмотрела хозяину в глаза — долго, пристально, неподвижно.

— Я забираю и раба, и его вещи, и его кандалы, — сказала она тихо, — а ты, дружок, молишь бога о том, чтобы я не решила забрать и тебя. — Она протянула мешок. — На. Считай.

Хозяин схватил золото, прижал к груди и попятился, как краб, пойманный на крючок, но вырвавшийся в последний момент. Его глаза — круглые, алчные, блестящие, — уже не видели ничего вокруг: ни Джулии, ни команды, ни Тайфуна, всё ещё недовольно шипящего на плече освобождённого раба. Только золото. Только тяжесть в руках.

Так Джулия вновь обрела отца.

А покупка домика Натке и Рейдену немного отложилась...

Джулия вся светилась от радости. Светилась — не метафорически, а словно бы буквально: лицо её, обычно бледное, молочно-девическое, покрылось румянцем, глаза горели, как две звезды, и даже шаг её стал иным — лёгким, пружинистым, танцующим, словно она не шла по камням портового города, а парила над землёй. Она снова обрела своего отца — отца, о котором так долго, так мучительно скучала, отца, надежды на встречу с которым были ничтожны, тоньше нитки, тоньше луча света в подводной пещере.

Она не отпускала его руку — не могла, не хотела. Пальцы её, тонкие и прохладные, вцепились в его загорелую, шершавую ладонь, и она чувствовала в ней тепло — живое, настоящее, не сон, не мираж, не морское привидение.

Её интересовало всё. Как он оказался в рабстве? Как выживал? Страдал ли? Думал ли о ней? Как ему удалось спастись — хотя он, конечно, не спасся, его спасли, — и что он чувствовал, когда увидел её? Каждый вопрос сыпался из неё, как зёрна из разорвавшегося мешка, — беспорядочно, обильно, неудержимо. Она задавала один, не дожидаясь ответа, задавала другой, третий, и отец только качал головой и улыбался — тихо, печально, счастливо — и гладил её по волосам.

Вначале — когда команда нашла тихий дворик за таверной, где росло старое манговое дерево, отбрасывающее густую тень, и села вокруг длинного стола из тёмного дерева — Джулия представила отца команде.

— Зовут его Виктор, — сказала она, и голос её звенел от гордости. — Это с латинского — «Победитель». И он — мой папа, самый лучший, самый смелый, самый добрый капитан, который когда-либо ходил по морям.

Виктор поклонился — несмотря на усталость, несмотря на цепи, следы которых ещё белели на его запястьях, — и в этом поклоне было достоинство, которое не смогли сломать ни годы рабства, ни побои, ни унижение.

— Благодарю вас, — сказал он, и голос его, хриплый и сухой, обретал силу. — Благодарю за спасение моей дочери. Она рассказала мне всё — как вы подобрали её в море, как приняли в свою команду, как стали ей семьёй. — Он обвёл взглядом каждого — Люси, Натку, Рейдена, Ливию, всех. — Я в долгу перед вами. В неоплатном долгу.

Люси махнула рукой.

— Никакого долга. Джулия — наша, и ты теперь тоже наш. А теперь...

Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.

— Рассказывай, Виктор. Что с тобой было? Мы слушаем.

Виктор помолчал. Долго. Он смотрел на свои руки — на мозоли, на рубцы, на следы от кандалов — и, казалось, собирался с силами, как собирается моряк перед тем, как войти в шторм.

— Мой корабль назывался «Рассвет», — начал он наконец. — Небольшой бриг, шестнадцать пушек, команда — тридцать два человека. Мы перевозили товары между островами — специи, ткани, иногда золото. Честный промысел. Ничего героического, но работа надёжная, и люди мои были хорошие — каждый проверенный, каждый — как семья.

Он замолчал. Потом заговорил снова — тише, словно каждое слово причиняло ему боль.

 Пираты взяли «Рассвет» на абордаж на рассвете — да, на рассвете, хотя это и было иронией, слишком жестокой для шутки. Мы увидели их только когда было уже поздно. Два корабля — с обоих бортов. Чёрные флаги, залпы картечью, и тут же — абордажные крюки, верёвки, люди на палубе. Звон сабель, выстрелы из мушкетов, ругань и крики.

Он протёр глаза.

— Команда защищалась. Защищалась отчаянно. Но силы были неравны — два корабля против одного, и люди у них были обученные, закалённые, как звери. Пираты быстро завладели судном. Тех, кто сопротивлялся, убили на месте. Остальных — связали. Всю мою команду, включая меня, связали и отправили на их шхуну. Чтоб потом продать на невольничьем рынке. Мы были для них не людьми — товаром. Живым товаром, который не портится и не требует ухода, лишь кормёжки.

— А «Рассвет»? — спросил Рейден.

Виктор закрыл глаза.

— Они перегрузили с «Рассвета» всё ценное — золото, специи, провизию, даже медные детали такелажа, даже пушки. А потом... взорвали. Чтобы не осталось следов. Чтоб никто не мог найти обломков и по ним выйти на след. Я видел, как мой корабль горел. Видел из иллюминатора шхуны — огонь, чёрный дым, и потом взрыв... ничего. Только вода. Только пустота.

Он помолчал долго. Ветер шевелил листья мангового дерева, и на стол падали золотистые пятна света.

— А потом — рабство. Сначала на одном острове, потом на другом. Продавали и перепродавали, как вещь, как мешок с зерном. Я трижды пытался бежать — и всякий раз меня ловили. Били. Сажали на цепь. Каждый раз — всё жёстче, всё страшнее. Но я не сдавался. Не мог. Потому что знал, что где-то — пусть далеко, пусть невероятно, — но где-то есть Джулия. И что я должен её найти.

Он открыл глаза и посмотрел на дочь — и в этом взгляде была вся любовь мира, вся надежда, всё терпение, все годы, прожитые в неволе.

— А потом вы пришли. И выкупили меня. И я — свободен.

Он замолчал. Вокруг стола повисла тишина — густая, неподвижная, как морская вода в безветренный день. Потом Люси подняла бокал.

— За свободу, — сказала она тихо. — И за семью.

— За свободу, — повторили все. И бокалы зазвенели в тропической тишине, и Тайфун, свернувшийся клубком на коленях Виктора, проурчал что-то неразборчивое, и Белобрысик, забравшийся на стол, лизнул Виктора в руку, и где-то далеко — за стенами таверны, за крышами портового города, за горизонтом — море тихо плескалось о берег, и в его шёпоте слышалось слово: «Живи».

И домик Натки и Рейдена всё-таки был куплен. Но это — уже другая история.