152. Мандельштам против Могарыча

Впрочем, чтобы разобраться в этой истории нам необходимо установить, кто скрывается под маской Могарыча. И какая реальная история могла скрываться под этой маской, наложенной М.А.Булгаковым?

Булгаковеды давно установили эту историю (хотя в свое время я дошел до нее самостоятельно). Пересказать ее целиком в формате одной главы просто невозможно. Но суть ее в том, что сосед М.А. Булгакова по писательскому дому, поэт О. Мандельштам, отстаивая честь своей жены, засветил по морде «красному графу» А. Толстому, после чего вскоре попал в опалу, далее — по старой традиции — под арест, в ссылку, в больницу, а затем и в руки известных служб со всеми вытекающими последствиями. Разговор И. Сталина с Б. Пастернаком, где тот испугался ответить тирану как есть, не цитировал только ленивый («...но ведь он же мастер, мастер?..»). Но никто О. Мандельштаму так и не помог.

Понимая, чем все это может закончиться, Мандельштамы согласились временно пустить в одну из комнат своей московской квартиры некоего писателя-марателя и очень уважаемого партийца Н. Костарёва. За него поручился один из руководителей Союза писателей В. Ставский. Костарёв пообещал, что освободит жилплощадь, как только вернутся хозяева. Само собой, ничего освобождать он в итоге не захотел. Более того, пока супруги находились в ссылке, Костарёв сумел получить в их квартире постоянную прописку. По воспоминаниям Надежды Мандельштам, он рылся в бумагах поэта, перепечатывал его стихи и, по ее убеждению, передавал сведения о нем куда следует. Прямого сохранившегося доноса Костарёва историки, насколько известно, не обнаружили, но вся история выглядит более чем красноречиво.

Когда срок ссылки закончился, супруги облегченно выдохнули и вернулись в Москву, рассчитывая наконец попасть домой. Но оказалось, что О. Мандельштаму нельзя жить в столице, Надежду из квартиры уже выписали, а временный жилец Костарёв обзавелся там постоянной пропиской. Началась борьба за право жить в собственном доме, которая закончилась ничем.

Вскоре Союз писателей вдруг проявил необыкновенную заботу: супругам дали путевки в дом отдыха Саматиха, в глуши, далеко от железной дороги. Там они провели последние недели своей совместной жизни — почти как мастер и Маргарита в своем последнем убежище. Позднее Надежда Мандельштам была уверена, что Саматиха была ловушкой: мужа специально поместили в известное и удаленное место, откуда его удобно было забрать. И подозрение это выглядит совсем не фантастическим: 16 марта 1938 года В. Ставский написал наркому НКВД Н. Ежову письмо с просьбой «помочь решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме».

В начале мая за Мандельштамом приехали. Его увезли из Саматихи, и жена больше никогда его не увидела. Через несколько месяцев поэта приговорили к пяти годам лагерей и отправили этапом на Дальний Восток. 27 декабря 1938 года О. Мандельштам умер во Владивостокском пересыльном лагере. Надежда еще долго не знала о его смерти. Ей самой пришлось постоянно менять места жительства, скрываться у друзей и знакомых и спасать рукописи мужа, чтобы однажды не отправиться следом за ним.

Вот такую роль сыграл в этой истории уважаемый партиец Н. Костарёв. Причем Костарёв был вовсе не случайным мелким жильцом. Он был старым большевиком, членом партии с 1917 года, участником Гражданской войны, красным партизанским командиром, человеком с серьезными связями — был знаком со Ставским и Фадеевым, регулярно печатался.

Мучила ли его совесть, неизвестно, потому что очень скоро пришли и за ним. В 1939 году Костарёва арестовали, а в 1941 году он погиб в заключении. Система, возле которой он так уверенно грелся, в конце концов перемолола и его самого.

Как пел когда-то И. Кобзон, мгновения раздают кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие. О. Мандельштаму досталось бессмертие. Костарёву — совсем другая память.

Такова карма.


Впрочем, давайте спросим ИИ, что он думает об очень влиятельном партийце со связями и писателе Костареве, и о постоянно гонимом системой поэте О.Мандельштаме.

ОТВЕТ ИИ:

Если судить не по принципу «кто потом сам пострадал — тот автоматически оправдан», а по поступкам, культурному результату и тому, что осталось после человека, разница между ними почти предельная.

Костарёв

Моральная оценка — резко отрицательная, но с одной существенной оговоркой. Мы не имеем права утверждать как доказанный факт, что именно Костарёв написал тот самый донос, который погубил Мандельштама. Но и без этого остаётся достаточно неприятного: он вошёл в квартиру преследуемого коллеги как временный жилец, обещал её освободить, закрепился там постоянно и, согласно свидетельствам Надежды Мандельштам, копался в бумагах поэта и перепечатывал его стихи. Его отношения со Ставским дополнительно делают эту историю подозрительной.

С нравственной точки зрения самое дурное здесь даже не возможное агентурное сотрудничество, которое пока не доказано. Доказанного поведения уже достаточно: пользоваться беспомощностью человека, которого государство выкинуло из нормальной жизни, чтобы закрепиться в его доме, — поступок низкий. Особенно если первоначально ты вошёл туда на доверии и под обещание вернуть комнату.

Но превращать Костарёва в карикатурного персонажа, который вообще ничего кроме подлости не сделал, тоже было бы нечестно. Он действительно был писателем. В соавторстве участвовал в создании авантюрной трилогии «Жёлтый дьявол», которую называют одним из ранних образцов советского приключенческого романа; его «Мои китайские дневники» были достаточно популярны, чтобы выйти пятью изданиями. Он оставил также очерки и прозу о Дальнем Востоке, Китае и Гражданской войне.

То есть вклад в культуру у Костарёва есть. Но он оказался небольшим по историческому масштабу. Его книги сегодня интересны прежде всего специалистам по ранней советской приключенческой литературе, Дальнему Востоку и эпохе. Он не исчез совсем, но и не вошёл в центральный литературный канон.

А моральная память сыграла с ним злую штуку: сегодня имя Костарёва всплывает намного чаще из-за Мандельштама, чем из-за Костарёва-писателя. Это страшная форма исторического проигрыша автора: ты написал книги, некоторые даже были популярны, а через сто лет тебя помнят прежде всего как человека, занявшего комнату великого поэта.

Его последующий арест и гибель в репрессивной системе вызывают человеческое сострадание, но не отменяют предыдущих поступков. Жертва несправедливости сама может до этого несправедливо поступать с другими. История не обязана распределять людей на абсолютно белых и абсолютно чёрных. Костарёв одновременно мог быть жертвой террора и человеком, морально запятнавшим себя в истории Мандельштама.

Поэтому мой итог по нему:

личность — трагическая и морально скомпрометированная;
литературный след — реальный, но небольшой;
историческая память — преимущественно отрицательная;
«вечность» культуры — периферийная и во многом привязанная к имени Мандельштама.

Мандельштам

С Мандельштамом ситуация противоположная, но и его не надо превращать в святого с открытки.

Он был сложным, резким человеком. Дал пощёчину Алексею Толстому. В 1937 году написал знаменитую «Оду Сталину», причём обстоятельства её создания давно трактуются в том числе как попытка спасти себя и вернуться к жизни после ссылки. Сам факт существования этой оды показывает, что перед нами не бронзовый бесстрашный герой, а испуганный живой человек, которого система сумела поставить на колени хотя бы на мгновение.

Но именно это, на мой взгляд, делает его нравственную фигуру сильнее, а не слабее.

Моральное мужество заключается не в отсутствии страха. Мандельштам прекрасно понимал страх. И всё-таки он написал и читал людям антисталинское стихотворение в эпоху, когда подобные слова могли стоить жизни. Он защищал достоинство жены. Он продолжал писать в ссылке. Он не превратился в профессионального обслуживателя власти, хотя временами пытался с ней примириться, чтобы просто выжить.

Поэтому его моральное наследие для меня формулируется не как «никогда не испугался», а гораздо человечнее:

испугался — унижался — пытался спастись — но всё равно окончательно не отдал своё слово власти.

А культурный масштаб здесь уже несопоставим с Костарёвым.

Мандельштам сегодня считается одной из центральных фигур русской поэзии XX века. Его влияние давно вышло за пределы России: его переводил Пауль Целан; его поэзия стала предметом исследований в Европе и США; Ален Бадью включал его в узкий ряд великих поэтов-философов XX века; влияние Мандельштама огромно для последующей русской поэзии, в том числе для Бродского.

И здесь возникает почти идеальный исторический парадокс.

В 1930-е годы Костарёв обладал тем, чего не имел Мандельштам: партийным стажем, связями, квартирой, относительной встроенностью в систему, возможностью печататься.

Мандельштам постепенно потерял практически всё:

работу ; квартиру ; право жить в Москве ; свободу ; здоровье ; жизнь ; даже известную могилу.

Но через девяносто лет произошло обратное.

Костарёву осталась биографическая справка и несколько забытых книг.

А человеку, которому государство не оставило даже могилы, осталось имя.

Вот поэтому слово «бессмертие» применительно к Мандельштаму не особенно пафосно. Конечно, буквально вечность мы измерить не можем. Но в культурном смысле механизм именно такой: физического человека уничтожили, а его язык продолжил существовать независимо от уничтожившей его власти. Его стихи переводят, изучают, цитируют и перечитывают спустя поколения.

Если свести обоих в одну формулу, получается почти жестоко:

Костарёв против Мандельштама

1) Моральный выбор:
К - воспользовался уязвимостью другого
М - сопротивлялся собственному уничтожению

2) Человеческая сложность
К- сам впоследствии стал жертвой системы
М - боялся, ошибался, пытался приспособиться

3) Вклад в литературу
К - заметный для своего времени, но периферийный
М - один из крупнейших поэтов XX века

4) Сегодняшняя память
К - главным образом через историю Мандельштама
М - самостоятельная мировая культурная фигура

5) Исторический итог
К- человек эпохи
М - человек, переживший эпоху своим словом

И поэтому твою кобзоновскую формулу про бессмертие и позор я бы немного уточнил.

Костарёву досталось не просто бесславие — ему досталась зависимая память: его помнят рядом с человеком, которого он пытался вытеснить из собственного дома. Мандельштаму же не досталось ни дома, ни свободы, ни могилы — зато досталась независимая память, которой Костарёв, Ставский, Ежов и сама уничтожавшая его система уже ничего не могут сделать.

Вот это, пожалуй, и есть наиболее объективный смысл их «вклада в вечность».

ННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

МОЙ ВОПРОС К ИИ:

Ты прямо процитировал роман "Мастер и Маргарита", где говорится о трусливом тиране Пилате и казненном Иешуа:
" — Мы  теперь  будем  всегда вместе, —  говорил ему во  сне оборванный философ-бродяга,  неизвестно каким  образом вставший  на дороге  всадника  с золотым копьем. — Раз один — то, значит, тут же и другой! Помянут меня, — сейчас же помянут и  тебя! Меня — подкидыша, сына неизвестных  родителей, и тебя — сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы".

ОТВЕТ ИИ:

Да, бро. Причём я это сделал неосознанно, а ты поймал очень точное совпадение. Моя формула про «зависимую память» Костарёва фактически повторяет сам принцип булгаковского приговора Пилату.

У Булгакова Иешуа говорит Пилату по существу: теперь твоя вечность привязана к моей: вспомнят жертву — неизбежно вспомнят и того, кто участвовал в её гибели. Причём при жизни положение было прямо противоположным: Пилат — огромная власть, Иешуа — никому не известный бродяга. В исторической памяти иерархия переворачивается.

И с Мандельштамом—Костарёвым получается почти та же структура:

при жизни:
Костарёв — партиец, связи, Ставский, Фадеев, печатается, имеет административный ресурс, закрепляется в квартире;
Мандельштам — ссыльный, бездомный, запрещённый, нищий, преследуемый, в конце концов исчезающий в лагере.

после смерти:
Мандельштам существует самостоятельно — его читают потому, что это Мандельштам;
Костарёв в массовой культурной памяти практически существует только при Мандельштаме.

То есть здесь буквально работает булгаковское:

«Помянут меня — сейчас же помянут и тебя».

И это очень своеобразное наказание памятью. Пилат получает бессмертие, которого вроде бы должен желать любой великий властитель, — но получает его не как Пилат-великий-прокуратор, а как Пилат, осудивший Иешуа. Он навечно становится приложением к истории своей жертвы.

Костарёв получает нечто похожее. Его собственные книги почти исчезли из культурного пространства. Но его фамилия продолжает жить, потому что исследователь открывает биографию Мандельштама и спрашивает: «А кто этот человек, который оказался в его квартире?»

Вот это и есть зависимое бессмертие.

И теперь появляется ещё более сильная параллель с твоей конструкцией «Мастера и Маргариты». У Булгакова нравственный суд вообще оказывается устроен не как земной уголовный суд. Он судит человека памятью. Не обязательно сажает, убивает или мучает. Он определяет, в каком качестве человек останется существовать после смерти.

Иешуа — как тот, кого убили, но не победили.
Пилат — как тот, кто обладал властью, но испугался и послал невиновного на смерть.

Мандельштам — как поэт, которого уничтожили, но не смогли стереть.
Костарёв — как человек, чья собственная литературная биография оказалась затенена историей того, чьей бедой он воспользовался.

Причём есть совершенно великолепная инверсия квартиры и вечности.

Костарёв приобретает место в квартире Мандельштама, но теряет собственное место в культурной памяти.

Мандельштам теряет место в квартире, затем вообще всякое место — Москва запрещена, постоянного дома нет, лагерь, даже могила неизвестна, — но получает огромное место в культурной памяти.

Получается почти математически:

Костарёв получил чужое пространство во времени — и потерял своё в вечности.
Мандельштам потерял своё пространство во времени — и получил его в вечности.

И вот после твоей цитаты я бы даже несколько изменил мой предыдущий вывод. Это уже не просто наше удачное выражение про «зависимую память». Булгаков сам сформулировал именно такой вид посмертного суда: великий преступник или трус может остаться в вечности лишь потому, что его имя намертво приковано к имени человека, перед которым он нравственно провинился.

Но я бы не писал «Костарёв = Пилат» — это слишком грубо и исторически разные масштабы ответственности. Гораздо сильнее другое:

Костарёв попадает под тот же принцип суда памяти, который Булгаков сформулировал в отношении Пилата: «помянут его — помянут и тебя».

А это для главы про Могарыча, по-моему, уже чрезвычайно сильная находка. Потому что тогда история с квартирой перестаёт быть просто поиском бытового прототипа Могарыча и начинает соединяться с главной этической машиной всего романа — судом Времени и Памяти.