Воздушный ящер

Хлопнули не запертые ставни. Леденящий ночной ветер скользнул в комнату, пронёсся по ней неслышными прыжками, сея беспричинный хаос. Он поиграл драными шторами, чуть не сорвав их с прогнившего карниза, захлопнул открытую дверцу шкафа, да так, что бедняга служивший мне уже больше десяти лет, чуть не развалился. Потом пошелестел букетом из сухоцвета, который любезно собрала для меня Роза, пронёсся мимо меня, всколыхнув остатки некогда роскошной, но изрядно поредевшей шевелюры. Попробовал вырвать у меня листы бумаги, которые я так тщательно покрывал нитевидными строками текста. Но не тут-то было! Я вцепился в них крепче, чем ящер цепляется за ногу незадачливого путника на болотах! И шалопай-ветер остался ни с чем. Дико взвыв, он задул одну из сальных свечей, задрал полы моего одеяния и унёсся в печную трубу, истерически хохоча, довольный учинёнными шалостями.
Я лишь горько улыбнулся и погрозил ему в след:
— Побалуй у меня ещё, морда ветреная! Уж я тебе устрою!
Ветер, если и услышал мою глупую тираду, то не стал отвечать, а лишь унёсся дальше. Заниматься привычными ему вещами: шуметь в листве, раскидывать сено, собранное трудолюбивыми работниками, и распроделывать все те шутки, которые может делать только озорник-ветер томным, погожим летним днём. 
Я же остался в своём домике. Куда уж мне угнаться за ним! Стар стал. Не успею. Даже если и соберу жалкие крохи своих сил. Я вздохнул и покачал седой головой:
— Уже не тот. Совсем не тот. Но вот раньше! Да-а-а!
Я мечтательно причмокнул губами и расплылся в улыбке. Раньше да, я мог бы вырваться на улицу дико хохоча, погнаться за ветром и распустить только что собранного мной воздушного ящера. И тогда… Тогда я бы показал этому невесомому шутнику, насколько высоко может забраться творение рук обычного десятилетнего мальчишки! Точно бы показал!
Я улыбнулся этим наивным мечтам, смахнул капельку-слезинку, невесть как выбравшуюся из моего глаза. Сразу запахло аммиаком. Щёку начало жечь, и я услышал тихий треск собственной кожи. Я покачал головой:
— Вот же незадача! Придётся опять Розу просить сходить к лекарю за мазью.
Задумался, склонил голову в бок, почесал подбородок:
— Или не стоит? Она и так, бедняжка, за троих надрывается.
Махнул рукой:
— А ладно. Завтра попрошу. Всё равно собиралась идти в деревню. Так хоть не заставлю её лишний раз бегать.
Решив этот неважный вопрос, я вернулся к своей работе. Аккуратно поправил потревоженные листы бумаги, взял ручку и обмакнул в стоящую рядом чернильницу из черепа мракобеса. 
Этот негодяй щёлкнул челюстями, попытавшись отхватить кусок от писчего прибора, за что мигом получил ощутимый щелчок по остаткам носа. Я погрозил ему пальцем:
— А ну перестань! А то отдам Розе под пепельницу. Уж она тебе быстро полную черепушку окурками забьёт!
Мракобес жалобно заскулил и услужливо распахнул челюсти по шире, давая полный доступ к чернилам внутри пустой башки.  Я окунул ручку, стряхнул лишнее и принялся старательно выводить изящные буквы на пожелтевшей от неумолимого времени, бумаге, медленно, старательно, иногда проговаривая фразы в слух:
Мы Мир обретённый славим извечно,
Вбирая дарованные нам чудеса.
Пускай наша горькая жизнь скоротечна,
Мы не перестанем смотреть в небеса.

Туда, где терзаемый вечною тьмой,
Гуляет жгучий шар золотой.
Туда, где в ночной тишине,
Мерцают огни в своей красоте!

Мы молим о чуде,
Мы молим о знаке.
Пускай легковерны по своей сути,
Пускай мы слепые блуждаем во мраке.

Рука с ручкой пошла рябью. Не на долго. Лишь на едва уловимое мгновение, но она всё же расплылась, превратившись в скопище смазанных цветных пятен. Став похожа на неумелый рисунок художника. Я вздрогнул. Ручка выпала, посадив кляксу на листок, и скатилась со стола.
Мерцание ушло. Рука вновь была целой, единой. Плотной. Но я всё же пощупал её. Потыкал длинными пальцами, с неровными желтоватыми ногтями. Поскрёб кожу.
Ойкнул.
Было больно. Кожа на кисти немного зудела и выглядела даже ярче чем на остальной руке. Здоровее. Моложе, чем весь остальной Я.
Улыбнувшись я нагнулся за ручкой. Спина скрипнула, когда я наклонился, шаря по дощатому полу рукой.
Но эта мерзавка никак не хотела находиться!  Будто живая, она всё время откатывалась в сторону, убегая прямо из-под пальцев.
— Вот же маленькая негодница! Уж я тебя!
Плюнув на всё, я встал со стула, опустился на четвереньки и пополз под стол. Тут было темно. Свет сальных свече никак не мог сюда добраться и мне приходилось искать наощупь. Я пол и полз. А ручка всё не находилась.
Когда надежда найти её почти иссякла, я вдруг наткнулся на что-то мягкое. Пощупал. Под тонкими, огрубевшими от письма пальцами, зашуршала вытертая бумажная поверхность. Я пошарил ещё, сунув руку дальше. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Дерево. Длинная узкая рейка, обтянутая бумагой.
Догадка пронзила меня не хуже зубов ящера, Вцепившись в рейку, я потащил находку к себе, одновременно пятясь задом. Это нечто похрустывало и шелестело в темноте подстолья, пока я его тащил. А когда наконец вылез на свет, издало протяжный визг. Будто мракобесу на хвост наступили.
Я сел прямо на пол и принялся оглядывать находку.
Улыбка озарила моё усталое лицо.
Это был тот самый, собранный тем, десятилетним мной, воздушный ящер!
Старый, потёртый и побитый временем. Но всё ещё такой же крепкий и красивый.
Карминовая краска немного полиняла и теперь сыпалась хлопьями с его крыльев. Синий хвост превратился в измочаленный кусок бечёвки, а на грозной морде не доставало одного глаза. Я держал в руках это сокровище и улыбался.
По щекам текли сероватые слёзы.
В воздухе пахло аммиаком.
И счастьем.

***

Утро застало Розу ещё в постели. Коварный луч проскользнул меж ставнями и пощекотал её нос. Девушка чихнула. И проснулась.
— Вот же наглость! Так будить уважаемую леди!
Она с укором посмотрела на единственный лучик света, не успевший сбежать из её комнаты. Тот лишь виновато заскользил по стене, стремясь убраться подальше от грозной Розалины.
Девушка не преследовала его. Выскользнула из-под лоскутного одеяла, натянула платье, подобранное ещё с вечера и вышла на крыльцо. Коробочка с самокрутками, забытая вечером на перилах крыльца, так и стояло сиротливо и одиноко. Роза откинула резную крышку и пересчитала сигареты. Все двадцать были на месте. Значит мракобесы не шалил ночью и не потаскали обожаемое лакомство в свои норы. Девушка улыбнулась:
— Замечательно!
Взяв одну, она чиркнула спичкой о коробочку и закурила. Запахло лавандой и жимолостью. Роза втянула густой дым и выпустила десяток мелких колечек, вереницей уплывших в розовеющее небо. Она проводила их взглядом, мысленно пожелав не попасть в руки озорнику-ветру. Может тогда эти колечки и пристроятся к кому-нибудь. Обретут свой, маленький уютный круглый домик.
Роза улыбнулась и помахала им вслед. Негодники не ответили ей. Лишь заскользили дальше. Она выдохнула очередную партию. В другую сторону.
Новый десяток заскользил по небу неорганизованной стайкой, перестраиваясь и кучкуясь прямо налету.
Внезапно их разогнал неведомый Розе зверь.
Он казался нелепым и несуразным даже тут, в Немире. Собранный будто бы из разных частей, он был угловатый и корявый. Хвост походил на верёвку, с алых крыльев сыпалась красная пыльца, а на морде сверкал один единственный глаз.
А ещё от него отходила тоненькая, едва заметная глазу, нитка, стремившаяся куда-то вниз. Роза проследила за ней и едва удержалась от смеха.
Наставник, это седовласый сухарь, вечно корпевший над своими записками и книгами, носился по антрацитовому лугу взад-вперёд держа в руках намотанный на пишущую ручку конец нитки, и весело гогоча. Его редкие волосы развивались, а в глазах горел мальчишеский задор.
Розалина курила и смеялась, глядя на Наставника.
А тот носился по лугу и смеялся. А за ним, привязанный к ниточке носился его диковинный зверь.
И Розе вдруг показалось, что её Наставник расплылся. Перестал быть цельным и единым, стал скопищем цветных, неаккуратных мазков. Будто рисунок ребёнка.
И в этом несуразном скопище на мгновение, буквально на долю секунды! Промелькнул весёлый, задорный десятилетний мальчишка. Яркий, полноцветный. И молодой.
Он подмигнул Розе искрящимися глазами и понёсся меж антрацитовыми травами Немира.
Роза смотрела на Наставника и улыбалась.
А в воздухе почему-то пахло аммиаком.