Сон смешного человека

… Всеволод Иванов проснулся, потому что теплое одеяло куда-то исчезло и его знобило, и первое, что он увидел, когда, наконец, сон отступил, что жена, Иванова, сидела рядом с окном, подперев левой голову, когда правая совершенно бестолково свесилась вдоль тела. Она в майке и домашних штанах, волосы ее, густые и русые, ниспадали с плеч, и из тела исходило напряжение. Всеволод тихо сказал ей сонным голосом, чтобы она возвращалась в постель. Иванова сказала, что ей не спиться, потому что мучает ее не то жажда, не то бессонница, а может, и все вместе; потому она и вскочила, вся мокрая, и, как мог подумать Всеволод, уязвимая, потому и думала, что бессонница и жажда, вместе или по отдельности, а, возможно, и последовательно, терроризировали ее, Иванову, жену и мать. Быть может, подумала она вслух, это от кошмара, а если это и был кошмар, то теперь, как она не старалась, она не могла вспомнить, о чем он был, этот страшный сон, но любой след, любая деталь, как она сказала, уже сметены, уничтожены, переварены и прочее. 
Всеволод, уже почти вновь заснувший, по просьбе Ивановой, жены и матери, поднялся с кровати и направился на кухню, где поставил чайник, открыл окно и закурил. Он долго высматривал что-то в пустом дворе. Фонари не горят, и только с главной дороги доносился шум машин. Вернувшись в комнату с чашкой чая, он аккуратно поставил ее на прикроватную тумбу Ивановой и, наконец отвернулся. Но теперь и он не мог заснуть. Он всегда засыпал быстро, но теперь, когда, наконец, вспомнил то, из-за чего отказался от ужина, то, из-за чего он обжегся, то, из-за чего сегодня он чуть не попал в аварию и то, из-за чего утром он, сильно нервничая, порвал шнурок на любимых ботинках и повысил голос на Иванову, Всеволод Иванов, теперь окончательно не мог заснуть…
Да, мир где-то все еще был рядом, но он уже не держал за горло, но что-то беспокоило его. Что-то переворачивалось в небе, и, казалось, что-то перешагивало его — длинная паучья тень — широко и размашисто. Еще — слова…
Говорили где-то очень тихо, а прислушиваться стыдно. Широкие плечи сжимались, а голова словно вытягивались — за стеной? Нет… Соседи сверху? Бормотание телевизора и перекатывающийся с боку на бок храп. Говорили где-то длинными и тяжелыми словами, говорили тихо…

СЛО—ВА

…говорили и даже не слышали их.
Обычный день течет за днем. Вчера как сегодня и сегодня как вчера. Летом, конечно, — летом лучше, чем зимой, но лучше все-таки — весна.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС (очень тихо, но кажется, что обладатель жмурится): Как назвать то, чего я хочу? Чего хочу я?
ВТОРОЙ ГОЛОС (тише первого, и второму осталось добавить только бегающий взгляд): Какая разница? Все то же, и все хуже будет…
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Если это назвать, оно растет, как медуза на солнце. Ты видел когда-нибудь?

Всеволод накрывается одеялом до головы, поджимает ноги и втягивает голову в плечи. Первый и второй переглядываются: они слышат шум, похожий не то на крик ночной птицы, не то вой какого-то лесного зверя… (Где говорят? Где? Всеволод выглядывает — жена спит, почти не дышит, точно мертвая…)

ПЕРВЫЙ ГОЛОС (по звуку похоже, что поднимается не то с кресла, не то со стула и начинает ходить из стороны в сторону): Этого все равно не будет.
ВТОРОЙ ГОЛОС (чуть громче): Почему же?
ПЕРВЫЙ ГОЛОС (его слова поднимаются над Всеволодом, обдавая его лицо горячим воздухом): Потому что, если я чего-то очень сильно захочу, и это “чего-то” обещает быть хорошим, то обязательно за этим хорошим последует что-то очень плохое…
ВТОРОЙ ГОЛОС: А чем так пахнет.
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Там раньше цветник большой был, а сейчас там, кажется, пруд, а запах такой потому, что пруд цветет…

Поезд трогается и тихо едет через станционные стрелки. Пространство скособачивается, и перед глазами появляется некий пригород, обжитый во снах. Слова…

… Они дымились над ним, и смысла этих длинных и тяжелых слов Всеволод не понимал, как и не понимал того, откуда говорили… Все замолчало, все перешагнуло и перевернулось в нем, — и это безумное волнение ошпарило его; внутривенно, струйно в ноги вводили что-то щемящее и дергающее его за сердце, — где о н? Комната, в окно спускался чистый от холода воздух, а жена — точно мертвая или прикованная — спала.
В самом деле — болеет? Как быстро она стала т а к о й: неповоротливой и угрюмой, дымящей и шуршащей, бормочущей под нос и вечно возмущающейся, — вот она, в белом фартуке, еще настоящая, НЕ ПОДМЕНЕННАЯ, стоит на стремянке и красит стены белым, краска разлетается в разные стороны, она у нее на руках и лице; или на море — она беременная, солнце в зените, крупные и бугристые волны кусают пляж, а вокруг детский смех, он накрывает всех этот громкий, счастливый смех хрустальным синим куполом…
… он думал…
Неудачливый адюльтер (никто не выражается так). Супружеская измена — так это называется? Не то пересаливает, не то забывает, не то срывается на него — было бы за еще за что! возмущается Всеволод. А если и так? Убить его? Убить ее? Убить всех?
Это было слишком просто, а еще думал: она не из таких.
Даже если и так?
Может, он и мог бы простить ее, но что это значит? Ожесточиться ли его сердце? Есть ли в нем прощение для такого? Хватило бы ему сил? Он не решался этот вопрос прямо — вернее, он предчувствовал этот вопрос: гадкий, цеплялся за кишки и зиждился, пинался каждый раз, когда она отворачивалась и тихо говорила, думая, что не слышит… А что говорила? Что она не хочет этой жизни и не хочет его, потому что В С Е это мучило и душило ее, что ее болезнь, как спрут, выхватывает ее и тащит на дно, где только одно — тоска и нужда…
Всеволод перешагнул себя — и этими мыслями он повернулся к жене.
Тихое лицо ее было таким далеким. Волосы, растрепанные, лежали на подушке, а руки — растянутые вдоль всего туловища. Он смотрел на ее губы, и ему казалось, что у кончика рта появляется сначала нечеткий, а потом уже видимый, словно выжженный след чужих губ… Он протер глаза — и все растворилось.
Иванова со скрипом и стоном перевернулась на бок, то ли вздохнула, то ли что-то сказала…
И все-таки — не измена, подумал он. Все-таки — одно — стареет.