Девятый параграф

Человеческий род делится на три категории: создатели мифов,потребители и ниспровергатели мифов. Потребителей — львиная доля. Создатели, они же ниспровергатели, в большинстве своем находятся под невидимой и неслышимой опекой небольшой горстки людей, чутко следящих за ходом истории. Радикальный миф грозит разрушить общественные устои. В этом случае его подправляют, а иной раз и оскопляют. Евнух неопасен для хозяина гарема.

Миф — это то, что мы едим, чем дышим, что зрим и о чем говорим на площадях и в тайне своего сердца.

Насколько велика сила мифа я испытал на себе, попросившись переночевать у одного знакомого интеллигента неопределенной национальности. Назовем его Модестом Петровичем.

Хозяин был радушен и гостеприимен, накормил меня ужином, была предложена рюмка коньяку, и вечерняя беседа текла мирно и благодушно. Вот тут я возьми и усомнись в том, что наша планета вращается вокруг Солнца. Тем самым я уничтожал в сознании Модеста Петровича гелиоцентрическую систему Коперника.

Я мог бы пойти и дальше. В моей системе мира Земля — вовсе не центр вселенной, как это у Птолемея, но лишь периферия, то самое библейское дно, неподвижное и безвидное до начала времен, как написано в Книге Бытия, т.е. безобразное, куда Создатель и сбросил восставшего первоангела. Однако я благоразумно промолчал. Вечер только начинался, а будет ли утро добрым — я не знал.

Хозяин изумился моему невежеству. Он смеялся. Он вспомнил ученые слова «прецессия» и «эклиптика», упомянул известный опыт с маятником Фуко и т.д. Все это так, отвечал я, но вот же и Павел Флоренский, да, и Павел Флоренский пишет в одном из последних прижизненных трудов «Мнимости в геометрии», что противоречий и нестыковок в системе Птолемея гораздо меньше, нежели у господина Коперника, и блестяще доказывает это математически.

И я цитировал: «Область мнимостей реальна, постижима, а на языке Данта называется Эмпиреем». Я всё время напирал на авторитет знаменитого священника и естествоиспытателя. А что мне ещё оставалось?

Модест Петрович негодовал, поскольку я посягнул, страшно сказать, на краеугольные камни космологии, а здесь Кеплер, Галилей, тот самый, — помните школьное? — «… и всё же она вертится!» Я посмел задеть священную корову физиков, Альберта Эйнштейна, а это научная инквизиция приравнивает к паранойе.

И я был вполне безумен в глазах Модеста Петровича. Он уважал авторитеты, но ссылка на Флоренского не возымела действия.
«Да, — важно изрек мой собеседник, — Павел Флоренский — это русский Леонардо да Винчи». Он где–то вычитал известное сравнение, он и был тем самым потребителем расхожего мифа.

Хозяин демонстрировал начитанность и снисходительно посматривал на меня. «Ну что поделаешь с этим невеждой», — говорил его взгляд. Дальше он не пошел, он не хотел углубляться.
«Всякая официальная теория фундаментальна и незыблема.Остальное, — и он назидательно поднимал палец, — ненаучно».

Модест Петрович трепетал перед наукой. Убежденный атеист — он поклонялся прогрессу и плодам прогресса: комфорту, современному дизайну и наглядностью в употреблении, — это когда берешь в руку дистанционный пульт телевизора или,
к примеру, сливаешь воду в унитазе.

Я настаивал и опять ссылался на книгу Флоренского, точнее, на девятый параграф, добавленный к основному труду «Мнимости в геометрии», изданный в 1922 году. И как тут не вспомнить, что в этом же году Альберт Эйнштейн был избран в Российскую Академию наук. Девятый параграф, конечно, очень мешал гению всех времен. Он был как кость в горле. Упоминался в этом добавленном параграфе и немец Ленард, нобелевский лауреат, который в публичном споре с Эйнштейном разгромил его теорию.

Эйнштейн не смог ответить на вопросы Ленарда, показав незнание основ физики. И, конечно, Ленард тут же был обвинен в антисемитизме. Есть что–то бабье в этом нехитром приеме.
С этих пор и начинается преследование Флоренского. Закончилось оно, как известно, расстрелом в 1937 году.

И надо бы сказать о нашей профанной науке.
Другая, истинная наука, ещё со времен пифагорейцев глубоко зарыта под мифологическими наносами. Когда пришло время оскопить идею мирового эфира, а это — неиссякаемый источник энергии, в патентном бюро провинциального немецкого городка нашли ушлого и нагловатого Альберта. Система Коперника–Эйнштейна худо–бедно работала, но главное — она прятала истинную картину мира, — и здесь я отвлекаюсь от нашего разговора с Модестом Петровичем, однако еще вернусь к нему.

Я ведь не отрицаю научный способ познания мира. Мое техническое образование позволяет мне сносно существовать, но лишь — сносно. Мы все в одинаковом положении — бедные и богатые, успешные и неудачники. Мы печемся о благах и о своем месте под солнцем, конечно же — под солнцем Коперника, а у других — власть и право, у них — другая система ценностей, другая этика, другое исчисление времени и другая история. Нам они оставили телевизор, гамбургер и сливной бачок, а в науке — числовые добавки к законам, так называемые константы. Камень легче всего спрятать на берегу среди других камней…

Если возвращаться к самым началам, — откуда все пошло, и как мы угодили в пошлость, — я бы отмотал назад шесть столетий, ко временам Данте Алигьери.

Данте, ведомый другим поэтом Вергилием, словно второй Орфей, отправляется в царство мертвых. У райских врат Вергилий оставляет поэта, где тот встречает свою возлюбленную Беатриче и поднимается по райским сферам к Создателю.
Перед смертью, к 1421 году, Данте закончил «Божественную комедию».
Пережив изгнание и возвращение на родину, во Флоренцию, Данте стал невероятно популярен среди всех слоев населения. Слава о создателе великой поэмы бежала впереди его далеко за пределы Италии.

Данте был не просто поэт — он был духовидец, по–другому — свидетель, а свидетельство его было неоспоримо, поскольку это свидетельство поэта. В средние века авторитет поэта был сродни авторитету римского цезаря. Когда Данте шел по улице, матери прятали своих детей: этот человек спускался в ад.

Уже через пятьдесят два года после смерти Данте родился Николай Коперник. Учится он в той же Флоренции, и первые наброски его теории появляются в самом начале 15 века. Коперник — видный и правоверный католик, он — астроном. Спрятанный камешек, — который Данте нашел и показал всем, а смысл, много позже, в девятом параграфе математически исчислит и подтвердит другой, православный, священник Павел Флоренский, — нужно было опять надежно упрятать. И теория Коперника пришлась кстати.

Мы привыкли со школы верить в то, что инквизиция сжигала еретиков, ну, вот тот же Джордано Бруно. Однако система Коперника, официально попав под запрет в 1616 году, — через семьдесят пять лет после смерти автора, — уже через два года, в 1618 году, привезена в Китай, где была внедрена усилиями католиков–иезуитов, далее — везде. Генерал ордена иезуитов Микеланджело Тамбурини в частном письме маршалу Франции де Бриссаку писал: «Из этого кабинета в Риме я правлю Европой и всем миром. Но никто не знает, как это делается». Много раньше Конфуций заметил, что управляют миром не слова и законы, но образы и символы. А я добавлю: суть мифы.

Но что же мой собеседник? Наутро он неважно выглядел, был неразговорчив и хмур. Судя по всему, Модест Петрович плохо спал. В жидком свете холостяцкой кухонной лампочки неприкаянно слушал новости радиостанции «Маяк», вертел в руках философическую книгу «Логос и Дао». Узнав, что автор книги — женщина, я хмыкнул и сказал нелестное. Дескать, перепевы известного, и не лучше ли оставить старое барахло. После минувшего диспута, — а в гостях я сплю как на вокзале, — и моё настроение было нулевым. Не спасал и горячий чай.

На реплику Модест Петрович отреагировал своеобразно и мгновенно. Жестко сказав всё, что он думает о вчерашнем разговоре и моей персоне, он показал на дверь. И я был рад, что это не случилось ночью.

Я хватался за последнее, что могло бы поколебать абсолютную убежденность человека. У него не было и тени сомнения относительно той картины, что нарисована на холсте папы Карло.
— Читайте девятый параграф! — восклицал я уже в дверях.
— Мне это не нужно, — сказал он холодно.

Человеку необходимо верить во что–то, в разум, в гуманизм, в прогресс, если больше ничего не остается. В преклонных годах мировоззрение не меняют.
Модест Петрович держался за последнее.