Всё хорошо

О конце света сообщили в тот момент, когда я объясняла официанту, почему нельзя оставлять открытой дверь холодильника.

Я замолчала.

Холодильник продолжал пищать.

Сначала завибрировал телефон у меня в кармане.

Потом ещё один на барной стойке.

Потом сразу несколько — на столах, в руках гостей, где-то на кухне. Одинаковый короткий звук прокатился по залу и стих.

Так прежде приходили предупреждения о сильном ветре, гололёде и учебных тревогах.

Я достала телефон.

«ВНИМАНИЕ.

Подтверждено неизбежное столкновение Земли с крупным небесным телом.

Расчётное время до столкновения — менее двух часов.

Изменение траектории невозможно.

Дальнейшие инструкции будут переданы дополнительно».

Я прочитала дважды.

Не потому, что не поняла.

Просто второго сообщения не было.

Только это.

Четыре короткие строчки, в которых поместился конец всего.

— Это что? — спросил официант.

Он стоял возле холодильника, всё ещё придерживая дверцу рукой.

Я посмотрела на него.

Совсем молодой. Двадцать лет, может быть, двадцать один. Полгода назад он пришёл устраиваться и ужасно врал, что умеет носить три тарелки в одной руке.

Теперь ждал, что я объясню.

Я всегда объясняла.

Почему нельзя размораживать рыбу в горячей воде. Почему опоздание на сорок минут — это не «немного задержался». Почему столик у окна нельзя отдать, если он забронирован.

Наверное, ему казалось, что и для этого у меня найдутся какие-нибудь инструкции.

— Пока не знаю, — сказала я.

Из зала донёсся смех.

Один из гостей поднял телефон и показал остальным.

— Хакеры, — сказал он. — Доигрались.

Никто ему не ответил.

Телевизор над баром погас.

Несколько секунд экран оставался чёрным, потом появилась женщина в тёмном пиджаке. Я видела её раньше в новостях. Она говорила о космосе спокойно и немного скучно, как человек, привыкший объяснять вещи, которые невозможно представить.

Теперь у неё дрожали губы.

— Объект был обнаружен поздно из-за траектории со стороны Солнца, — сказала она. — Все доступные средства наблюдения подтвердили расчёты. Вероятность столкновения…

Она запнулась.

На секунду закрыла глаза.

— Столкновение произойдёт.

За её спиной кто-то ходил. Люди передавали бумаги, разговаривали, продолжали что-то делать.

— Попытка перехвата невозможна из-за недостатка времени. Масса и скорость объекта не оставляют возможности для сохранения человеческой цивилизации. Подземные сооружения и гражданские убежища не обеспечат защиту от последствий удара.

— Что значит «не оставляют возможности»? — спросила девушка за третьим столиком.

Никто не ответил.

Она посмотрела на меня.

Все почему-то посмотрели на меня.

Женщина на экране продолжала говорить. Про ударную волну. Про разрушение атмосферы. Про пожары, которые охватят континенты. Про землетрясения.

Она старалась не произносить слова «все умрут».

— Это значит, что всё, — сказала я.

Девушка начала плакать.

Мужчина, который говорил про хакеров, снова засмеялся.

Теперь громче.

— Да ладно вам. Вы чего? Это невозможно. Такого не бывает.

Телевизор показывал одно и то же на всех каналах.

На кухне что-то зашипело.

Я вспомнила про плиту.

;

Первым ушёл повар.

Он даже не переоделся. Выскочил из кухни в кителе, с телефоном возле уха.

— У меня сын в садике.

— Иди.

— Мне надо…

— Иди.

Он побежал к выходу.

За ним двинулись остальные.

Кто-то звонил родителям. Кто-то мужу. Кто-то ребёнку. Сеть уже не справлялась, звонки обрывались, сообщения оставались неотправленными.

Официант возле холодильника всё ещё стоял на месте.

— А мне можно?

Я не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Уйти можно?

— Господи. Конечно.

— Просто у нас смена.

— Какая смена?

Он посмотрел на зал.

На гостей.

На открытый холодильник.

На меня.

— Не знаю.

Я подошла и закрыла дверцу.

Писк прекратился.

— Иди домой.

— Вы тоже идите.

— Сейчас.

Он кивнул, снял фартук и положил на барную стойку.

Не бросил.

Аккуратно сложил.

Потом ушёл.

Через несколько минут в ресторане остались я и трое гостей.

Девушка за третьим столиком выбежала сразу после официанта. Мужчина, не веривший в метеорит, продолжал переключать каналы.

Пожилой гость у окна спокойно ел суп.

Я подошла к нему.

— Вам есть куда пойти?

— Есть.

— Тогда, может быть…

— Жена умерла три года назад, — сказал он. — Дочь живёт далеко. Самолёты уже не летают, я проверил.

Он зачерпнул ещё ложку.

— Здесь хороший суп.

Я не знала, что ответить.

— Можно я посижу?

— Конечно.

— Вы закрываетесь?

Я посмотрела на дверь.

— Уже нет.

Он кивнул.

— Тогда идите.

— Что?

— Куда собирались.

Я всё ещё никуда не собиралась.

В голове не помещалось будущее короче двух часов. Я пыталась думать о нём привычными кусками: закрыть смену, пересчитать кассу, проверить кухню, написать отчёт.

Все эти действия вели в завтра.

А завтра больше не было.

Я достала телефон и позвонила маме.

Сеть долго молчала.

Потом женский механический голос сообщил, что соединение невозможно.

Я набрала снова.

То же самое.

Мужчина у телевизора закричал:

— Они врут! Вы понимаете? Они специально хотят, чтобы мы…

Он замолчал.

На экране показали космос.

Сначала я ничего не увидела. Потом заметила маленькую светлую точку возле края Солнца.

Она выглядела совершенно безобидно.

— Да пошли вы, — сказал мужчина.

Не знаю, кому именно.

Он схватил куртку и выбежал.

Пожилой гость продолжал есть суп.

Я вернулась на кухню.

Выключила плиту.

Перекрыла газ.

Проверила печь.

Поставила продукты в холодильник.

Когда взяла в руки открытую упаковку сливок, остановилась.

Зачем?

Я стояла посреди кухни со сливками в руках и не могла решить, что с ними делать.

Выбросить было жалко.

Убрать — бессмысленно.

В конце концов я поставила их в холодильник.

Человек не способен перестать заботиться о завтрашнем дне только потому, что ему сообщили об отсутствии завтра.

На выходе я выключила свет.

Потом включила обратно.

Старик у окна поднял на меня глаза.

— Так лучше, — сказал он.

Я оставила дверь незапертой.

;

Мой велосипед стоял во дворе.

Я пристегнула его утром, когда Земле оставалось несколько часов, но мы об этом ещё не знали.

Ключ не сразу попал в замок.

Руки дрожали.

Телефон снова попытался дозвониться маме. Безуспешно.

Я написала сообщение:

«Мам, я еду домой. Я тебя люблю».

Оно зависло.

Я села на велосипед.

До дома было двенадцать километров.

Обычно я проезжала их меньше чем за час. Иногда быстрее, если злилась или торопилась.

Теперь весь город торопился одновременно.

Первые несколько минут люди ещё соблюдали правила.

Стояли на красный.

Включали поворотники.

Пропускали пешеходов.

Потом на большом перекрёстке столкнулись две машины, за ними встала третья, кто-то попытался объехать по тротуару — и город остановился.

Водители бросали автомобили прямо на дороге.

Некоторые бежали.

Другие оставались внутри и прижимали телефоны к ушам.

Одна женщина сидела на капоте, обняв мальчика лет десяти. Он смотрел на небо. Она — только на него.

Я ехала между машинами.

Никто больше не ругался на велосипедистов.

У торгового центра всё ещё работала реклама.

Огромная улыбающаяся семья выбирала квартиру в доме, который обещали сдать следующей весной.

Через дорогу автоматический голос объявлял скидку на зимнюю обувь.

Лето ещё не закончилось.

На остановке стоял автобус с открытыми дверями.

Водителя не было. Пассажиров тоже.

Внутри женский голос терпеливо повторял:

— Следующая остановка — Центральная площадь.

Как будто существовала следующая остановка.

Как будто кто-то ещё собирался до неё доехать.

Я крутила педали.

Впервые за много лет мне было всё равно, с какой скоростью.

Не смотрела на часы. Не считала расстояние. Не проверяла пульс.

На мосту пришлось остановиться.

Люди заполнили проезжую часть и смотрели вверх.

Кто-то снимал небо.

Кто-то вёл прямой эфир.

— Вот оно! — кричал парень возле ограждения. — Видите? Вот оно!

Я подняла голову.

Рядом с Солнцем появилась ещё одна точка.

Чуть ярче, чем на экране телевизора.

Больше ничего.

Ни хвоста.

Ни огня.

Ни огромного камня, закрывающего небо.

Маленькая белая точка.

Вся Земля, все города, все люди, все языки, книги, песни, войны, дети — и точка.

— Это неправда, — повторяла женщина рядом со мной. — Это неправда. Это неправда.

Её никто не переубеждал.

Я повела велосипед сквозь толпу.

На другом конце моста мужчина раздавал цветы.

Двери цветочного магазина были распахнуты. Букеты лежали прямо на тротуаре.

— Берите! — кричал он. — Всё берите!

Люди брали.

Не дрались.

Не хватали самое дорогое.

Просто выбирали по одному букету и шли дальше.

Маленькая девочка несла охапку белых хризантем, за которыми её почти не было видно.

Мне тоже протянули розу.

Я взяла.

Не знаю зачем.

Положила стебель в рюкзак.

Потом снова поехала.

;

Возле пекарни упал курьер.

Переднее колесо его велосипеда зацепило бордюр. Он перелетел через руль и ударился плечом.

Я затормозила.

На дороге лежала большая розовая коробка.

— Целая? — спросил он, даже не попытавшись встать.

Я подняла коробку.

Угол смялся, но крышка не открылась.

— Вроде да.

Он сел.

Молодой. Совсем мальчишка.

Ладонь разбита, на локте кровь.

— Поможешь?

Я подняла велосипед, потом его.

Он пошевелил рукой и поморщился.

— Далеко?

— На Заводской.

В другую сторону.

— Заказ?

Он посмотрел на коробку.

— Торт.

— Я вижу.

— Дочке обещал. Ей шесть. Она всё просила с единорогом, а я говорил, на день рождения купим.

На коробке сбоку действительно был нарисован единорог.

— У неё день рождения?

— Через месяц.

Мы посмотрели друг на друга.

— Успеешь? — спросила я.

— Не знаю.

Он поставил коробку в сумку за спиной.

Сел на велосипед.

Одна рука почти не слушалась.

— А ты?

— Кошки дома.

Он кивнул так, будто это всё объясняло.

Наверное, объясняло.

Мы поехали в разные стороны.

Через несколько метров я обернулась.

Он тоже.

Мы помахали друг другу и больше никогда не увиделись.

;

Город постепенно становился тише.

Сначала пропала музыка из магазинов.

Потом погасла часть вывесок.

Где-то отключилось электричество.

Светофоры продолжали переключаться, но машин уже почти не было.

На площади звонили колокола.

Не знаю, кто поднялся на колокольню.

Люди сидели прямо на земле. Кто-то молился. Кто-то пил из бутылки и передавал её по кругу. Незнакомые люди обнимались.

Кто-то целовался возле фонтана.

Двое мужчин дрались.

Остальные не обращали на них внимания.

Я проехала мимо.

Телефон завибрировал.

На экране появилось голосовое сообщение от мамы.

Я чуть не упала, пытаясь остановиться.

Нажала воспроизведение.

Сначала был только шум. Потом её голос:

— Я дома. Связи почти нет. Не звони больше, не трать время. Я тебя люблю. Езжай к девочкам. Они ждут. И не бойся, слышишь? Я…

Сообщение оборвалось.

Я включила снова.

Потом ещё раз.

«Я дома».

«Я тебя люблю».

«Езжай к девочкам».

Я записала ответ.

Не знала, отправится ли он.

— Мам, я тоже тебя люблю. Я почти дома. Всё хорошо.

Слова вылетели сами.

Всё хорошо.

Я посмотрела на небо, по которому к Земле летела смерть.

— Всё хорошо, — повторила я.

И заплакала.

Плакать на велосипеде неудобно.

Слёзы мешают смотреть, дыхание сбивается, нос течёт. Пришлось остановиться, вытереть лицо рукавом и снова ехать.

Телефон показал, что сообщение отправляется.

Я убрала его в карман.

;

У дома сидели соседи.

Кто-то вынес во двор стулья. На детской площадке стоял стол с бутылками, фруктами и едой. Люди приносили всё, что хранилось в холодильниках.

Ко мне подошла женщина с первого этажа.

— Садись с нами.

— Я сейчас.

— Куда ты?

— Домой.

Она посмотрела на мой подъезд и поняла.

— Конечно.

Дверь была открыта.

Лифт не работал.

Я поднялась по лестнице, таща велосипед за собой. Потом бросила его между этажами.

Прости, подумала я.

Почему-то перед велосипедом мне тоже было неловко.

Ключ застрял в замке.

За дверью уже кричала Кас.

Мона подхватила.

Я наконец открыла.

Они сидели в прихожей.

Кас возмущалась громко, с выражением. Мона молча подняла хвост и пошла к мискам, уверенная, что я последую.

Я закрыла дверь.

Села прямо на пол.

— Девочки.

Кас подошла первой.

Понюхала мои руки, куртку, колени. Потом боднула лбом подбородок.

Мона вернулась из кухни и недовольно мяукнула.

— Да, я знаю. Опоздала.

Они не знали, что такое Земля.

Не знали о городах, океанах, космосе.

Не знали, что к нам летит.

И не понимали, почему человек сидит на полу и плачет вместо того, чтобы насыпать корм.

Я встала.

Открыла все пакетики, которые они любили.

Потом банку тунца.

Потом достала из морозилки рыбу и остановилась.

Она не успела бы разморозиться.

Я положила её обратно.

Через секунду снова достала.

Какая теперь разница?

Кас понюхала тунца и отошла к сухому корму.

— Серьёзно?

Она посмотрела на меня.

Я засмеялась.

Мона ела быстро, будто боялась, что Кас передумает.

Я наполнила миску водой до краёв.

Потом вторую.

Потом зачем-то набрала воду в ванну.

Поймала себя на этом уже тогда, когда она была почти полной.

Наверное, часть меня всё ещё пыталась подготовить их к тому, что будет после.

Я закрыла кран.

После не будет.

Телефон лежал на кухонном столе.

Мамино сообщение всё ещё оставалось последним.

Моё висело рядом.

«Доставлено».

Я провела пальцем по экрану.

Этого было достаточно.

;

Снаружи кто-то включил музыку.

Сначала тихо, потом громче.

Я не знала песню, но несколько человек во дворе начали подпевать.

Постепенно к ним присоединились другие.

Пели плохо.

Вразнобой.

Кто-то забывал слова.

Одна женщина плакала так громко, что её было слышно даже сквозь музыку.

Я сняла рабочую одежду.

Надела старую футболку.

Легла на кровать, но тут же встала.

Нет.

Не так.

Я перенесла одеяло в прихожую. Там не было окон.

По телевизору всё ещё шло экстренное вещание. Теперь говорил мужчина.

Он просил людей оставаться внутри помещений, держаться подальше от стёкол и не смотреть на вспышку.

Потом перестал читать текст с бумаги.

— Я не знаю, поможет ли это, — сказал он. — Наверное, нет.

Он посмотрел куда-то в сторону.

— Простите.

Экран погас.

Я закрыла шторы.

Проверила окна.

Выключила свет.

Потом села на одеяло в прихожей.

Кас устроилась у меня на груди.

Мона принесла игрушечную мышь.

Положила рядом.

Я бросила мышь в кухню.

Мона побежала.

Вернулась.

Я бросила снова.

Она снова принесла.

Так мы играли.

За стеной кто-то разговаривал по телефону. Повторял одно и то же имя.

Во дворе продолжали петь.

Потом электричество отключилось окончательно.

Музыка оборвалась.

Люди ещё несколько секунд пели без неё.

А потом замолчали.

Наступила тишина.

Не ночная.

В городе никогда не бывало настоящей тишины. Всегда работали машины, гудели трубы, шумели дороги, летели самолёты.

Теперь не осталось ничего.

Только дыхание.

Моё.

Кошек.

Людей за стенами.

Всего живого, что ещё было на Земле.

Мона принесла мышь в последний раз.

Я не бросила.

Посадила её рядом.

Пол под нами едва заметно дрогнул.

Кас подняла голову.

Сначала я решила, что показалось.

Потом задрожала посуда на кухне.

Откуда-то снизу донёсся крик.

Я прижала обеих кошек к себе.

Они вырывались.

Не понимали, почему я держу слишком крепко.

Под дверью появилась тонкая полоска света.

Она становилась ярче.

Не как рассвет.

Рассвет приходит постепенно, осторожно касается стен, проникает в комнату.

Этот свет ничего не освещал.

Он стирал.

Мона перестала вырываться.

Кас прижалась ко мне.

Я накрыла им глаза ладонями.

— Всё хорошо, — сказала я.