Возвращение Пиковой дамы Глава 11 Масленица

 Глава 11. Масленица

Масленицу в Германии праздновали в последнюю неделю перед Великим постом. В городках Пруссии этот праздник сочетал в себе церковные традиции и деревенские обычаи.
Улицы с самого утра оживали: вокруг ратуши ставили деревянные лавки; торговцы выкладывали жареные колбаски, горячие пряники, сладкие бублики; девушки продавали ленты и веночки; дети в масках носились между толпой с трещотками.
В некоторых дворах разжигали большие костры, бросая в них соломенные куклы –  символ зимы. Мужчины с кружками тёмного пива стояли кучками, спорили о политике и обсуждали надежды на будущий урожай; женщины смеялись, переговаривались, расспрашивали, кто, что готовил к праздничному столу. В воздухе стояли запахи топлёного масла, пресного теста, дыма и пряностей.
  Старые приятели Германа хлопали его по плечу, удивлялись, что он изменился – стал сдержаннее, прямее в спине, строже в глазах. Кто-то предлагал выпить кружку пива, кто-то напоминал историю из юности. Но Герман слушал как будто сквозь туман – мысль о встрече с Терезой волновала его сильнее всех приветствий: сосед, отец Терезы, пригласил его на ужин.
Когда Герман вошёл, его встретил мягкий запах хмеля, печеных яблок, сдобного теста – всё это перемешивалось с теплом камина.
  Стол был накрыт богато, но без излишнего блеска: старинная скатерть, белая с вышивкой; массивные оловянные блюда; на тарелках – золотистые блины, пышные пончики с начинкой, жареная утка, тушёная капуста, картофель с укропом. В больших кувшинах – яблочное вино и густое пиво.
Отец Терезы, плотный, уверенный, с густыми усами, встретил Германа, как родного.
  – А вот и наш гость из Петербурга! – сказал он громко. – Садись ближе к свету, чтоб я видел: не забыл ли ты наших обычаев.
И в этот момент Герман увидел её.
Тереза вышла из соседней комнаты, не торопясь, с лёгкой улыбкой – в простом светлом платье, с убранными назад волосами. Она почти не изменилась: те же мягкие глаза, тот же ровный румянец, тот же тихий взгляд, от которого сердце у Германа вдруг стиснулось.
Её руки были заняты блюдом с пирогом, но, увидев его, она остановилась на секунду – и лишь потом подошла к столу.
Разговор за ужином шёл живой: отец Терезы расспрашивал Германа о Петербурге, удивлялся его должности; мать Терезы, добрая, полная женщина, спрашивала, не было  ли холодно ему в дороге. Герман отвечал, но сам ловил на себе взгляд Терезы – короткий, робкий, как раньше.
Терезу посадили рядом с Германом с такой естественностью, что никто не заметил, кроме них двоих. Она села тихо, сложив руки на коленях, и только когда разговор за столом немного улёгся, повернулась к нему.
  – Герман, скажи, а женщины в Петербурге действительно все одеваются так роскошно, как на картинах?
  Она произнесла это с лёгким недоверием, но глаза её блестели любопытством.
  Герман невольно улыбнулся.
  – Не все. Те, кто бывает на балах у губернатора или в домах крупных сановников. Шёлк, кружева, перья… иногда даже столько украшений, что, кажется, они звенят при каждом шаге.                – А блюда… говорят, русские любят гречневую кашу? И щи?
Герман рассмеялся.
  – Гречневая каша – это верно, её едят и простые, и богатые. И щи – да, особенно зимой. Но на моём столе чаще бывали жареные котлеты, стерлядь, пироги. Хотя… – он задумался – ваши пышки ничуть не хуже петербургских пирожных.
  Она оживилась:
  – Значит, у нас тоже есть чем удивить столицу! А ты был… на настоящем балу? С оркестром, свечами, дамами в белых перчатках?
  Герман кивнул.
  – Был пару раз. Первое время я только смотрел – боялся что-то сделать не так. Потом привык. Там много света, музыки, но мало правды. Искусственные улыбки.
  Он повернулся к ней:
  – У вас, за этим столом, мне куда спокойнее. Что ты читаешь?
  – Я закончила книгу… перевод с русского. Кажется, Карамзина. «Бедная Лиза». Знаешь?
  – Знаю, печальная история…
  – Очень печальная, – согласилась она. – Но добрая. Мне понравилась. А ещё мне нравятся ваши народные сказки. Они такие странные, совсем не похожи на наши.
Потом, будто вспомнив что-то важное, она добавила:
  – Ты спрашивал, чем я сейчас занята? Я вышиваю картину «Добрый пастырь». Видела ее в кирхе, она мне так понравилась… там Иисус держит ягнёнка, смотрит так тихо…
Герман наклонился чуть ближе – незаметно для остальных.
  – А можно будет увидеть, когда закончишь?
  Она кивнула:
  – Конечно. Только не смейся, если будет не очень ровно. Я не мастерица. А ты долго будешь здесь?
– Еще не знаю.
  Тереза отвела взгляд, будто ей стало жарко возле камина. Она поправила складку скатерти, чтобы скрыть смущение, и тихо сказала:
  – Знаешь, ты так изменился за эти годы. Ты стал серьёзнее. Но всё равно… тот же.
Это «тот же» прозвучало особенно тепло – как признание, которого она ещё не решилась сказать прямо.
Разговор их прерывался тостами, шутками, рассказами соседей. Они говорили обо всём: о детстве, о Германии, о Петербурге, о книгах, о праздниках… И чем дольше говорили, тем больше Герман чувствовал: рядом с ней он не старается казаться кем-то – он есть.
  После ужина отец Терезы налил им обоим по бокалу:
  – Герман, ты был для нас всегда как сын. Ты человек надёжный, трудолюбивый… Оставайся. Дом наш большой, дело мое – крепкое. Терезе нужен муж, который будет ей надежной опорой. Подумай об этом.
  Тереза при этих словах покраснела и опустила глаза. Герман почувствовал, как в груди поднимается тихое, давно забытое чувство – не страсть, не восторг, а то редкое, серьёзное тепло, которое бывает только с теми, кого знаешь с детства.
  Ужин завершился тёплыми пожеланиями, и, выходя в ночь, Герман будто вышел не только из дома, но и из прежней жизни – старой, метущейся, петербургской.