Тайна исчезнувшего Хлопигорода Ч. 4

Переписка Грозного с Курбским не сохранилась в оригинале, она дошла лишь в поздних списках, отредактированных переписчиками. Из польских источников следует, что Курбский «грамоту ко государю невежливо писал». Это вполне объяснимо, поскольку писал он не государю, а самозванцу Захарьину. Немудрено, что грамота не сохранилась. Подлинную его «невежливую грамоту» переписчик превратил в вежливую, начав её со слов: «Царю, Богом препрославленному…». Информация, изложенная от имени царя, менее подлежит критике, написана она была не для Курбского, но для всех сомневающихся в правильности злодейств Захарьина. Что «сложный, многослойный текст, писавшийся несколько лет» переписки Грозного с Курбским – «поздняя фальшивка», на то впервые обратил внимание американский историк-славист, исследователь средневековой Руси Эдвард Кинан (1935-2015), хотя его оценка и была решительно оспорена советскими историками. Их уверенность в подлинности переписки вызвана в частности тем, что сохранились послания Ивана Грозного к другим адресатам, которые в подделке никак не заподозрить. Безусловно, страсть к эпистолярному жанру у Захарьина присутствовала. Но весь курьёз в том, что начало литературной деятельности Ивана IV историки относят к 1560 году.
 
В 1565 году «царь» вновь объявил о своём отречении от престола, а через два дня 5 января заявил о решении учредить опричнину. Следом очередная присяга, после которой руки самозванца были совершенно развязаны. Сами себе вырыли могилу те бояре, что упрашивали «государя» не отрекаться от престола, из страха перед Захарьиным и, рассчитывая снискать для себя милостей с его стороны. Пустыми оказались их расчёты, полетели головы многих из них. Ряды опричников формировались из реальных и потенциальных садистов и убийц, которым было всё равно кого грабить и убивать. «Исследователи до сих пор не могут прийти к окончательному выводу о том, чем было вызвано введение опричнины», – недоумевают аналитики. О казнях в этот период многих представителей княжеских родов последовательно в своём «Послании» рассказывают Таубе и Крузе. Конечно же, массовые казни князей и бояр совершались во благо укрепления государства, водворения в стране порядка, мира и единства. Повторяя эту мантру, Захарьин неформально очищал Россию не от самых худших её представителей.

Поскольку действия царя не поддавались логическому объяснению, историкам ничего не оставалось, как списать их на его паранойю. Тем не менее, логика здесь вполне очевидна, кланом Юрьевых-Захарьиных была дискредитирована и приведена к полному краху династия Рюриковичей, правившая на Руси более шести веков. Психопатия у Захарьина была врождённой, но до определённого времени он вёл себя тихо, не проявляя агрессии.

Современный автор и исследователь Л. И. Гордеева в своей книге-монографии о Софье Палеолог привела веские доводы, что Иван IV «был бастардом на троне». Такой факт, который допускали и советские историки, не исключает последующего замещения «бастарда» фигурантом «немецкого происхождения». Зная эту тайну и враждуя с Глинскими, легче было Захарьиным пойти на подлог. Очевидно, что царь Иоанн IV и «и. о. царя» Иван Грозный (англ. Ivan the Terrible, буквально – Ужасный) – не одно и то же лицо, и их следует различать как двух разных субъектов истории. В этом случае дискуссии «хороший» царь или «плохой» теряют смысл. Иван IV – одна из самых трагических фигур русской истории, «Грозным» его никогда не называли, этим прозвищем Ивана III наградили Захарьина впоследствии, и оно прилипло к нему насмерть. Все реформы Избранной рады – новый свод законов, учреждённые приказы, отмена кормлений, уложение о службе, контроль над церковными землями и т. д. – наметившие путь к централизации государства, усилили власть тирана. Вся деятельность самозванца была направлена на разорение страны и являла патологическую ненависть не только к роду Рюриковичей, но и ко всему роду человеческому. Такой биологический вид на латыни называется Maleficus, т. е. зловредитель, которому «приносит удовольствие совершение зла». Именно этот тип личности в своей повести «Страшная месть» описал Н. В. Гоголь (1809-1852). Что у лжецаря не было кровного родства с Рюриковичами, просматривается столь явно, что ДНК-анализ его останков, сегодня хранящихся в царской усыпальнице московского Архангельского собора, может стать лишь дополнительным тому подтверждением.

По реконструкции А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского «террор был развязан прозападной группировкой Захарьиных-Романовых, начавшими расправу со своими противниками, к которым принадлежала почти вся старая русская знать». Оказавшиеся в тот период у власти, Захарьины стремились удержать её всеми способами. Способ уничтожения своих личных врагов и конкурентов от имени Ивана IV, который в глазах жертв пользовался как минимум доверием, был наиболее оптимальным. Для князей и бояр, сторонников и потомков династии Рюриковичей, такая расправа с ними была неожиданна и необъяснима, потому опричные войска не встретили сопротивления при разорении ими беззащитных перед правящей властью городов, включая Хлопигород. Разгром Хлопигорода = Новгорода Великого «якобы стремившегося уйти под власть польского короля» стал «кульминацией опричного террора», – как отмечают историки, до конца не представляя реальных масштабов этого террора. 

Можно сколь угодно рассуждать, что «наказания без вины не бывает», тем не менее, от огромного города кроме развалин и пепелища не осталось ничего. В феврале 1570 года минуло 400 лет со знаменитой осады Новгорода – неудачного военного похода на город войск Андрея Боголюбского и его союзников, увековеченного в истории как битва новгородцев и суздальцев. В прежние столетия при известии о выходе неприятеля в поход, в пригородной зоне на 30 миль сжигались все монастыри их обитателями, чтобы избежать длительной осады города. Так было и в 1169 году при приближении к городу суздальцев. «Новгородцы пленили так много суздальцев, что продавали их за бесценок (по 2 ногаты)». Но времена изменились. Генрих Штаден в своих сочинениях 1577-78 годов лишний раз свидетельствует, что в 1570-е годы ни ярмарки, ни Хлопигорода уже не существовало: «Там, где река Шексна впадает в Волгу, лежит на мысу незащищённый посад по названию Устье; вверх по Волге лежит ещё один большой посад по названию Холопий, где круглый год бывал обычно торг; на нём встречались турки, персы, армяне, бухарцы, шемаханцы, кызылбаши, сибирцы, ногаи, черкасы, немецкие и польские торговые люди. Из 70 городов русские торговые люди были приписаны к этой ярмарке и должны были приходить к ней ежегодно. Здесь великий князь собирал из года в год большие таможенные доходы; теперь же этот посад совсем запустел». Про Мологу Штаден ничего не пишет. В XVI веке этого города или посада возле устья реки Мологи ещё не было. Прибыли, получаемые Новгородом от международной торговли, были баснословны, и всё же «большие таможенные доходы», о которых упоминает Штаден, – ничто в сравнении с теми сокровищами, какие Захарьин вывез из разграбленного города.

Начиная с 2004 года в историческом центре Ярославля, на стрелке Волги и Которосли, проводились археологические раскопки. «Археологи нашли на территории ярославского кремля девять массовых захоронений и могилы 300 человек [по уточнённым данным 500], умерших насильственной смертью», с травмами черепных костей, нанесёнными колющим оружием либо обезглавленные. По итогам экспертизы жертвы относились к гражданскому знатному населению, в основном женщины и дети. При разборе захоронений были выявлены фрагменты шёлковых тканей и наличие меховой одежды, что позволяет отнести время гибели этих людей к зимнему периоду. Поскольку сведений о массовых погромах в Ярославле в XIV-XVI веках история не сохранила, убитые были признаны жертвами «монгольского похода на Северо-Восточную Русь в 1237-1238 годы». Исходя из приведённых сведений о кровавом погроме в Великом Новгороде, следует заключить, что погибшие не были ярославскими жителями. В Ярославль мёртвые тела принесло течение с ледоходом. Захоронены они были, по результатам той же экспертизы, в самом конце весны либо в начале лета. Останки были сброшены в ямы и котлованы беспорядочно «без соблюдения обрядов, в качестве санитарной меры». Жертв погрома, утопленных в Волге, была не одна сотня тысяч. Не все трупы течение донесло до Ярославля, часть их вынесло на берег раньше, другие были унесены быстроходной рекой дальше вниз по течению. Берега Волги на многие десятки миль после половодья и спада уровня воды весной 1570 года были усеяны мертвецами. Среди человеческих останков к удивлению археологов были обнаружены кости животных – коров, свиней и собак. По свидетельству Горсея мёртвые тела не только людей, но и «животных запрудили реку Волга». Если тела убитых, оказавшиеся в Ярославле, пусть к началу лета, но были захоронены, то в Хлопигороде убирать их было некому. И хотя через несколько лет людей сгоняли из других регионов, чтобы «очистить и населить разрушенный Новгород», но выжить в отравленной зоне было невозможно, люди либо умирали, либо бежали кто куда. К не меньшему удивлению археологов среди найденных останков оказались и кости птиц – соколов. Как известно, соколиная охота на Руси процветала с давних веков. Соколиный двор был, конечно же, и в Великом Новгороде.

Что в действительности происходило на территории будущего Мологского уезда во второй половине XVI века и в период Смутного времени – белое пятно в официальной истории. Говорится только, что «моложцы претерпели много горя и бед, как это было тогда везде по стране». На протяжении многих лет люди вновь заселяли опустошённые земли междуречья, которые приходилось обживать заново. Ещё известно, что с приходом на царство Михаила Романова ярмарка возобновилась, но ненадолго. А в 1654 году в Мологском крае в очередной раз разразилась чума. Через какое-то время после утихшей эпидемии поселение возле устья Мологи постепенно стало отстраиваться. Возведение посада Молога одновременно с восстановлением Холопьего монастыря началось через несколько десятилетий после исчезновения Хлопигорода. К концу XVII века, когда писал свои сочинения диакон Тимофей, Холопья или Моложская ярмарка в устье реки Мологи стала древним полузабытым преданием.   

Упоминаний о Хлопигороде у Каменевич-Рвовского не находим. Это название существует лишь на иностранных картах. Так и в русских летописях город с таким именем не упоминается никогда. На месте же уничтоженного Великого Новгорода и на территории междуречья со временем образовались десятки и сотни сёл и деревень. Вероятно, оставить записи о новгородском погроме для дьякона Тимофея было рискованным, в период правления первых Романовых подобные откровения могли быть расценены как крамола на действующую власть. Но скорее всего он не знал ни о погроме, ни о том, что его монастырь находился в самом сердце Древней Руси. По остаткам ещё сохранявшихся каменных руин он мог лишь догадываться о существовании здесь в прошлом большого города. Со времени погрома прошло более ста лет, роль летописного Великого Новгорода при упрочившейся власти Романовых исполнял другой уже город. Так, ради сокрытия преступлений предшественников царской династии Великий Новгород как бы и не был разрушен. Ни у кого не должно было возникнуть сомнений, что Новгород на Волхове не тот, что являлся в древности центром Новгородских земель.

Что погромы русских городов – дело рук Ивана Грозного, об этом в «Истории государства Российского» Николай Карамзин напишет много позже. Как известно, свой труд он готовил в интересах дома Романовых, и одной из задач ставилось скрыть реальные деяния предков правящей династии. Историки обратили внимание на такую закономерность: «Чем жёстче со времён Карамзина становилась позиция историографии в оценке исторической роли Иоанна IV, тем меньше оставалось государственных документов эпохи Грозного». «В XVII веке Романовы уничтожили или переписали в выгодном для себя свете почти все документы старой русской истории», – подчёркивают авторы Новой хронологии.

По официальной версии истории годы жизни Ивана Грозного 1530–1584. Из его жизнеописания следует, что, последние шесть лет немощного царя, неспособного самостоятельно передвигаться, перемещали на носилках. Несмотря на штат лекарей и колдунов, колдовавших за его здоровье, умер царь, не дожив до 54 лет, фактически в расцвете лет, но притом выглядел глубоким стариком. По каким причинам он мог преждевременно состариться? «Доконали государя дурные болезни, постоянное обжорство и пьянство на пирах» – другого объяснения этому феномену историки не находят. Однако ответ лежит на поверхности – боярин Захарьин, надевший на себя маску царя, был значительно старше Ивана IV и по возрасту скорее годился ему в отцы. Об этом дряхлом старце Горсей в своём сочинении обронил фразу: «…он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет». Хоть и невозможно признать живописные портреты царя документально достоверными, тем не менее, вопреки казусу с не принадлежащей ему датой рождения, многие художники изобразили его на своих полотнах положительно престарелым маразматиком.

Более чем очевидно, что искать, кем самозванец являлся на самом деле, следует среди ближайших родственников Анастасии Юрьевой-Захарьиной. Излишне предполагать, что был он племянником отца царицы Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина (?-1543), поскольку других вариантов и нет. Роман Захарьин – родоначальник будущей династии Романовых. На портрете, реконструированном по сохранившемуся черепу, он плешив и безбород. По свидетельству современников, прежде прятавшийся, затем объявившийся перед «духовными и светскими чинами» в Москве в день Сретения Господня в феврале 1565 года новоявленный «царь» шокировал присутствующих подобным своим видом [«У него не сохранилось совершенно волос на голове и в бороде»]. Исследования скелета Романа Захарьина показали, что он имел рост 178-183 см и страдал болезнью костной системы. Тот же рост и деформация позвоночника, явно наследственного характера, были и у Ивана Грозного. Отец Романа Юрий Захарьин Кошкин (?-1504), правнук Андрея Кобылы, служил наместником в Великом Новгороде. Всего же у Юрия Кошкина было шестеро сыновей. Новгородским наместником был и брат Юрия Яков Захарьевич, в молодые годы при Иване III участвовавший в походе на Новгород в 1471 году. В любом случае самозваный царь был потомком одного из тех назначенцев Захарьиных, что контролировали исполнение новгородцами московских указов. Как относились к новгородцам эти наместники, московские ставленники, представить нетрудно – с презрением и как к дойным коровам. Соответственное отношение к пришлым надсмотрщикам было и со стороны новгородцев. Безусловно, ненависть к Великому Новгороду у лжецаря, как и его болезни, тоже была наследственной и привитой с детства.