Свой рок-н-ролл

        Итак, условия оговорены. Подписи поставлены.
        Маркуцкий, прошмандырь, довольный собой, убыл в столицу и, поди уж, заказал билет до Лондона.
        Наверное, мне начинает везти. Врач сказал, что сегодня утром у меня оторвался тромб и лишь из-за открывшегося в то же время сильного кровотечения я остался жив.
        Наверное, я выкарабкаюсь. И лишь одно явно и бесспорно:
        Я никогда больше не буду играть свой  рок-н-ролл.
        Зато  лежу в самой приличной клинике Мещёрска с кучей неприятных, хотя и не смертельных диагнозов, самым понятным из которых  является закрытый перелом голени левой ноги.
        Что ни говори, а «Волга» – крепкая машина. Не сплющилась, спасла.
        Тот парень на «Ниве» мне сразу не понравился. Выезжая на трассу, я пропустил его и не спеша двинулся следом по правой полосе. Пару лет назад один мудрый человек посоветовал мне пересесть с «бумера» на «Волгу». При этом он утверждал, что такая перемена непременно снизит уровень общей стрессовой нагрузки.  Да к тому же, «Волга» - служебная. И хотя мне полагается персональный водитель, я решил попробовать и должен признать его правоту: приучился ездить не торопясь, солидно и с достоинством. Более того, и в жизни стал меньше суетиться. Так что я спокойно разогнался до «стольника» и покатил обычным маршрутом в город. «Нива» же, поначалу оторвавшись далеко вперёд, вдруг потеряла скорость, принялась сигать с одной полосы на другую. В итоге я скоро догнал её и посмотрел налево – не дернётся ли водитель на мою полосу – и увидел…
        Малый, лет двадцати пяти, вёл машину с закрытыми глазами! Я слегка сбросил скорость, подстроившись под него, с минуту двигался параллельно и пытался лучше его рассмотреть. Он тяжело приоткрыл веки, и по лицу его стало совершенно понятно, что он либо сильно пьян, либо – обколот. По-видимому, он пытался совладать с собой, но временами отключался. Было удивительно, что он до сих пор не выскочил на встречную полосу, не улетел в кювет или, пуще того, не въехал ни в кого из двигающихся в нашем направлении. Правда, время близилось к полудню, на трассе машин было не много.
        Таких персонажей лучше либо пропустить, либо обогнать. Я выбрал второе, выжал газ и быстро оторвался. Но километров через пять, ближе к посту ГИБДД, в зеркале заднего вида у меня снова появилась «Нива». Причём шла она очень быстро, нагоняя меня всё по той же левой полосе. Едва она поравнялась со мной, я машинально притормозил. «Нива» резко ушла вправо, подрезав меня, и запылила по обочине навстречу группе колесивших на велосипедах подростков. Те, едва успев от неё увернуться, выскочили прямехонько под меня, так что мне в свою очередь также пришлось уходить вправо. Инстинктивный маневр сей завершился лобовым столкновением с рекламным щитом Забордаевского мясокомбината. Щит этот мне, признаться, туповатым своим дизайном всегда мне не нравился, как, впрочем, и тамошняя колбаса. «Нива» же, как оказалось, благополучно нырнула в кювет, даже не перевернувшись, а водителя позже извлекли целым и невредимым.
        Здесь можно было бы повторить расхожее мнение насчёт того, что Бог бережёт пьяных и влюблённых, но я принципиально не изрекаю чужих изречений, чтобы не портить оригинал. А своих у меня и подавно не имеется.
        Палата у нас на двоих с Аркашей Моссом, старинным моим знакомым и более того – соседом по посёлку. Упал Аркаша с крыши собственного особняка на другой же день после моей аварии. Горазд он, знаете ли, камин потопить. А тут, как на грех, галки в его каминной трубе гнездо соорудили. Ясное дело, тяга пропала, дым внутрь пошёл, и решил Аркаша слазить на крышу, порядок навести. Там и поскользнулся. Теперь он дремлет, мирно попукивая.
        Моя жена, заслуженный тренер по художественной гимнастике, уже летит из Австрии и утром прибудет в Мещёрск. Мой сын, не дождавшись её возвращения, вчера отправился в Ростовский военный госпиталь. Мои родители, не успев насмотреться на внука, собираются за ним в Ростов. Надеюсь, удастся их отговорить. Мой дядя, отставной генерал от военной разведки Фёдор Михайлович, минуту назад звонил мне и назвал сумму в евро. Её после долгих уговоров согласились взять за закрытие дела против однополчан моего сына добрые люди из военной прокуратуры.
        Денег должно хватить.
        Потому что вчера я продал свой рок-н-ролл.
       …Почти все мужчины в нашей семье были военными. И если по материнской линии затесалась пара инженеров и один, кажется, фельдшер, то со стороны отца ни одного штатского, начиная с прадеда, поручика царской армии, не имелось. Традиция эта продолжалась как-то естественно, безо всякого насилия над подрастающими поколениями и впервые дала сбой на мне. Поначалу я без колебаний поступил в военное училище, в конце третьего курса успел даже жениться. Ещё через несколько месяцев на свет появился Илья. Учился я успешно и наверняка сделался бы неплохим офицером, если бы не рок-н-ролл.
        Надо сказать, что родился я в Дрездене, в школу пошёл в Каунасе, и, лишь когда мне стукнуло двенадцать, наша семья обосновалась в Мещёрске – последнем месте службы отца и одновременно – на их с матушкой родине.
         Случилось так, что лет с четырнадцати тайком от родителей, имея в распоряжении маленький транзисторный приёмник, я начал слушать враждебные «голоса» с неведомого и таинственного Запада.  Интересовала собственно исключительно музыка, но там, в далёких студиях, сидели ушлые дядьки и тётки, которые даже посредством музыкальных программ злонамеренно пытались посеять во мне, юном комсомольце, недоверие к социалистической Родине. Не знаю отчего, но всю эту байку  насчёт красивой и сытной капиталистической жизни я всерьёз не воспринимал ни тогда, ни позже. Хотя, как потом выяснилось, тамошние цветастые шмотки народу нашему явились столь желанными, что целую страну за них не поскупился отдать.
         А я просто слушал рок-н-ролл. Сквозь свист, вой и скрежет радиопомех, прячась по ночам под одеялом, я вслушивался в невероятные пассажи Пейджа, Блекмора и Клептона. Когда же впервые услышал на своей трандычащей «Яузе» переписанный у приятелей альбом Хендрикса, понял: я должен попробовать играть это сам. На гитарах бренчали многие мои сверстники. Я тоже выпросил у родителей семиструнный воронежский экземпляр за шесть рублей, который, выкинув лишнюю седьмую струну, кое-как настроил и, не мешкая, принялся осваивать. Радовался мозолям, появившимся и вскоре загрубевшим на пальцах левой руки. Приятели показали аккорды. Совершенно не разбираясь в нотной грамоте, я довольно скоро вычислил расположение нот на грифе и ежедневно «гонял» гаммы, совершенствуя «соляк». Но звук был не тот. И тогда по чертежам какого-то журнала, типа «Моделист-конструктор», я собственноручно соорудил электрогитару. Деку склеил казеиновым клеем из нескольких листов фанеры, гриф (ох, и тяжко он, змей, дался!) вырезал из букового бруска, перо пристроил от обычной гитары, блок звукоснимателей привёз из Москвы кто-то из родственников. Потом сгондобил усилитель из старого лампового радиоприемника, подключился и – о, что за звук раздался! Не нужен был никакой фас-эффект. Это был истинный дисторшн, особенно когда я сдваивал струны.
        Не знаю, можно ли описать музыку с помощью слов. Наверняка кто-нибудь пытался, но не думаю, что из этого вышел толк. Пожалуй, слова здесь бесполезны и только могут ввести в заблуждение. Описание собственного восприятия – скорее, предмет личного пользования, поскольку всегда выходит наружу закодированным, а передать код этот другому попросту невозможно. Никто тебя не поймёт, разве что вид сделает.
        Парень с гитарой всегда популярен у девчонок, к чему, ясно, все парни стремятся. Играть-то я выучился довольно прилично, петь тоже получалось, но вот репертуар… То, что нравилось девчонкам, то, что они постоянно просили сыграть,– всё это я терпеть не мог. Конечно, приходилось идти на компромисс, лабать дворовый фольклор и всё такое, но после этого я едва ли не шёл мыть руки и полоскать горло.
        Вчетвером с одноклассниками мы сколотили собственную группу. Отец одного из них пристроил нас в заводской Дом культуры в качестве второго состава местного вокально-инструментального ансамбля. Там была сносная по тем временам аппаратура, но всё портил один факт – нам в обязательном порядке навязали художественного руководителя. Таковым оказался конструктор, проектировщик пресс-форм товарищ Бурко, фанат художественной самодеятельности. По его мнению, ничего лучше тогдашней советской  попсы в художественном плане придумать было совершенно невозможно. Соответственно репертуар, который он нам навязывал, вызывал у нас дикое омерзение. Бурко этот более всего ценил песню, которую подарил их ансамблю сам композитор Мигуля после какого-то очередного смотра. Песню я, правда, кроме как в его, Бурко, исполнении, никогда не слышал.
        Итак, подавляя тошноту, мы разучивали под руководством Бурко ненавистные хиты, а во второй половине репетиции, когда он нас обычно покидал, приступали к настоящему делу. Вечерние уборщицы и сторожа затыкали уши и убегали, когда врубив во всю дурь усилители, мы «делали» что-нибудь из «Дип Перпл», «Дорс» или «Блек Сэббэт». Товарища Бурко, равно как и вышестоящее начальство, забросали жалобами аж жители окрестных домов, и потому долго мы не продержались, прорепетировали полгода и лишь один раз выступили перед трудовым коллективом завода на, как теперь выражаются, корпоративной вечеринке. Опять же пришлось играть всякую гадость…
        На этом моё публичное музицирование временно прекратилось. По настоянию отца я возобновил прерванные до того занятия боксом, выполнил норматив кандидата в мастера, после чего чуть не угодил в криминал. Но эта история, правду сказать, никакого интереса не представляет в силу своей обыденности. Главное – в этот период я начал сочинять собственную музыку. Прошло некоторое время, и я стал курсантом военного училища, которое заканчивал мой отец, а после меня – и младший брат. Названия его упоминать не стану, замечу лишь, что известно оно не только за пределами Мещёрска, но и России. По ходу дела я как-то неожиданно женился. Жена всерьёз и успешно занималась художественной гимнастикой. Мы и познакомились-то в спортивном клубе.
        Однажды знакомым ребятам из местной подпольной рок-группы срочно понадобился басист на замену своего, по пьяни сломавшего ключицу. Времени на поиски не оставалось – через неделю нужно было ехать в Подмосковье на рок-фестиваль. Парни попросили меня заменить выбывшего коллегу. Я согласился, благо незадолго до этого закончил третий курс, и получил положенный летний отпуск. Репертуар оказался несложным, по большей части – самопальный рок. Программу на фестивале мы отыграли, с коллегами и девчонками активно пообщались. Домой вернулись довольные, но через некоторое время, ещё до начала учёбы, меня вызвали к замполиту училища. Там неожиданно мне было объявлено, что за участие в антисоветском мероприятии я из числа курсантов отчисляюсь.
        В школе я терпеть не мог классическую литературу, но вот рассказ Лермонтова «Фаталист» мне всегда нравился.
        И я же – просто играл свой рок-н-ролл...
        Вскоре меня отправили на срочную – дослуживать. Около года провёл я недалеко от границы с Норвегией в звании старшины второй,  а следом -  первой статьи морской пехоты. Сын к тому времени уже подрастал, жена с трудом дотягивала последние курсы института, а её родители капали ей на мозги на предмет моей никчёмности. Надо заметить, что они изначально были против нашей женитьбы, так как считали меня недостойным их дочери. Отец её трудился директором небольшой, местного пошиба, консервной фабрики и был классическим цеховиком, мать работала завучем в английской спецшколе. Но Татьяна моя оказалась дамой самостоятельной и чуждую пропаганду успешно фильтровала. Сказать по правде, женщин я никогда по - настоящему не понимал. В этом смысле Господь создал меня совершенным тормозом. Только теперь, с годами, догадываюсь, сколько страданий доставил я тем из них, кто искренне любил меня и кого я мог бы сделать счастливыми. Может, простили они меня, а если нет, так, значит, и не заслужил.
        После демобилизации надо было искать работу. Приятель отца помог мне устроиться сварщиком в нефтепроводное управление, где в то время довольно активно предоставляли работникам жильё. И действительно, не прошло и трёх лет, как мне удалось получить отдельную двухкомнатную квартиру. К тому времени я уже учился на вечернем отделении нефтехимического института, носил длинные волосы и натуральный фирменный прикид, а главное – снова играл свой рок-н-ролл. Группа наша была абсолютно новой. На соло-гитаре играл Вадик Ульянов, он же Улей. С ним мы познакомились в армии, где оказались единственными на всю бригаду жителями нашего города. Улей выглядел флегматом, крепким, высоким парнем с крупными, несколько неправильными чертами лица. Он был лучшим снайпером в бригаде. Но что меня поразило – настоящим гитаристом! Когда Улей впервые при мне взял простую, замученную неумелыми солдатскими ручищами шестиструнку и начал играть – это был «соляк» из Сантаны, один в один!
        Я всегда считал, да и сейчас не сомневаюсь: Господь наделил Вадика даром, которым обладали лишь немногие великие гитаристы. Он играл, зачастую опровергая все принятые гитарные каноны, применяя и совмещая, казалось бы, совершенно неприменимые и несовместимые способы извлечения звуков из этого инструмента. Говорю же – невозможно это описать, это надо было слышать. А лучше – ещё и видеть! Понятно, мне пришлось «подвинуться» на бас. На ударные у нас сел мой старый приятель по спортивному клубу, крепыш, блондин, боксёр Коля Ермаков. Ему по большому счёту было неважно, что играть,– рок, попсу или гимн Советского Союза. Но ударные инструменты обожал фанатично. Ермак, кстати, и подтащил нам клавишника – Диму Сильвестрова, по прозвищу Сильвер. Это был невысокий щуплый паренёк с густой шевелюрой, внешне отдалённо напоминающий молодого Макаревича, которого, кстати, уже тогда не переваривал. Ещё в отрочестве Сильвер здорово  повредил ногу, последствием чего стала довольно заметная хромота. По той же причине он избежал призыва в армию, чем мы его, впрочем, не попрекали. Он был младше всех нас и единственным, кто имел музыкальное образование. При этом владел он всеми мыслимыми музыкальными инструментами – от флейты и саксофона, до скрипки и пианино. Музыкальные пристрастия его были также значительно шире наших, иногда его слегка заносило в классику, но это даже добавляло общему звучанию нечто неповторимое. Временами, правда, он начинал напоминать мне незабвенного худрука Бурко, но всеядность и ограниченность последнего, к счастью, были недостижимы.
        Стиль наш выработался сам собой: я поддавал «тяжести», Улей потусторонними пассажами нагонял мистику, а Сильвер с помощью затейливых аранжировок что-то оттенял, где-то дополнял – и в результате полученный замес приобретал некоторую гармоничность. Большую часть музыки писал я. Задавал основу, а уж Улёй с Сильвером развивали дальше. Поэтического дара всем нам явно недоставало, но чужие стихи плохо ложились на музыку, а потому под неё подгонялись собственные, иногда вымученные тексты. Впрочем, слов в наших композициях было немного вследствие полной их смысловой подчинённости музыке. Вторичным был и вокал, который взял на себя Сильвер. Голос у него был не выдающийся, но довольно сильный, слегка напоминающий Грега Лейка. И этого было достаточно.
         Часть инструментов и аппаратуры мы купили на свои деньги, часть, причём всё импортное и очень дорогое, невесть откуда приволок Ермак. Позже мы узнали – откуда. Наш Коля с дружками-спортсменами взялся крышевать торговцев мясом на центральном рынке.
        Собирались мы по вечерам в небольшой студии, также «обеспеченной» Ермаком. Не помню ни одного разговора о славе и популярности. Мы были чем-то вроде заводской футбольной команды: выше уровнем, чем команда дворовая, но ниже, чем – понятно кто. Мы не ставили никаких масштабных целей. Нам хотелось играть рок-н-ролл, и мы играли рок-н-ролл. Больше – для себя, иногда на публике. Выезжали в Питер, побренчать, пообщаться с местными рокерами. Правда, то, что исполняли они, не казалось нам собственно роком, и оттого особенного взаимопонимания мы не достигли. Но позже, выбравшись в Прибалтику, мы нашли то, что искали. Там ребята пытались играть именно Музыку, а не придавать текстам некий ритм, фон и выразительность. Именно там, и особенно в Таллинне, довелось нам сыграть на серьёзных фестивалях и сделать некоторые студийные записи. Именно там поймали мы кураж, которого уже не было после.
        Улей мечтал по завершении концерта раздолбить гитару об пол, как это делал Хендрикс, но сдерживался по чисто материальным соображениям. Он не был прижимист, однако воплотить свою дорогостоящую мечту в жизнь никак не решался. Возможно, до поры ему просто не представлялся подобающий случай. И вот, когда мы однажды играли на Певческом поле, он сделал это. В тот вечер он превзошёл самого себя, да и, по правде сказать,– всех гитаристов, которых я когда-либо слышал. Одними только переборами, совершенно невероятными, он вводил публику в транс. Он вырывал из гитары звуки, которые изгибали и деформировали пространство. И, в конце концов, не удержался и – грохнул-таки свой не дешёвый, пусть и с рук купленный «Фендер», о край сцены. Надеюсь, что в Хельсинки раздавшийся хруст был услышан. Публика неистовствовала, успех был полным, но, так уж вышло, кратким. Может, оттого, что были мы русскими. Может, будучи ограниченными во времени, не смогли мы успех этот развить.
        На следующий же день мы отправились домой, отказавшись от интервью, съёмок на телевидении и переговоров о дальнейших выступлениях: у нас заканчивались отгулы и отпуска. Пожалуй, это был наш лучший концерт.
        По возвращении мы скоро почувствовали, что пик наших музыкальных интересов пройден. Встречались всё реже, новые вещи как-то уже не сочинялись, выступления на публике и вовсе прекратились. Улей, Ермак и я всё больше сдавались быту, уводила от музыки необходимость воспитывать детей и зарабатывать деньги. Лишь Сильвер оставался верен творчеству, даже развёлся с женой, серьёзно занялся джазом, уехал в Москву, а потом - за границу. Заменить его было не кем, да особо и не хотелось. Теперь в подвале моего дома, в углу, рядом с барной стойкой, пылится старый усилитель, пара стопятидесятиватных колонок, три гитары да ещё кое-какие «примочки». Порой я порывался подключить всё это, настроить инструменты и – отвести душу, как прежде. Но всякий раз почему - то не решался, отступал.
        Да, я много лет уже не играю вой рок-н-ролл.
        Вместо этого работаю главным инженером того самого нефтепроводного управления.
        … А запах Аркаши всё крепчает, и я, того и гляди, решусь восстать с койки, чтобы дотянуться до форточки. Парень Аркаша неординарный. В юности грезил журналистикой. С четвёртой попытки поступил на журфак МГУ, который успешно закончил, после чего, поработав года четыре по специальности, с профессией своей распрощался окончательно и бесповоротно. Дело в том, что родители Аркаши, очень интеллигентные люди, сумели привить ему довольно серьёзный запас порядочности, которая вскоре же стала ему изрядно мешать, и с которой он долго не мог справиться. Он возненавидел родителей и интеллигенцию вообще. И стал говорить, что русская интеллигенция была и есть злейший враг собственного народа, она вечно страдает комплексом неполноценности сама и заражает им окружающих, пудря при этом простому человеку мозги всякой вредной для здоровья белибердой.
         Итак, ещё будучи порядочным молодым человеком, Аркаша расстался с журналистикой в силу этой самой порядочности. Он много рассказывал мне о нюансах своей профессии, так что теперь, клянусь, я вовсе не читаю газет, по телевизору смотрю лишь передачи о животных, да иногда – профессиональный бокс. Аркаша некоторое время промаялся по заводским многотиражкам и тому подобным изданиям, изжил-таки в себе порядочность и сделался железобетонным циником. (Я где-то читал, что циник, произошедший из разочаровавшегося идеалиста, есть циник в квадрате.) В середине девяностых он занялся политтехнологиями, купил себе «девятку», поучаствовав в предвыборной кампании партии «Наш дом – Россия», и с тех пор пошёл в гору. Недавно Аркаше случилось сыграть весьма серьёзную роль в успешном воцарении нашего нынешнего губернатора. Предвыборная кампания тому, человеку известному, но пришлому, не сулила ничего хорошего. Наши, местные, хоть и оказались сильно ослаблены, поделившись на два противоположных лагеря, никак не поддавались. Тогда губернатор (пока ещё – кандидат) пригласил на помощь раскрученных московских политтехнологов. Те же, зная Аркашу (да кто его не знает?), взяли его на субподряд. При этом большую часть отпущенных им немалых средств они, как обычно, попытались зажилить, но не так прост оказался наш Аркадий! Он успешно подрастряс жуликоватых столичных коллег, при этом обогатив отечественную политтехнологическую практику сразу несколькими крайне грязными и циничными новинками.
        Изящно, но жирно сумел он вымазать смысловыми нечистотами оппонентов своего заказчика, одновременно представив последнего публике в роли подло и незаслуженно оскорбляемого первыми. Что немалой степени способствовало успеху. Позже Аркашины новинки не раз воспроизводились в иных городах и весях, и он нередко возмущался, не получая с этого никакого авторского гонорара.
        Он холост, в одиночку поднимает сына и дочь – школьников, поскольку супруга его некоторое время назад подалась в свидетели Иеговы. Дом свой, довольно солидный по нашим городским меркам, двухэтажный особняк, он купил, в отличие от меня, уже готовым у Бори, владельца автосервиса, отбывшего на ПМЖ в Штаты. Обычно наше с ним общение сводится к тому, что он говорит, а я слушаю да подливаю в стаканы или дровишек в камин подкидываю. Я вообще больше люблю слушать, чем говорить. То есть мы идеальные собеседники. Он мне обычно не докучает, а напротив – даёт некоторую пищу к размышлению. И через неделю-другую, переварив и осмыслив его обычно спонтанные рассуждения, я выдаю ему свои структурированные критические соображения, чем непременно вызываю ответный шквал новых измышлений.
        В день, когда случилась авария, я заскочил домой с работы на полчаса именно по его, Аркаши, звонку. Аркаша договорился с какими-то ребятами откачивать, пардон, его выгребную яму и предложил их услуги мне.
         А начинался тот день более чем благополучно. Утром, когда я ехал в контору, позвонил, наконец, Илья, о котором уж три недели как ничего не было слышно. От дядюшки Фёдора Михайловича, который имел свои каналы информации, мы знали, что разведгруппа Ильи едва не попала в засаду где-то на границе Чечни и Ингушетии. Фёдору Михайловичу сообщили лишь, что все живы, но есть тяжело раненные. Илья бодро сообщал, что ему всего лишь задело  плечо, находится он в Ростовском госпитале и на днях явится в родной город  пред светлые очи родителей и деда с бабкой. Тем же утром вышел на связь бизнесмен и депутат городского Совета Николай Сергеевич Ермаков с сообщением о том, что ему удалось пробить для нашего управления разрешение на строительство двух девятиэтажек почти что в центре города. За что тут же был приглашён вечерком попариться у меня в бане и обсудить нюансы по поводу материального поощрения отличившихся должностных лиц.
        Надо заметить, что незадолго перед этим у нас в управлении поменяли всё руководство, не тронув лишь меня. Директор прибыл молодой, иногородний, истинный продукт менеджерской революции. И обеспечение площадки под строительство было первым заданием, которым он меня нагрузил. Соответственно успешное его выполнение существенно повышало мои шансы остаться в недавно купленном новом удобном кожаном кресле.
        Следом позвонил Аркаша.
         – Кстати, тебя тут через меня разыскивают, — вроде бы, между прочим сообщил он, едва поведав о грядущем через два часа прибытии ассенизатора.
         – Кто? – удивился я.
        – Да один московский жучара, адвокат. Остерегайся, брат, московских адвокатов! Хочешь с ним пообщаться – дам твои координаты. Нет – пошлю его.
        – Ему чего от меня надо?
        – Говорит: что-то связанное с твоими правами на какую-то там музыку, которую ты когда-то где-то вроде как бы сочинил. Ты сочинял музыку?
        Я был в полном недоумении.
        – Сто лет назад. А ему-то что?
        – Не знаю, темнит он. Но, поверь мне, этот шнырь за просто так задницу не поднимет. А ведь он уже в нашем городе!
        – Ну, дай ему мой номер мобильника,– неуверенно протянул я. – Только не этот, а тот.
         Буквально через десять минут позвонил человек, которого Аркаша охарактеризовал шнырём. Он представился членом Московской коллегии адвокатов Антоном Авдеевичем Маркуцким. Вкрадчивым, но в то же время не терпящим возражения тоном объявил о том, что информация, которую он имеет мне сообщить, весьма конфиденциальна, и попросил о безотлагательной встрече. Можно было подумать, что он мне делает большое одолжение и притом желает сделать его как можно скорее. «Как же он добр!» – воскликнул я про себя, не переставая теряться в догадках.
        Жизненный опыт приучил меня к тому, что ничего приятного из подобных встреч не проистекает. Тем не менее, я позвонил в охрану, чтобы его пропустили. Примерно через полчаса секретарь доложила, что господин Маркуцкий находится в приёмной.
        «Ты глянь – подмётки на ходу рвёт! – подумал я, зная, что до нашей промзоны из города за такое короткое время добраться крайне сложно. – Неужто, и впрямь дело у него какое-то важное?»
        Через пять минут у меня должно было состояться срочное совещание на предмет очередной врезки в наш трубопровод.  Так что появился хороший повод заставить адвоката слегка потомиться, что представлялось мне тактически целесообразным.
        – Пусть ждёт. Все, кто на совещание – пусть заходят,– распорядился я и на время забыл о неожиданном визитёре. Но по завершении совещания попросил последнего уходящего сотрудника пригласить его в кабинет.
        Сразу же, не скрывая некоторого раздражения, вошёл высокий человек примерно одного со мною возраста, внешне сильно напоминающий Пушкина. Сходство подчеркивали пушкинские же бакенбарды. Не знаю, каковы были у Александра Сергеевича зубы, но у Маркуцкого они оказались большими и жёлтыми. Входя, он слегка замешкался в проёме двойных дверей, каким-то образом ухитрившись зацепиться дорогущим импортным костюмом за дверную ручку. Но этот казус его нисколько не смутил.
        – Здравствуйте, господин Ларионов,– произнёс он хорошо поставленным голосом. – Маркуцкий. Адвокат.
         Он протянул мне дорогую визитную карточку. Я жестом указал ему кресло напротив.
        – Полагаю, вы не слишком-то вдохновлены моим настойчивым визитом,– продолжил он, явно упиваясь своей проницательностью. – Но, поверьте, это – зря. Дело того стоит.
        – И какое?
        – А вы современную музыку не слушаете? – ответил он вопросом на вопрос, одновременно извлекая из модного кожаного портфеля компакт-диск в яркой обложке.
        – Прошу,– пригласил я, выйдя из-за стола, и провёл его через заднюю дверь в комнату отдыха. Там у меня помимо всех соответствующих атрибутов имелся  музыкальный центр.
        – Позвольте,– Маркуцкий взял у меня диск. – Аппарат у вас, замечу,– весьма неплохой,– похвалил он с удивлением, ловко установил диск, нашёл нужную запись. – Слушайте.
        С первых же нот я узнал свою собственную, давным-давно написанную композицию. Конечно, аранжировка была новой, более современной и, чего греха таить, более профессиональной. А вот партия гитары оказалась явно слабее ульяновской, да и суховато как-то всё в целом звучало. Вокал англицкий тоже так себе.
        – Это ещё не всё,– торжествуя при виде моей обескураженной физиономии, продолжал Маркуцкий. – Вот вам дальше.
        Он прокрутил ещё две композиции – тоже моих.
         – Впечатляет? Вспоминаете?
         – В некотором роде,– откашлялся я в кулак. – И что же?
        – А то, что видеокассеты с записями конца восьмидесятых годов двух ваших концертов в Таллинне пару лет назад попали к одному ушлому британскому продюсеру. А тот ведёт нынче вокально-инструментальный, так сказать, коллектив Н*** (при этом Маркуцкий назвал сильно раскрученную за последнее время группу). И полгода назад у них вышел новый альбом, который мы с вами имеем честь тут вот слушать. Да неужели вы сами не слышали?
        – Представьте себе,– развёл я руками.– Современную музыку практически не слушаю вообще. Разве что случайно… Магнитола у меня в машине давно уж неисправна. Ну и вот…
        – Ну и вот, в филиал нашей адвокатской конторы в Таллинне обратился по этому поводу господин Суулев Эдберг, который в своё время организовывал ваши концерты. Помните?
         – Помню.
        Суулев был местным как бы комсомольским функционером, но сильно меньшим комсомольцем, чем наши. А значит – никаким.
        – Сдаётся мне: он сам и сплавил за бугор ваши записи, но это теперь неважно. — Продолжал Маркуцкий. — Важно – он совершенно правильно смекнул, что по нынешним европиоидным понятиям можно предъявить этим негодяям иск по защите авторских прав. Потому я здесь.
        – Да какие права, друг мой! – отмахнулся я. – Права-то нигде и не регистрировались.
        – В нашем случае это не столь уж существенно,– возразил Маркуцкий. – Есть запись вашей группы, датированная абсолютно конкретным временем. Сделана профессионально, для теле- видения. Если потребуется, мы и свидетелей подтянем. Да я не понимаю, неужели вам самому не обидно за такое, как бы это сказать… Ну вы сами поняли. Да и ставку мы делаем не на судебные тяжбы, а на то, что англичане не захотят поднимать шум, и предпочтут попросту откупиться. Вот вам и будет запоздалый гонорар.
        – В размере? – заинтересовался я.
        – Выкатим им для начала... (Он озвучил цифру в долларах). Признайтесь, я уже не кажусь вам таким противным, как в начале, господин Ларионов?
        « Отчего же не кажешься? — подумал я. — Очень даже кажешься. И денег тебе столько не дадут».
        Стоило бы предложить ему коньяку, и в процессе беседы хоть как-то осмыслить сказанное им, но я отчего-то этого не сделал. Я всё ещё не верил ему, хотя логика его выглядела довольно стройной. Просто, безо всяких эмоций, не верил. А с другой стороны, не мог понять, зачем же этот тип на самом деле ко мне притащился. Что же до денег, то я не привык получать от судьбы подарки, выраженные в материальном исчислении. Я не выигрывал в лотерее, не находил кладов, даже кошельки с деньгами как-то не попадались.
         – И что ж вы, Маркуцкий, от меня хотите?
        – Не только лично от вас, господин Ларионов,– признался адвокат,– требуется согласие всех членов вашей тогдашней группы на отказ от любых авторских прав на указанные произведения, а помимо этого обязательство не разглашать  всё, что связано с этой историей. Должен вам признаться, мы на свой страх и риск уже предварительно связались с менеджерами группы Н***. И это – условие, на котором возможна, подчеркиваю: возможна какая-либо денежная компенсация. Они, конечно, пока раздумывают, но шум на эту тему им очень не в жилу. Они, понимаете ли, на «Грэмми» номинируются. Так что наехали мы весьма кстати. А вот время у нас в силу указанных обстоятельств ограничено.
        «Группа Н***! На “Грэмми”! С моей музыкой!»
        Кажется, только теперь до меня по-настоящему начал доходить замысел столичного визави. 
        «Однако что, заело? – усмехнулся я сам себе. – Что, значит, хотелось всё же популярности, признания? А теперь зависть берёт? Да какая, к чёрту, зависть! Ведь передрали, гады, вчистую! Но не верится, до сих пор не верится!»
        – Мы вас первого, так сказать, вычислили,– прервал мои рефлексии голос Маркуцкого. – Эдберг вспомнил лишь ваше имя. Теперь требуются остальные.
        – Троих, почитай, вы обнаружили,– вздохнул я, ловя себя на том, что молчаливо согласился с предложением адвоката. – А вот с четвертым, друг мой, проблемы. За границей он.
        – Надо найти,– не терпящим возражения тоном перебил меня Маркуцкий.
        – Попробуем…
        – Нужно обязательно! Я хотел бы как можно скорее встретиться со всеми остальными.
        – Ну, уж позвольте,– решительно возразил я. – Сначала уж сам это сделаю. Вы только не думайте, что я пытаюсь выкружить себе большую долю.
        – Нет? А я бы на вашем месте именно так и поступил. Это же бизнес! Впрочем, дело ваше. Кстати, что же это вы, Олег Павлович, не интересуетесь этой самой своей долей? Вы же вроде бизнесмен.
        – Отнюдь. Я - инженер. И, честно говоря, в затею вашу не лишком верю. Но с ребятами поговорю, мало ли что, может, они и клюнут.
        – Непременно клюнут, Олег же Павлович! – воскликнул Маркуцкий. – Как только вы им скажете, что вам на всех полагается целая половина требуемой нами суммы.
        – А кому же – вторая? – прикинулся наивным я.
        – Олег Павлович! – Маркуцкий укоризненно покачал головой. – Какая вам разница?
        – А любопытно мне. Однако же не стану вас пытать, хотя кто знает, может, и придётся.
        Я, конечно, пошутил, но Маркуцкий, стараясь не подать вида, насторожился. Он поднялся и выразительно поглядел на дорогие часы, хотя явно никуда не торопился. А у меня и мысли не было его задерживать. Он откланялся с подчёркнутой холодностью, не подав мне руки. Я же, созвонившись с Улеем и Ермаком, отправился домой, чтобы проконтролировать откачку сливной ёмкости. Обратный мой путь завершился там, где и поныне нахожусь – на больничной койке.
        Первым, кого я увидел, отойдя от наркоза, был сидящий у кровати Илья. В тот момент, когда я открыл глаза, он, отвернувшись, смотрел в окно. Правая его рука висела на перевязи. «Ладный вышел у меня парень,– подумал я. – Не стыдно».
        Когда после первого курса института он объявил мне и матери, что решил идти в армию, мы даже не пытались его отговаривать. Знали, что бесполезно. Позже он остался служить по контракту.  Подозреваю, что протекцию туда в тайном сговоре с дедом организовал ему Фёдор Михайлович. Но по сей день признания от них я не добился. Ну а для командировки на Кавказ протекции не требуется.
        – Смирно! – скомандовал я. Команда вышла не очень, так как язык у меня слегка заплетался.
        – Отставить! – усмехнулся Илья. – Ну, как ты?
         – Я-то в порядке. Не видно разве? Сам-то как? Быстро рассказывай.
        В палату заглянула, будто бы проверить моё состояние, серьёзная молодая медсестра. Думаю, что на самом деле её больше интересовал мой сын, что, впрочем, даже обрадовало.
        – У вас там, в коридоре, целая делегация,– недовольным голосом сообщила она. – Впустить?
        – Не надо,– махнул я рукой. – Подождут.
        – Через пятнадцать минут – капельница.
        – Как скажете, мадемуазель!
        Аркаши в тот момент  в палате не было, так что разговору с Ильей никто не мешал.
         – Я уже поговорил с врачом,– сказал Илья. – У тебя всё будет нормально. При этом он непроизвольно поморщился и повёл правым плечом.
         – Пулю достали? – спросил я.
        – Сквозное.
        – Как всё было?
        – Шли на задание. Пришлось обходить одно селение. Увидели бежевую «шестерку» чуть в отдалении.  В засаду чуть не угодили, обошлось. Возвращались другой дорогой. А там – опять она, эта «шестёрка». Рядом с ней были двое, увидели нас, попрыгали в машину – когти рвать. Мы их и положили. Команду стрелять отдал капитан, командир наш. Потом, когда стали разбираться что да как,– вышло, что те кренделя тут вроде как и ни при чём. Мирное население. А мы у них в машине рацию нашли и стволы. Но всё это позже куда-то пропало. Шум поднялся. Даже по ящику сюжет был, какие, мол, мы козлы и беспредельщики. Газеты тоже туда же… Короче, начальство решило нас сдать. Капитан взял всё на себя, но с ним ещё одного парня зацепили. Сейчас обоих закрыли, будут судить. А нас – остальных четверых – вроде как нет. Не знаю… Такие вот дела.
        Рассказывал Илья буднично, спокойно.
         – Мать знает?
         – Нет. Я ей звонил без подробностей.
         – Дед с бабкой?
         – Только дед. Он уже загрузил Фёдора Михайловича. Тот вроде там шуршит… Пап, а я ведь первым начал стрелять. Так и скажу, хоть капитан велел помалкивать.
         – А суд когда?
        – Пока следствие ещё идёт. Послезавтра мне с утра на допрос. Сегодня вечером – поезд до Ростова. Главное – на тебя поглядел. А мать не дождусь.
        – Не может она раньше,– объяснил я, почувствовав в его голосе некоторую обиду,– она же там с детьми. С соревнований просто так не сорвёшься в одночасье. И так вся на нервах: то ты, то я…
        – Понимаю, не парься, отец,– вздохнул Илья. – Я вот тут тебе фруктов всяких привёз.
        Он извлёк из-под моей кровати здоровенный полиэтиленовый пакет.
        Выглядел сын спокойным и, видимо, действительно для себя всё решил.
        – А деда с бабкой видел? – поинтересовался я.
        – Не видел, деду только позвонил.
        – Тогда съезди к ним. Спасибо, что навестил. И вот ещё. Пока помалкивай. Я с Фёдором Михайловичем это дело перетру. Может, ваших вытащим…
        – Как? – удивился Илья.
        – Знамо дело… Способ на то есть проверенный.
        – Взятку дадите? Знаешь, сколько попросят? Даже у тебя, при твоей зарплате столько нет.
        – А ты откуда знаешь, сколько запросят?
        – Слышал я об их аппетитах!
        Понимая, что пессимизм сына имеет под собой серьёзные основания, я даже не пытался изображать уверенность в успехе.
        – И, тем не менее, делай, что я говорю. Тяни время, и все твои пусть тянут, насколько возмож- но. Мы тут, как только определимся, дадим тебе знать. А сейчас поезжай к старикам. От меня им привет, и пусть не суетятся – меня не навещают. Согласен?
        – Согласен,– недовольно ответил Илья. – Ладно. Пока, отец.
        Он нагнулся ко мне, сжал руку, улыбнулся. И едва вышел из палаты, как, не дав мне собраться с мыслями, в неё ввалились Ермак, Улей и, что удивительно, невесть откуда явившийся Сильвер. Ермак, быстро обведя палату цепким бандитским взглядом, шумно уселся на табурет, только что освобождённый Ильей. При этом он привычно принялся отбивать правой ногой какой-то довольно сложный такт, будто работая педалью «бочки».
        – Ну, ты как? Жив ещё, наш уважаемый нефтяной насос? – осведомился он с обычным простодушным цинизмом. — Улей, на, определи ему паёк в холодильник.
        С годами Ермак не столько старел, сколько «кабанел», уплотнялся и обветривался. Улей, которого я не видел уже с полгода, напротив, как бы несколько усох. Черты его лица становились крупнее, выпуклее, подчёркиваемые глубокими морщинами. Зато волосы его на нашу с Ермаком зависть ничуть не собирались редеть. Он играл в футбол за сборную ветеранов родного пивзавода, где трудился начальником смены и одновременно ухитрялся прилично выпивать. При этом гитары не держал в руках лет уж десять. Сильвер же выглядел истинным европейцом, и не столько по одежде, сколько лицом, неуловимо  не нашим. Поверить его появлению я до конца всё ещё не мог, потому, проигнорировав колкость Ермака, ткнул в Сильвера пальцем.
         – А ты-то откуда упал?
        – Я благодарю вас за радушный приём, господин Ларионов! – произнёс он с нарочитым акцентом, хитро улыбаясь. – Конечно же, я явился срочно на запах денег! Да не вылупляйся! Вру, ясное дело. Неделю уже в Москве парюсь по делам. Квартиру продать надо. А тут Ермак звонит…
        – Обычные чудеса,– буднично констатировал Улей. – А потому, чтобы не перегружать больного, давайте, господа, ближе к делу.
         И как в прежние времена он привычно возвысил голос:
        – Ну а кто здесь любит рррок-н- роолл?!
        – Да никто,– махнул рукой Ермак. – Разве что Сильвер. Сильвер, любишь?
        – Вы же знаете, мой друг, я давно уж играю только джаз.
        – И ты совершенно не против продать мечту нашей молодости беспринципным дельцам от шоу-бизнеса? – ненавязчиво провоцировал его Улей.
         – Отчего же не продать? Давайте продадим,– пожав плечами, ответил Сильвер. – Кстати, а какую такую мечту?
        – Во даёт! – удивился я. – А ты что, втайне не хотел стать рок-звездой? А сейчас, глянь, музыкант ты – заморский. Из этой истории и пиар какой-никакой вымучить, поди, можно… А?
        Должен заметить, что Сильвера мы всегда любили слегка подначивать.
        – А на что он мне? – рассудительно возразил  Сильвер. – У меня своя ниша. Я играл с Х***, сейчас играю с У***. Слышали?
        – Нет! – не без вызова признался Ермак.
        – Нет! – в тон ему вторил Улей. – Мы в твоём джазе ни ухом, ни рылом. И авторитетов ваших знать не знаем.
        – Слышал,– сказал я.
        И, едва Сильвер сделал в мою сторону одобрительный жест, добавил:
         – Вру, конечно.
        – Темнота! – разочарованно констатировал Сильвер. — Не пойму, вас ностальгия что ли смущает? Мне, к примеру, рок, как воздух, нужен был, пока мы жили в Союзе. Рядом был другой мир, про который наши нам врали, а сами они врали про себя другое. А теперь… Вы за границей-то бывали?
        И, заметив устремлённые на него наши негодующие взгляды, сделал упреждающий жест.
        — Я не про пляжи и тёплую водку под пальмами! А, вообще, мимо пропаганды, сдаётся мне, что в наше чокнутое время единственные нормальные люди в этом мире – джазмены. Ну, и симфонисты отчасти, может фолкеры какие-нибудь.. А рок-н- ролл – мёртв. Давно замечено. У нас-то его и не было – одна тяжёлая авторская песня с потугами… Нет, ну наша группа – это исключение, конечно!
        Последнюю фразу он произнёс с намеренно фальшивым пафосом.
        — Любим футбол, да играть не умеем. Любим и рок, да и этот – не наш… — флегматично констатировал Улей.
        — Короче, ты подписываешься? — чеканя каждое слово, вопросил Ермак, вперив искрящий нетерпением взгляд в Сильвера.
        — Подписуюсь, подписуюсь, — быстро, плохо изображая испуг, согласился тот.
        В отворившуюся дверь попытался было проникнуть адвокат, но тут же был остановлен явившейся медсестрой.
         – Капельница! – произнесла она всего лишь одно слово.
        Но его, сдобренного абсолютно не терпящим возражений тоном, да ещё и приправленного соответствующим выражением лица, оказалось достаточно, чтобы Маркуцкий молча ретировался.
        Вслед за ним палату послушно покинули трое старых рокеров.
        «Да, такая бы моего Илью, пожалуй, построила,– решил я, придирчиво разглядывая медсестру. – А строить пора».
        У меня оставалось ещё несколько минут на сомнения до того момента, когда в палату вновь хлынут эти люди из коридора.
        Тут санитары протиснули в дверь каталку с моим соседом Аркадием.
        – А хорошо, что мы с тобой успели откачать выгребные ямы,– радостно прохрипел тот, неуклюже пытаясь устроиться на своей кровати.
       И, едва игла катетера вонзилась в вену, я понял: это – всё.
       Я никогда больше не буду играть свой рок-н-ролл.
       О да, никогда не буду играть этот рок-н-ролл.
       И пусть он будет продан, упакован и отправлен.
       Туда, откуда когда-то явился.

2007г.