Мумия. почти по Беккету

Мумия .
(почти по Беккету ;)

( пародия - версия, с сохранением  основы авторского хулиганского тона  Вити Михальцева .
рассказ ,,Света и таджики"

proza.ru/2012/05/26...

)

(примечание:
Рассказ не для всех.
И простите нас,идеальные люди:мы троллили,как могли;)))
)

Эта история произошла с одной моей знакомой. Звали её Осинь Светлана Эдельвейсовна.
Кому-то может показаться странным такое Ф.И.О., но сам факт Светкиного существования уже ставил под сомнение привычные нам представления об адекватности, логике и здравом смысле вообще.

(«А у самого автора , похоже, дергался глаз при  написании этого имени, но кто мы такие, чтобы судить гения?»)

Но вначале я всё же немного остановлюсь на её биографии — не из праздного любопытства, а чтобы вы имели хотя бы приблизительное представление о том, что она из себя представляла.
Светка Осинь родилась в 1812 году, на Алтае, в семье крепостных крестьян. Родилась — и почти тут же могла с жизнью распрощаться. Хозяева поместья не желали выращивать ещё одного человека на своих угодьях, поэтому роды проходили тайно, будто совершалось не рождение, а мелкое преступление.
Секретность была такой, что если бы кто-то случайно заметил роженицу, её бы записали в криминальную хронику ,как особо опасный случай человеческого размножения.

Однако, как это часто бывает, конкурирующая челядь донесла графине о появлении лишнего рта.
Светку ждала ссылка в тайгу и почти гарантированная гибель от лап диких зверей. Но судьба в тот день, видимо, была в настроении и распорядилась иначе.
Знакомый инок-отшельник семьи — человек глухой, почти немой и, судя по всему, слегка не от мира сего — приютил девочку.
С ним Светке было удобно — можно говорить с самой собой, а можно не говорить вовсе, и никто не заметит, кто тут на самом деле безумен.

 Так Светка оказалась в глухом лесу.

Лес был такой дикий, что даже сороки смотрели на неё подозрительно, будто думали: "Эй, это новое чудо природы или очередная ошибка эволюции?"

Шли годы. Светка росла и крепла. Лес, свежий воздух и полное отсутствие социума сделали своё дело. Она выросла шикарной красавицей — розовощёкой, крепкой, с длинной тяжёлой косой. Людей она почти не видела. Кроме отшельника Серафима, с которым они почти не общались: он был глух и нем, она — жива, подвижна и бесконечно наивна.
Её наивность была абсолютной — как утренняя роса, как первый снег, как человек, который никогда не слышал слов «стыд», «грех» и «ипотека».

Словно кто-то забыл поставить её на паузу, оставив включённой в мир, где каждый кабан мог быть потенциальным патологоанатомом,а белка —
психотерапевтом.

Детских игр у неё, разумеется, не было. Зато было любимое развлечение: по осени зарываться в ворох сухих листьев и внезапно вскакивать, пугая Гошу.
Ничего страшного — Гоша считал это просто ранней формой боевых тренировок и морально готовился к встрече с любым человеком, который вдруг решит вторгнуться в его лесную резиденцию.

Гошей она называла молодого оленёнка, с которым подружилась и которого считала своим другом. Он же считал её источником жратвы и странным, бестолковым существом — но, надо признать, существом чертовски красивым.
К пятнадцати годам Светка выучила язык зверей. Она могла безошибочно определить, где сидит фазан и почему на неё ревёт кабан.
Русский язык, правда, давался ей сложнее — буквы упрямились, словно маленькие диктаторы, и только дым поджога сухих листьев внушал им покорность.
Казалось, буквы были в каком-,то заговоре против Светки  и шептали друг другу: "Давай устроим ей вечеринку с дымом и слезами — классический вечер пятницы в лесу!"»

  Старик учил её алфавиту и письму таким , весьма своеобразным, способом.

Если Светка неправильно писала букву, Серафим выходил во двор и поджигал сухие листья. Дым ел глаза, Светка плакала, писала снова, ошибалась — и всё повторялось.
Жестоко? Безусловно.
Эффективно? Как выяснилось — да.
К двадцати годам Светка окончательно гендерно оформилась,  и в совершенстве познала природу вокруг себя. Но собственного тела она так и не познала. И время от времени её начинали посещать странные, тревожные ощущения.
Серафим понял, что происходит. Не понял только — почему так поздно. Ответа мы уже не найдём.
Сам он был стар, слаб и немощен. Гоша по этическим и физиологическим соображениям на роль Светкиного жениха не подходил.
Справедливости ради, Гоша был слишком стеснительным и сильно переживал за собственный реноме, если бы узнал про эти интимные планы старого отшельника.

 И тогда Серафим решился на отчаянный шаг.
Он решил замумифицировать Светку!
По его расчётам, за двести лет лес вырубят, на его месте построят город, и очнувшись, Светка сможет продолжить своё существование уже в новом мире.
Он облепил её с ног до головы жёлтыми листьями
И выглядело это так, будто осень решила устроить модный показ с участием местных жительниц, без уведомления и с нарушением всех правил приличия.

 Затем щедро облил алтайским мёдом, поперчил и посолил — по вкусу (тут, простите, сказывается моё прошлое обучение повара, но об этом я как-нибудь расскажу отдельно).
И пахло это так, что любой гурман с диковинным чувством вкуса сразу бы отказался от десерта и рванул из леса— на свежий воздух.
Мухоморы пытались скрыться под землей, думая, что началась лесная апокалиптическая дегустация, а дятлы выстукивали тревожные предупреждения, словно пернатые  инспекторы санитарии.

После чего поджёг её.
Немного поагонизировав, Светка замумифицировалась.

Прошли годы.
 Прошли столетия.
Были войны, открытия, революции.
Лес вырубили.
На его месте вырос город.
Во время раскопок учёные обнаружили мумию, определили её двухвековую давность и почтовым рейсом отправили в Актюбинск, в музей археологических находок.
Так бы она и стояла там, за стеклом, радуя глаз посетителей, если бы руководство музея не решило затеять реконструкцию.
В то время я занимался отделочными работами. Получил заказ, согласился.
Прибыв на объект, обнаружил бригаду строителей — двенадцать человек и одного прораба по имени ...(---)

Работали мы в поте лица — сроки были сжаты.
И в один прекрасный день один из рабочих случайным образом задел постамент левым пальцем ноги.
Мумия качнулась и упала.
Раздался такой звук, что мыши в радиусе трёх километров подумали, что это апокалипсис, а не просто падение артефакта.
Все мы
 начали сомневаться в реальности своей жизни и чуть было не записались на онлайн - сеанс групповой терапии,чтобы обсудить посттравматические последствия для пошатнувшейся психики.
Особенно это касалось прораба, который вдруг понял, что может не дожить до пенсии, если он будет сражаться с любопытством  и  своими физиологическими потребностями одновременно...

Стекло разлетелось. Осколки порезали воздух, и один из них задел прораба. Тот выругался — смачно, с чувством — и увидел её.
На секунду мне показалось, что мумию он увидел как нечто вроде живого экспоната ужасов.Я даже решил составить в документ по технике безопасности рейтинг всех возможных реакций сотрудников на неожиданные ожившие экспонаты, включая :
"апплодировать стоя",
“сделать чай и смотреть” и “сделать вид, что это обычный день”».

Что именно мелькнуло у него в глазах, сказать трудно. Но взгляд был недобрый.
Ни для кого не секрет: где работают — там и живут. А физиология, как известно, иногда требует своего.
Не сказав ни слова, он подхватил мумию под мышку и направился в подсобку.
Мы переглянулись. Немного посмеялись — смех был нервный.
Из-за двери донеслось пыхтение… а затем — такой крик, что я на секунду подумал: "Наверное, это новый вид перформанса, включающий физическую комедию и слегка психоделическую хоррор-сцену."

Дверь слетела с петель.
Полураздетый прораб, с пеной у рта, пронёсся мимо нас, как метеор.
А в чулане мы увидели её.
Девушка сидела на полу и трясла головой, будто стряхивая с себя двухвековой сон.
И выглядело это так, будто двухвековой сон был настолько тяжёлым, что его приходилось стряхивать с костей вместе с модными аксессуарами из XVIII века: бантиками из совиных перьев, зубочистками из иголок  ёжиков и ожерельями из волчьих зубов —
 фрагментами исторического фарса, оставленными для будущих археологов с чувством юмора.
Или можно было подумать, что она только что вернулась с исторического косплея для призраков, а не с двухвекового сна.

В её движениях был странный    филигранный хаос ,как будто кто-то пытался одновременно разбудить кошку и бегемота, и эти животные  отчаянно противились.

— Да это же та мумия! — хором воскликнули мы.
Я не верил своим глазам. Та высохшая оболочка и это живое, тёплое существо не могли быть одним и тем же.
Чудесная метаморфоза.
(Тут меня на мгновение накрыла элегия: а может, с нами со всеми так? Снаружи мы убоги, а внутри — свет. Но я отвлёкся.)
Увидев нас, она закричала, забилась в угол, начала курлыкать, чирикать и издавать странные щебечущие звуки.
Мы заговорили с ней.
И оказалось — она знала язык людей.
Она рассказала, что зовут её Осинь Светлана Эдельвейсовна, что родилась двести лет назад, всю жизнь жила в лесу с чернецом, людей не видела, а что с ней только что делали — ей непонятно… но понравилось.
Я не стал вмешиваться.
Бригада решила оставить Светку у себя.
На душе у меня было муторно. Я прекрасно понимал, для чего она им нужна. Светка же была чиста — как лист бумаги. Она не знала реалий нынешнего мира, его грубости и прямолинейности.
Но не моё это было дело.
Я ограничился разговорами. На перекурах и отдыхе я беседовал с ней о её времени, о лесе, о прошлом.
Ее реакция  и каждый изумленный взгляд были ,как окно в эпоху, где не было Wi-Fi, но зато была полная свобода и ежедневный риск  быть  свалившейся с очередного дерева ,далеко не с грациозной траекторией осеннего листа ,или быть
съеденной кабаном .

 В ней было очарование и искренность младенца.
Остальные же считали её «глупой блондинкой», посмеиваясь и подшучивая.
Шло время. Работа была в разгаре.
И Светка менялась.
Из непосредственного ребёнка она постепенно превращалась в женщину, у которой все разговоры сводились к сексу. Говорить с ней становилось всё труднее, и я стал отдаляться.
Затем она стала работать. Месить раствор. Таскать мешки. Штукатурить стены. Класть кирпич.
Она огрубела. Обросла мышцами.
И теперь напоминала лесного терминатора с вкраплениями нежности, которая осталась где-то глубоко под этим новым слоем чернорабочего груза.

Стала есть, спать и вести себя как мужчина.
Женщин она не видела — только мужчин.
На ночь её запирали в чулане. За пределы музея не выпускали.

И, судя по всему, в чулане она начала вести себя как самый странный и волосатый сосед по коммуналке, которого никто не приглашал, но все вынуждены терпеть.

Работа подходила к концу.
Однажды утром я увидел её — и у меня отвисла челюсть. От прежней Светки не осталось почти ничего. Передо мной стояло существо, искалеченное тяжёлым трудом и средой.
Она махала руками, прыгала, лепетала что-то на своём.
Я погладил её по мокрой от пота спине и ушёл.
В последнюю неделю я видел её редко.
А в последний день, придя за расчётом, увидел миску со странной кашей и людей с потухшими лицами. Светки не было.
Я уже догадывался, почему.
Несчастный случай.
Плита.
Ошибка.
Когда её подняли — всё стало ясно.

На этот момент любой философ или антрополог бы потерял дар речи и, возможно, сознание, а я же просто пожалел, что не сделал фото на память, потому что один снимок этой сцены заменял бы курс по антропологии, психологии и случайным абсурдистским комедиям одновременно.

Мы немного погоревали. Потом выпили. Вышли на крыльцо музея и отдали остатки Светки сторожевой собаке.
И я подумал :
«Это твоё последнее путешествие, Светка...» ,

Ещё подумал о том,
что мы все в этой жизни — временные декорации для чужих историй, а трагедия — лишь побочный эффект хорошо разыгранной сцены. Мы ходим по музею собственной жизни, путаясь между экспонатами и табличками «не трогать», делая вид, что понимаем смысл, пока мумифицированные экспонаты нашего абсурда тихо наблюдают за нами, игнорируя все наши старания, и счастье оказывается всего лишь вопросом хорошего тайминга и удачного угла обзора.

Мораль сей истории такова:
будь всегда самим собой
и никогда
не стой под стрелой.

Р S
Но не смотря и вопреки подспудно-злому,безжалостно философски-насмешливому замыслу автора
 об окончании завершенного жизненного круга, на
„Это твоё последнее путешествие, Светка…“.»сама Светка мысленно шепнула после точки
 ,но
уже не с  троллингом, а экзистенциальным Беккетовским  холодком :

« Путешествие на этом не закончилось — оно просто сменило форму. Всё, что от Светки осталось после финального акта этой бесчеловечной трагикомедии, прошло путь, вполне уважаемый природой и совершенно игнорируемый моралью. А затем стало тем самым веществом, о котором обычно говорят с брезгливым шёпотом, но без которого никогда не бывает хороших урожаев. Какой-то дачник, не зная ни её имени, ни биографии, ни леса, в котором она выросла, удобрил этим свой участок — и весной у него зацвели цветы. Красивые. Живые. Упрямые. И тогда стало ясно: мир вообще не интересуется нашими трагедиями, он предпочитает, чтобы из них что-нибудь росло.Даже  если это просто цветок на абсурдной почве бытия и хаоса
»

;;Света Осинь
;;идея В.Михальцев