Тринадцатый-младший, гуляка и мот, 8

8.
    Самообожающему автору романа  «Огненный ангел» не случилось сразу просечь,  что, глядя в его лицо, Врубель узрел мистического двойника  урбанизма, падшего ангела насилия, бездны, стихии огня.  Удивительно ли,  что художник убрал сирень своего запредельного рая  – воплощения Надежды, Вечной  женственности,  души Мира, а последующие  события, уже  после смерти художника,  продолжили то, что он начал кистью?!   

     Это случилось на вилле «Черный лебедь». Кто-то из игроков крикнул «Пожар!». Гости бросились в дверь мимо дрессированного леопарда.  Подпоенный зверь даже не шевельнулся.  А в непрочищенных дымоходах уже заклубилось,  где-то дым  вырвался в залы, сумел подкрасться  к  картинам.  Не ожидая приказа,  слуги бросились тушить  и спасать. Портрет Брюсова вынесли сразу. Но дым успел коснуться его.  Незваным соавтором въелся в текстуру пастели, угля и сангины.  Углубил инфернальную сущность изображения, затемнил фигуру и лик.  Вытравленные до исходного цвета лакуны, оставшиеся  вместо сирени,  вобрала в себя гарь. 

     Одержимый античным величием, Никоша запретил  на время  тушить и, стоя с бокалом шампанского,  любовался подобно Нерону зрелищем виллы. А скорее,  творил панихиду по собственной мечте о новом искусстве. Отпевал свой теософский дворец.  Белоколонный,  с коринфскими  скульптурными листьями на узорчатых капителях, он как будто покачивался в волнах огня. Потом резкие струи воды ринулись на него, и, мокрый, прогоревший в своем деревянном каркасе, дворец просел на каменном основании и рухнул в снег.

   Руины редкого черного мрамора  Никоша поздней проиграет  в карты нефтяному миллионщику Леону Монташеву. А что-то японское из  внутренних комнат  продаст  как редкость в духе кинцуги - эстетики травмы. Выставит как высшее художественное достижение и свойство истории,  возведенное в музейную ценность. Склеенные осколки венецианских изделий  также превратит в сакральный предмет восхищения. Поклонники японской эстетики поймут, что ничего иного, кроме почитания древних восточных  традиций, в действиях Никоши нет.  Преображение  через свое разрушение ценится на Востоке  выше изначальной цельности вещи. Трещины скрепляются золотым порошком и своим видом склоняют смотрящего к почтению и сочувствию. Спасенные же картины попадут с ним в Монте-Карло, где, покинув Россию, он откроет галерею в центре бомонда. Портрет Врубеля Никоша оставит России: так получилось.  В конце жизни несостоявшийся римлянин Валерий Брюсов признает, что другого портрета ему не нужно. Такое  подобно чуду. Можно не согласиться, но я отношу прозрение  к действию сиреневой ауры, которая когда-то  окружала сверхкультурного  Брюсова на портрете и вот, даже реально исчезнув,  обнаружила свое естественное превосходство  в его памяти.

     Причудливый же, необузданный,  гуляка и мот, богемный и авантюрный Никоша – тринадцатый младший наследник  семьи Рябушинских так и останется оригиналом, непонятым искателем новых форм жизни, Человеком со звенящей нотой в душе,  но своему дару и щедрости верным.  Ослепший, подобно своему кумиру Врубелю, сойдет он в могилу  экспертом-художником-меценатом не то, что его бедные братья – зачинатели автомобильного дела в России.




     Досадно не воспользоваться случаем и  умолчать, как всех троих, таких разных и необычных, судьба сведет вокруг пепелища «Черного лебедя». Поводом для этого станет желание  нового хозяина Монташева привести виллу в порядок.

    Для этого нефтяной магнат пригласил архитекторов.       С  одним,  опытным и солидным, придут  братья Веснины,  молодые, еще не конструктивистские, еще не великие. Нетрудно представить, какое впечатление произведет на них, уроженцев волжского Юрьевца,  недогоревшая тайная комната в убранстве черного мрамора. Наверно,  они запомнят ее навсегда. На ближайшие пятнадцать лет – это точно. В  тридцатых годах советского прошлого  уже опытные, замеченные в свое время  Владимиром Татлиным, они приступят  к строительству Дворца культуры для рабочих советского «автопрома». Завод  не носил имя старших Рябушинских, своих основателей, но для гения места, а также Тюфелевой рощи и Симонова монастыря, утвердившихся  здесь, это не имело значения.  Впечатления о роковом декадентском мраморе на развалинах «Черного лебедя» давно ждали звездного часа. Надо было придти Весенним конструктивистам, чтобы переосмыслить таинства этого итальянского камня, увидеть в нем  символ монументальной жизни, а не упадка и смерти,  и  воплотить социалистический футурум  в авангардных интерьерах  пролетарского клуба.  Мне как автору, запавшему на тему связи времен и шальной природе российского гения,  невозможно не вспомнить другого московского оригинала, жившего за 70 лет до Никоши, -  друга Пушкина Нащокина Павла Воиновича. Вспомнить и на этом прерваться,  обратив читателя к моему рассказу «По другую сторону матрицы». И в даль своего рассказа пойти.