Ода созвучию уральского гранита

ОДА СОЗВУЧИЮ УРАЛЬСКОГО ГРАНИТА

Героико-комическая симфония в стихах

Музыкально-лингвистическое исследование одного замечательного русского слова


       
               
 «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, -
ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный
русский язык!»
- И. С. Тургенев

«Словарь - это вся вселенная в алфавитном порядке.»
- Анатоль Франс

«Смех - дело серьёзное.»
- Н. В. Гоголь

Язык не становится великим потому, что в нём нет смешного.
Он становится великим потому, что в нём есть место и величию, и улыбке.



ПОСВЯЩЕНИЕ


Посвящается русскому слову - живому, свободному,неисчерпаемому.Тому, которое пережило
века, словари, реформы,споры, учебники, комиссии и,по всей вероятности,переживёт
это произведение.


ДЕВИЗ КОМИССИИ

Verba investigamus. Lingua nos docet
(Мы исследуем слова. Язык учит нас)

Verbum vivum non capit archivum
(Живое слово не помещается в архив)



УСТАВ АКАДЕМИИ ЖИВОГО СЛОВА
(извлечение из рукописного списка, хранящегося в Архиве Комиссии)


Статья первая

Академия существует до тех пор,пока существует хотя бы один человек, способный удивиться
хорошему слову.


Статья вторая

Русский язык не принадлежит ни комиссиям,ни словарям,ни академиям. Все они
лишь приходят к нему в гости.


Статья третья

Каждое слово имеет право быть услышанным раньше, чем будет осуждено или похвалено.



Статья четвёртая

Спор считается удавшимся, если после него участники остаются друзьями.



Статья пятая

Буфет Академии является неотъемлемой частью научного процесса. Самовар - его постоянным председателем. Хранительница - единственным человеком, имеющим право прервать любую дискуссию словами:
- Господа… чай готов. И это решение обжалованию не подлежит.


Статья шестая

Секретарь обязан записывать не только слова, но и паузы. Иногда они оказываются важнее.


Статья седьмая

Если разговор неожиданно становится слишком серьёзным, разрешается вспомнить что-нибудь смешное. Но только такое, что делает людей добрее.



Статья восьмая

Последнее слово остаётся за русским языком. Во всех случаях, Не предусмотренных настоящим Уставом,следует внимательно слушать живую речь. Она, как правило, оказывается мудрее любого документа.




ПРОЛОГ
Andante misterioso(неторопливо, таинственно)

Есть на земле слова - как лёгкий ветер,
Что пронеслись и скрылись вдалеке.
Есть слова-цветы, что радуют столетья,
Есть слова - как искры в глубине.

Есть слова в наряде праздничном, парадном,
Где каждый звук приглажен и хорош.
Они идут по залам аккуратно,
Не зацепив ни зеркало, ни ложь.

Но есть слова - суровые, живые,
Не для гостиной, не для баловских бесед.
Они приходят с каменной дороги,
Где над землёй гудит седой хребет

В них слышен ветер древнего Урала,
И звон руды в глубинах вековых,
Как будто мать-земля когда-то стала
Их высекать в глубинах каменных своих

Они не просят бархатной оправы,
Не ждут поклонов у столичных врат.
Им не нужны ни титулы, ни славы -
В них древний камень говорит стократ.

Одно из них - особого закала,
Не для витрин, не для учёных фраз.
Оно пришло не из чертогов бала,
С родных полей -  и северных террас

И в нём согласные стоят, как стражи,
Как шесть бойцов у каменной стены.
Его названье громко произносим:
ВЗБЗДНУТЬ - раскат уральской стороны!

Сперва -сухой, стремительный раскат.
Как первый взмах дирижёрской руки.
Согласных строй - сомкнувшийся отряд.
Гранитный марш. Железные полки.

Удар.Ещё удар.И снова - твёрдый звук.
Ни одного случайного движенья.
Так начинается не слово - марш,
Которому подвластно всё стихотворенье.

И дрогнул зал. Не от испуга - от созвучья.
Как будто где-то в толще вековой
Проснулся пласт, дремавший молчаливо,
И отозвался каменной струной.

Не буря это. И не гром небесный.
Не пушечный раскат и не набат.
То русский звук, суровый и чудесный,
Вступил в свои законные права.



Председатель медленно поднялся.Поправил очки. Оглядел собравшихся.
И произнёс:

- Господа. Прошу соблюдать научное спокойствие. Оркестр, будьте любезны,настройтесь.

Секретарь открыл новую тетрадь. Обмакнул перо. Немного подумал. И вывел первую строку протокола:
«Заседание Комиссии по исследованию созвучия русского языка объявляется открытым. Присутствующие пока сохраняют полное самообладание».



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Allegro granitico (быстро, с гранитной мощью)


Настройка оркестра

Председатель комиссии поднялся.

- Господа. Прошу занять места. Сегодня предмет нашего исследования впервые будет исполнен средствами большого симфонического оркестра. Прошу соблюдать тишину.

Гобой осторожно подал «ля». Первая скрипка ответила. Альты дружно согласились. Виолончели решили, что торопиться не следует. Контрабасы выразили полную поддержку виолончелям. Валторны звучно прочистили совесть оркестра. Литавры негромко напомнили, что при необходимости способны принять участие в обсуждении. Орган молчал.

Бах удовлетворённо кивнул. Моцарт улыбнулся. Гендель величественно расправил плечи. Штраус уже мысленно распределял медные голоса. Оффенбах тихонько насвистывал что-то подозрительно весёлое. Бетховен нетерпеливо постучал карандашом по пюпитру.

Председатель кашлянул.

В зале мгновенно стало тихо.

Секретарь открыл протокол. И записал: Настройка оркестра завершена.Настройка комиссии продолжается.


Staccato(отрывисто, короткими ударами)

Дирижёр неспешно поднял палочку.

Оркестр замер.

Даже литавры перестали дышать.

Председатель комиссии негромко произнёс:

- Господа.

Первую согласную...прошу исполнять без суеты.

Бах едва заметно наклонил голову. Бетховен крепче сжал партитуру. Моцарт улыбнулся так, словно уже слышал продолжение.

Секретарь приготовил новое перо.

Дирижёр взмахнул.

И...

Не слово прозвучало.

Первый удар.Короткий. Точный.Гранитный. Как будто в тишине огромного карьера
стальной молот впервые коснулся скалы. Не звук. Толчок. Не слог. Импульс.Не буква.
Событие. За первым ударом - второй. Ещё плотнее. Ещё суровее.

И вот уже согласные, словно сомкнувшие строй дружинники, идут одна за другой,
не оставляя тишине ни пяди пространства.


Staccato (отрывисто)

Каждый звук - отдельный шаг. Каждый шаг - отдельный удар. Каждый удар - словно искра,высеченная из уральского гранита.

Не напев.Не романс. Не салонная ария. Марш согласных.Строй каменных голосов. Где каждая буква знает своё место, а каждая пауза имеет собственный вес.

Секретарь записал:

Протокол № 3.

Первая согласная исполнена успешно. Замечаний к её твёрдости не поступило.Две последующие согласные выразили готовность присоединиться добровольно. Комиссия сочла это хорошим началом.



Marcato (подчёркнуто, отчётливо)

Теперь вступает новый раздел. Не громче. Но яснее. Каждый звук выходит из строя
и становится самостоятельной силой.

Председатель поднимает руку:

- Господа. Прошу не смешивать звуки между собой. У каждого - своя должность. Своя история. Своя ответственность.

Секретарь удивлённо смотрит на список. Но записывает:

- Первая согласная - как камень у основания стены. Не просит внимания. Не требует похвалы. Она просто держит вес. Вторая - как стальная скоба, сединяет то, что казалось невозможным. Третья - как шаг по древней дороге. Её слышно ещё до появления. Четвёртая - словно глубинный гул под землёй. Она не спорит. Она присутствует. Пятая - как вспышка огня от кремня. Короткая. Яркая. Неподдельная.Шестая - последний страж у ворот. Она ставит точку. И говорит: - Дальше нельзя.

Так выстроились они у каменной стены, не для парада. Не ради славы. Не ради медалей и наград. А потому, что иначе быть не может: ведь звук имеет собственный характер. И если слово рождено среди ветров, среди лесов, среди полей, где камень веками слушал землю, То ждый его голос обязан быть крепче пустых разговоров.


Филологическая комиссия попыталась провести сравнительный анализ.
Музыкальная комиссия попросила разрешения продолжить анализ.
Геологическая комиссия заявила:

- Камень возражений не имеет.

После этого наступило молчание.

Секретарь записал:

Протокол № 6.

Установлено: исследуемые согласные обладают признаками самостоятельных характеров. Попытка заменить одну из них другой признана невозможной. Каменная кладка нарушена не была.


Не буквы - каменные глыбы.
Не знаки - вехи на пути.
Здесь каждый звук стоит отдельно,
Чтоб вес соседнего нести.

Не сдвинешь строй.
Не вставишь лишней.
Не вычтешь ни одной черты.
Согласные - как пограничники
У самой кромки немоты.




Crescendo (постепенно усиливая звучание)

Сначала - едва заметное движение. Как ветер в каменных ущельях, который ещё не решил,
станет ли он шёпотом или бурей.

Скрипки осторожно подхватывают тему. Флейты пробуют первый изгиб мелодии. Виолончели поднимают из глубины то, что веками лежало без движения.Но где-то далеко уже слышится медь.

Басовые голоса вступают не спеша. Не торопясь. Как будто сама земля решает заговорить.
Гул становится плотнее. Ритм - увереннее. Каждый новый звук прибавляет тяжести предыдущему.

И вот уже невозможно сказать: где заканчивается слово и начинается музыка.


Бах требует архитектуры.

- Пусть всё будет построено точно, - говорит он.

Моцарт отвечает:

- Пусть всё будет легко.

Бетховен ударяет взглядом по партитуре:

- Пусть всё будет неизбежно.

Гендель поднимает хор.

Штраус добавляет блеск медных голосов.

Оффенбах осторожно напоминает:

- Господа, не забывайте улыбаться.

Председатель комиссии делает вид, что последней реплики не слышал.
Секретарь слышал, но в протокол не внёс.


Теперь уже весь оркестр движется вместе. Не отдельные звуки. Не отдельные буквы. Единый поток.

Удар за ударом. Шаг за шагом.Всё ближе к вершине.Всё выше над тишиной.

И даже те,кто вначале сомневался,теперь молчат.Потому что иногда самое убедительное доказательство не объясняется.Оно звучит.

Секретарь пишет:

Протокол № 7.

Интенсивность звучания достигла уровня, при котором некоторые члены комиссии перестали спорить. Данное явление признано редким. Продолжить наблюдение.




Tutti (весь оркестр вместе)

И вот настал тот миг, которого ожидали все.

Дирижёр не торопился. Он знал: вершина не любит спешки.

Бах закрыл партитуру. Ему уже не нужны были ноты. Бетховен положил руку на край пюпитра. Моцарт перестал улыбаться. Даже Оффенбах на несколько секунд забыл о шутках.

Наступила та редкая тишина, перед которой замолкают даже спорщики.

Председатель комиссии встал.

- Господа. Исполняется главная тема исследования. Оркестр.Внимание.

И тогда вступили все.

Скрипки - как вспышка света. Виолончели - как глубина земли. Медь -
как раскат над каменными просторами. Орган - как древний фундамент. Литавры -
как сердце огромного механизма.

И над всем этим, через весь зал, через все сомнения, через все учёные споры прозвучало:

ВЗБЗДНУТЬ.

Не крик. Не случайность. Не каприз речи. А звук, в котором шесть согласных встали в один строй. Шесть воинов у каменной стены. Шесть ударов по молчанию. Шесть искр - высеченных из глубины.



Филологическая комиссия сделала пометки.

Музыкальная комиссия потребовала повторить.

Геологическая комиссия долго смотрела на образцы гранита.

Наконец председатель геологов произнёс:

- Возражений со стороны камня нет.


Секретарь писал дольше обычного. Наконец остановился. И добавил отдельной строкой:

Протокол № 8.

Полное исполнение произведения состоялось. Все участники признали: исследуемое слово обладает достаточной внутренней силой, чтобы не нуждаться в дополнительном украшении.
Комиссия впервые за заседание единогласно согласилась. Данный факт требует отдельного изучения.




Diminuendo (постепенно затихая)

Сначала замолкли литавры. Потом - медные голоса. Затем скрипки, которые ещё мгновение назад держали над залом высокий свет, опустили смычки. Орган ушёл в глубину. Хор  перестал звучать. И только эхо ещё долго возвращало то, что недавно поднялось над тишиной.


Никто не спешил говорить. Даже самые строгие учёные отложили свои бумаги. Потому что иногда после сильного звука лучший комментарий - молчание.

Бах медленно перелистнул страницу.

- В конструкции есть порядок, - сказал он.

Моцарт кивнул:

- А в порядке есть жизнь.

Бетховен посмотрел в зал:

- Главное уже услышано.

Гендель добавил:

- Хор свою задачу выполнил.

Штраус поправил манжету:

- А блеск, господа, тоже был необходим.

Оффенбах улыбнулся:

- И, признаемся, нам было весело.

Председатель комиссии оглядел присутствующих. Перед ним лежали ноты. Словари. Чертежи.Записи филологов. Заключения музыкантов.

И одна маленькая строка, написанная секретарём сбоку:
«Слово оказалось больше, чем ожидалось».

Секретарь заметил эту запись. Подумал. Но исправлять не стал.Он вообще редко исправлял то,что было написано от удивления.

В протокол вошло:

Протокол № 9.

После кульминации наступило постепенное снижение звучания. Установлено: тиишина после сильного звука также является частью произведения. Комиссия признала данный вывод
неожиданным, но убедительным.


Fermata (удержание последнего звука)

И вот настала пауза.Не пустая. Не холодная.Такая пауза, в которой ещё живёт музыка.
Дирижёр не опускал палочку. Оркестр не двигался. Скрипки держали последний отблеск.
Контрабасы сохраняли глубину. Орган хранил своё молчание, как древний камень хранит тепло солнца.

В зале стояла тишина. Та самая, которую нельзя назначить приказом. Она приходит сама. После грома. После мысли. После настоящего звука.

Председатель хотел что-то сказать. Но не сказал. Филологи закрыли словари. Музыканты закрыли партитуры. Геологи убрали образцы. Даже самые строгие члены комиссии признали:
объяснение может подождать.


Секретарь посмотрел на чистый лист.Долго думал.
Затем написал:

Протокол № 10.

Исполнение первой части завершено.Последний звук удержан.Тишина признана не отсутствием музыки, а её продолжением иным способом.Комиссия постановила:не нарушать фермату без крайней необходимости.

Дирижёр наконец опустил палочку. Оркестр вздохнул. Зал ожил. И только на краю партитуры осталась маленькая пометка:
«Продолжение следует».

Конец первой части.






ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Scherzo philologicum (филологическое скерцо)

Настройка кабинета


После грома наступила работа. Оркестр убрали. Литавры отправили отдыхать.Вместо них появились: стопки словарей, перья, чернильницы, увеличительные стёкла,и один очень серьёзный вид у всех присутствующих.

Председатель комиссии оглядел стол.

- Господа. Первая часть показала силу звучания. Теперь нам предстоит исследовать происхождение.

Филологи торжественно открыли словари. Историки открыли записи.Геологи зачем-то снова открыли ящик с образцами камня.

Председатель удивился:

-  Господа геологи. Мы сейчас изучаем слово.

Они спокойно ответили:

-  Мы знаем. Но привычка осталась.



В дверь постучали. Все замолчали.Вошёл человек с дорожной сумкой.В ней были записные книжки. Бумаги. Словари. И такое количество заметок, что секретарь впервые за всё заседание задумался о необходимости дополнительной тетради.

Председатель поднялся.

- Господин Владимир Иванович. Мы как раз приступаем к главному вопросу.

Даль улыбнулся.

- К слову?

- Именно.

- Тогда всё правильно. Потому что слово - это не чернила на бумаге. Это след человека. Его дороги. Его труда. Его смеха. Его жизни.

Секретарь записал:

Протокол № 11.

В заседание вступил Владимир Даль. Количество словарей увеличилось.Количество свободного места на столе уменьшилось. Комиссия признала изменение закономерным.



Andante curioso (неторопливо, с любопытством)

Даль положил ладонь на старый словарь. Не открыл. Сначала прислушался.

Филологи переглянулись.

- Господин Владимир Иванович, - осторожно заметил один из профессоров,- словарь принято читать.

Даль улыбнулся.

- Верно. Но живое слово сначала нужно услышать.

Он подошёл к окну.
За окном были дороги. Поля. Города. Деревни. Люди, которые не знали сложных терминов, но знали тысячи точных слов.

- Вот там, - сказал Даль, - начинается настоящий словарь.Не в чернильнице. Не в кабинете. А там, где человек говорит.


Председатель комиссии спросил:

- И что же нам скажет народное ухо?

Даль ответил:

- Оно скажет главное. Слово не рождается в справочнике. Справочник приходит позже. Он только пытается догнать.

Филологическая комиссия приготовила бумаги.
Музыкальная комиссия приготовила ноты.
Даль приготовил карандаш.

И началась самая необычная запись. Не звуков. Не букв. А характера.

- Итак, - сказал секретарь, - формулируем определение.

Он приготовился писать.

Профессор произнёс:

- Исследуемая единица речи представляет собой...

Даль поднял руку.

-Стоп.

Секретарь замер.

- Что случилось?

- Вы уже сделали слово скучным.

В кабинете стало тихо.

Моцарт, который случайно оказался рядом, улыбнулся. Бетховен одобрительно кивнул. Даже строгий председатель не нашёл возражений.


Даль взял перо. И написал:
Слово живёт не потому, что его записали. Его записали потому, что оно уже жило.

Секретарь долго смотрел на эту строку.

Потом осторожно внёс её в протокол.

Протокол № 12.

Установлено:

попытка заключить живое слово в слишком тесное определение может привести к потере его характера.Рекомендуется: сначала слушать,потом объяснять.




Большой спор о шести согласных
Scherzando (игриво, с улыбкой)

На следующий день заседание началось раньше обычного. Причина была уважительная: комиссия собиралась исследовать шесть согласных.

Секретарь пришёл первым. Поставил чернильницу. Разложил бумаги. Затем задумался. И добавил на край стола ещё одну чистую тетрадь. На всякий случай.

Профессор фонетики поправил очки.

- Итак. Перед нами сочетание звуков. Нам необходимо установить: кто они? Откуда прибыли? Какую функцию выполняют?


Филологическая комиссия зашуршала бумагами.

Один профессор сказал:

- Это прежде всего последовательность согласных.

Другой возразил:

- Нет. Это организованная система.

Третий добавил:

- Скорее, звуковая конструкция.


Даль спокойно слушал.

Потом спросил:

- Господа. А кто-нибудь спросил у самого слова?

Наступила пауза.

Та самая, которая в научных заседаниях появляется перед неожиданностью.


Председатель кашлянул.

- Простите. Вы предлагаете проводить собеседование со словом?

- А почему нет?

- Но слово не отвечает.

Даль улыбнулся:

- Ещё как отвечает. Только не всегда тем способом, который удобен для протокола.


Секретарь поднял перо.

Записал:

Протокол № 13.

Предложено привлечь к обсуждению непосредственного участника исследования. Участник пока молчит. Однако присутствующие признают: молчание иногда является формой ответа.

Тут один из профессоров предложил провести испытание.

- Проверим устойчивость. Разделим конструкцию. Посмотрим, что получится.

Попытались убрать одну согласную. Стало пусто. Попытались заменить другую. Стало чужо.
Попытались смягчить. Стало неузнаваемо.

Даль посмотрел на результат.И сказал:

- Господа. Вы пытаетесь снять камень с арки, а потом удивляетесь, почему рухнуло здание.


В этот момент из соседнего зала послышался звук оркестра.

Бетховен, узнав о споре, пришёл проверить ситуацию. Он посмотрел на бумаги. Потом на ноты.

И произнёс:

- В музыке тоже нельзя убрать один удар. Потому что иногда один удар держит весь ритм.

-

Секретарь записал:

Протокол № 14.

Установлено: исследуемые элементы связаны между собой не только расположением, но и характером. Попытка сделать их удобнее привела к потере их личности. Комиссия признала:
характер исправлению не подлежит.





Мастерская живого слова
Andante cantabile (неторопливо, певуче)

Кабинет постепенно пустел.

Профессора ушли спорить с собственными записями. Словари закрылись. Чернила успокоились. Но работа продолжалась.

Даль разложил перед собой не только книги. Перед ним лежали: дорожные заметки, старые письма, записи разговоров, слова, услышанные случайно. Кааждое -с отметкой. Каждое - с историей.


Секретарь удивился:

- Владимир Иванович. Вы записываете всё? Даже самые неожиданные выражения?

Даль ответил:

- Именно неожиданные особенно важны. Обычное слово человек часто не замечает. Анеобычное заставляет остановиться. И спросить:
«Почему оно такое?»


Он взял лист. Написал крупно: ВЗБЗДНУТЬ.

Все в комнате посмотрели на запись. Кто-то улыбнулся. Кто-то сделал строгий вид. Кто-то поправил очки. Но никто не прошёл мимо.

- Вот видите, - сказал Даль. - Слово может быть неожиданным. Может быть резким. Может быть смешным. Но если оно живёт в языке - оно уже часть его истории.


Профессор фонетики осторожно заметил:

- Но согласитесь... Форма у него необычная.

Даль кивнул:

- Конечно. Именно поэтому оно и интересно. Язык не обязан быть только гладким. В нём есть и бархат. И камень. И щепка. И молния.


Из дальнего угла кабинета послышался голос председателя:

- А как определить ценность слова?

Даль задумался.

Потом ответил:

- Очень просто. Спросить: есть ли за ним человек?


Наступила тишина.

На этот раз никто не записывал. Потому что все поняли. Иногда объяснение получается слабее самой мысли.


Секретарь всё-таки открыл тетрадь.

И написал:

Протокол № 15.

Установлено:

живое слово обладает памятью. Оно хранит не только значение, но и характер народа,его юмор, его наблюдательность и способность удивляться. Комиссия рекомендует:не торопиться с окончательными выводами. Сначала услышать.




Совет писателей
Largo letterario (широко, литературно)


Когда закончились споры учёных, когда словари закрыли свои страницы, когда последние чернила высохли на протоколах, председатель произнёс:

- Господа. Настало время задать главный вопрос. Что скажет литература?

Первым вошёл Пушкин. Не с докладом. Не с папкой. А с чистым листом бумаги. Он посмотрел на слово, как смотрят на человека: с любопытством, без предубеждения.

- В языке, - сказал он, - важно не только значение. Важно движение.Ритм. Жизнь. Слово должно дышать.

Он написал несколько строк. Потом остановился. Улыбнулся.

И сказал:

- Но признаюсь. Для такого случая одной лёгкости недостаточно.Тут нужен характер.


Следом появился Чехов. Он выслушал всех. Долго молчал.

Затем спросил:

- А зачем оно так устроено?

Все задумались.

Чехов посмотрел на секретаря.

- Вот. Самый важный вопрос уже задан.



Секретарь записал:

Протокол № 16.

Чеховским методом установлено: краткий вопрос способен вызвать продолжительное размышление. Заседание временно замедлилось.Причина признана уважительной.


Потом вошёл Толстой. Он не стал говорить о буквах.

Он спросил:

- А что это говорит о человеке?

И вдруг стало ясно: за смешным, за неожиданным, за странным словом стоит живой характер. Человек, который придумал, сказал,услышал, запомнил.


Достоевский долго смотрел на запись. Его интересовало не только звучание. Его интересовало напряжение. Почему человек выбирает именно этот звук? Почему иногда язык требует не плавности, асилы? Почему в одном слове может быть столько внутреннего движения?


Секретарь посмотрел на страницу. Потом на Достоевского. Потом снова на страницу.

И осторожно добавил:

Протокол № 17.

Установлено: одно слово способно вызвать философское обсуждение. Комиссия предупреждает: простота внешнего вида не гарантирует простоты содержания.


И тут дверь открылась резко. Настолько резко, что несколько листов со стола поднялись в воздух.

Вошёл Маяковский. Он посмотрел на слово. Потом на зал.

И сказал:

- Вот это уже материал. Не гладить. Не приглаживать. Слушать удар. В слове должна быть энергия.


А у окна тихо стоял Есенин. Он улыбался. Ему было понятно другое: любое слово, даже самое неожиданное, имеет свою землю. Свой ветер. Свой голос.


Секретарь поставил последнюю запись:

Протокол № 18.

Литературная комиссия пришла к выводу: слово может быть одновременно смешным, сильным, странным и живым. Исследование продолжается.




Бал у классиков
Allegretto spiritoso (оживлённо, с духом игры)


В тот вечер заседание отменили. Официально.Но никто не ушёл. Потому что после науки всегда приходит разговор. А после разговора - история.


В зале зажгли свечи. Словари убрали со стола. На их месте появились:лист бумаги,перо,
чашки чая, и одна запись,которую все продолжали обсуждать.

Пушкин посмотрел на слово ещё раз.

- Удивительно, - сказал он. - В языке есть слова, которые не просят разрешения войти.
Они просто входят.И если народ их принял - значит, у них уже есть место.


Чехов взял карандаш. Написал короткую заметку. Все приготовились читать.Тамм было всего несколько строк.

Секретарь наклонился.

- И всё?

Чехов спокойно ответил:

- А что ещё добавлять, если главное уже видно?


Толстой задумался дольше всех. Он смотрел не на буквы. Он смотрел за ними.

- За каждым словом, - сказал он,-  стоит жизнь. Кто-то его сказал. Кто-то услышал.
Кто-то рассмеялся. Кто-то запомнил. Так и рождается язык.


Достоевский подошёл к столу. Его заинтересовало противоречие.Почему слово может одновременно вызывать улыбку и заставлять задуматься? Почему за внешней простотой
может скрываться внутреннее движение?

Маяковский постучал пальцами по столу.

- А я слышу ритм. Не только смысл. Удар. Пружину. Шаг. Слово должно иметь энергию.


Есенин тихо сказал:

- А я слышу землю. Не кабинет. Не бумагу. А живую речь. Там, где люди говорят проще, чем пишут.

Секретарь смотрел на всех. Он уже понимал: единого определения сегодня не будет. И это было прекрасно. Потому что иногда слово становится больше,когда его видят с разных сторон.

Он написал:

Протокол № 19.

Литературный совет завершён. Единого мнения не достигнуто. Все участники признали:
именно поэтому обсуждение оказалось успешным. Слово осталось живым.




Intermezzo orchestrale (оркестровая интерлюдия)


Наступило утро. После ночного разговора взале остались только следы: лист бумаги,несколько открытых книг, забытый карандаш, и одна строка, которую никто не решался убрать.

Председатель комиссии посмотрел на писателей.

- Господа. Литература своё слово сказала. Теперь очередь музыки.



Слово перенесли в соседний зал. Там уже ждали инструменты.Скрипки. Флейты. Валторны.
Литавры. Орган. И целый оркестр, который с любопытством смотрел на небольшую запись на листе.


Музыканты привыкли работать с мелодиями. С темами. С мотивами. Но сегодня перед ними было другое. Не ноты. Не аккорд. Не симфоническая фраза. А слово.

Дирижёр поднял лист.

- Господа. Нам предстоит необычная задача.Не сочинить музыку к слову. А выяснить:какая музыка уже живёт внутри него.

Бах подошёл первым. Он не улыбался. Он никогда не спешил улыбаться перед серьёзной задачей. Посмотрел. Подумал.

И сказал:

- Здесь есть порядок. Даже если сначала кажется, что перед нами хаос.

Моцарт наклонился ближе.

- А ещё есть неожиданность. Без неё музыка становится слишком правильной.


Бетховен ничего не сказал. Он просто взял карандаш и поставил на полях одно слово:
«Сила».


Гендель услышал величие. Штраус - движение. Оффенбах - и это заметили все - услышал возможность улыбки.


Секретарь тихо спросил:

- Записывать всё?

Председатель ответил:

- Обязательно. Это исторический момент.


Секретарь написал:

Протокол № 20.

Литературная комиссия передала исследование музыкальной комиссии.
Установлено: слово признано пригодным для дальнейшего оркестрового изучения. Инструменты подготовлены. Чувство меры находится под наблюдением.




Концерт мастеров
Maestoso orchestrale (величественно, оркестрово)


В зале погасили лишний свет. Оставили только тот, при котором хорошо видно ноты. На пюпитре лежал один лист. На нём было написано:
ВЗБЗДНУТЬ.


Дирижёр посмотрел на композиторов.

- Господа. Перед нами задача необычная. Нужно услышать музыку там, где обычно слышат только слово.


Первым подошёл Бах. Он долго смотрел на запись. Потом медленно открыл чистую страницу.

- Здесь есть независимые голоса, - сказал он. - Каждый звук хочет говорить сам.

Но вместе они должны служить целому. И появилась бы фуга. Не лёгкая прогулка. А строгая архитектура. Одна тема входит первой. Вторая отвечает. Третья догоняет. Четвёртая усиливает движение. И всё складывается в единое сооружение, где каждая линия знает своё место.


Секретарь записал:

Протокол № 21.

 Господин Бах предложил рассматривать слово как сложную музыкальную конструкцию. Замечание: количество голосов увеличилось. Секретарь просит не добавлять новые без предварительного уведомления.


Затем подошёл Моцарт. Он посмотрел на строгую архитектуру Баха и улыбнулся.

- Всё верно. Но музыка должна ещё дышать.


Он услышал бы в этом слове не только силу, но и неожиданную игру. Поворот.
Сюрприз. Мгновение, когда слушатель думает:
«Я понял».

А музыка отвечает:

«Не совсем».

Моцарт добавил бы лёгкие оттенки. Небольшие изменения. Переходы. Может быть, неожиданный хроматический ход, где одна нота словно улыбается соседней.


Секретарь отметил:

Протокол № 22.

Господин Моцарт предложил:
не уменьшать силу, но добавить изящество.
Комиссия признала: неожиданность также является музыкальным качеством.


Потом поднялся Бетховен. В зале стало тише. Он не искал украшений.
Ему был нужен конфликт. Путь. Преодоление.

Он сказал:

- Здесь есть удар. Значит, будет движение. Здесь есть сопротивление. Значит, будет победа.


И оркестр услышал бы не просто слово. А путь от тишины к звучанию. От сомнения к утверждению. От первой искры к полной мощи.


Секретарь написал:

Протокол № 23.

Господин Бетховен считает, что исследуемый материал обладает драматическим потенциалом. Проверка проведена. Стол выдержал.


Гендель поднял взгляд.

- А где хор?

Все посмотрели друг на друга. И поняли: хор действительно нужен.
Потому что некоторые темы требуют не одного голоса.

Штраус услышал другое. Движение. Поворот.Танец. Он добавил бы блеск, ритм,праздничный размах.

А Оффенбах?

Он выслушал всех. Подошёл к листу.

И сказал:

- Господа. После такой серьёзности нам обязательно нужна улыбка. Иначе слово начнёт думать что оно слишком важно.


Секретарь посмотрел на него. Подумал. И впервые за всё заседание добавил в протокол личное замечание:

Протокол № 24.

Комиссия установила:
чувство юмора признано обязательным элементом полноценного художественного произведения. Возражений не поступило.





Партитура одного слова
Analisi musicale (музыкальный анализ)


Председатель поднялся. Перед ним лежала чистая партитура. На первой странице было написано: Произведение для слова, оркестра и чрезвычайно серьёзной комиссии.


Дирижёр спросил:

-  С какой тональности начинаем?

Музыканты задумались.

Бах предложил строгость. Бетховен - напряжение. Моцарт - неожиданность. Гендель - величие. Штраус -  движение. Оффенбах - чтобы никто не забыл улыбнуться.

После долгого обсуждения комиссия постановила: основной характер произведения - ре минор с переходами в неожиданную светлую область.

Секретарь добавил: «Тональность признана суровой, но не лишённой хорошего настроения».



Первое движение

Staccato(отрывисто)


Начало должно быть коротким. Без лишних украшений. Как удар молотка по камню. Как первый штрих кисти. Как первая точка в протоколе. Каждый звук появляется отдельно. Не растворяется. Не просит разрешения.



Второе движение
Arpeggio (арпеджио - последовательное звучание нот аккорда)


Теперь отдельные звуки собираются вместе. То, что сначала казалось невозможным, становится последовательностью. Как ступени. Как каменные плиты дороги. Одна за другой.



Третье движение
Crescendo (постепенное усиление)


Вступают медные инструменты. Валторны поднимают свод. Трубы добавляют блеск. Литавры напоминают: событие приближается.


И вот появляется первая неожиданная краска. Не просто звук.Оттенок. Где-то мелькает:
соль-бемоль.

Музыканты переглядываются.

- Почему именно она?

Моцарт улыбается:

- Потому что без неожиданности музыка становится слишком удобной.


Бетховен требует напряжения. Появляется: фа-диез. Нота словно тянется вверх. Она не хочет оставаться на месте. Она требует движения.



Четвёртое движение
Chromatica (хроматическая гамма - движение по полутонам)


Теперь музыка начинает играть оттенками. Не шагами. А полутонами. Каждый новый звук приближает вершину.

Комиссия волнуется.

Секретарь пишет быстрее.



Кульминация
Fortissimo (очень громко)
Весь оркестр вместе.
Tutti.


Бах держит конструкцию. Бетховен даёт мощь. Моцарт сохраняет точность. Гендель поднимает хор. Штраус закручивает движение. Оффенбах следит, чтобы серьёзность окончательно не победила.


И тогда партитура достигает вершины. Не разрушительной. Не грубой. А такой, после которой зал сначала молчит. Потому что слушатели понимают: самое сильное звучание
иногда появляется из самых неожиданных источников.



Секретарь делает последнюю запись:


Протокол № 25.


Музыкальный анализ завершён.
Установлено: исследуемое слово обладает признаками драматической формы, ритмической организации и выраженного характера.
Дополнительное украшение признано опасным.
Причина: произведение уже достаточно украшает само себя.





Coda (заключительный раздел произведения)
После великого исполнения


Оркестр замолчал. Не потому, что закончилось вдохновение. А потому, что даже вдохновению иногда требуется отдых.


Дирижёр положил палочку. Бах закрыл партитуру. Бетховен отошёл от пюпитра. Моцарт ещё раз посмотрел на последнюю строку и тихо улыбнулся.

Гендель сказал:

- Торжественно.

Штраус добавил:

- Движение было достойным.

Оффенбах заметил:

-  А главное, никто не забыл повеселиться.



Председатель комиссии поднялся. В руках у него был итоговый доклад. Все приготовились слушать. Он открыл первую страницу. Потом вторую. Потом третью. Потом закрыл документ.

- Господа. Доклад слишком велик. Сократим.

Все удивились.

Даже секретарь поднял голову.

Председатель продолжил:

- Вывод один. Слово живёт.



Наступила пауза. Короткая. Но очень правильная. Та самая, которую в музыке называют:
fermata (удержание звука).


Секретарь сделал последнюю запись музыкального заседания:

Протокол № 26.

Комиссия завершила оркестровое исследование.
Установлено: слово не стало симфонией.Симфония обнаружила, что всё это время жила внутри слова. Заседание закрыто. Оркестр освобождён. Чувство юмора оставить при себе.

Но когда все начали расходиться, Оффенбах вдруг остановился у двери.

- Господа. Один вопрос. А если завтра найдётся другое такое слово?

Все замерли. Председатель посмотрел на секретаря. Секретарь посмотрел на чистую страницу. Перо медленно опустилось.

И появилась новая запись:


Протокол № 27.

Новое заседание предварительно возможно.Чернила подготовить. Оркестр не распускать. Участникам сохранять осторожный оптимизм.


И где-то далеко, за стенами зала, русский язык спокойно продолжал жить. Потому что он не ждал заседаний. На требовал разрешений. Не просил анализа. Он просто звучал.


Конец музыкальной части.





ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СУД ЛИТЕРАТУРЫ


Largo con espressione (широко, с выразительностью)


После музыкального заседания зал снова изменился. Убрали пюпитры. Унесли инструменты.
Вместо нот появились рукописи. Вместо дирижёрской палочки - перо.


Председатель комиссии объявил:

- Господа. Наука слово изучила. Музыка его услышала. Теперь настала очередь литературы.

На стол положили тот самый лист. Одна строка. Оно слово. вокруг него - целая эпоха.


Первым подошёл Пушкин. Он не стал спорить. Не стал доказывать. Он просто прочитал.
Потом сказал:

- у всякого настоящего слова есть характер. Одни слова приходят в зал в бархатном камзоле. Другие входят без приглашения. Но если в них есть жизнь - язык их принимает.


Секретарь записал:

Протокол № 28.

Пушкин признал: слово имеет право на существование, если обладает внутренним движением. Вопрос о внешнем виде слова оставлен без окончательного решения.


Затем появился Чехов. Он выслушал всех. Посмотрел на лист.Посмотрел на комиссию.
И спросил:

- А что произошло?

Все задумались. Потому что короткий вопрос Чехова часто открывал длинную историю.

- Кто его сказал?

-  Где?

- В какой ситуации?

- Почему именно так?

И вдруг выяснилось: за одним словом стоит целая сцена.


Секретарь отметил:

Протокол № 29.

Установлено: краткость не означает простоту. Иногда один вопрос вызывает больше размышлений, чем большой доклад.


Тогда поднялся Толстой. Он посмотрел не на слово. На человека.

- Нам интересно не только то, что сказано. Нам важно, почему человек это сказал.



И комиссия снова замолчала. Поому что вопрос оказался больше самого слова.


Достоевский долго не говорил. Он слышал в слове не только звук. Он искал внутреннее движение. Противоречие. Человеческую природу. Почему иногда человек выбирает резкое слово? Почему ему нужна именно такая сила?


Маяковский подошёл последним. Посмотрел на строку. Улыбнулся.

- А я слышу удар. Слово должно иметь вес. Должно вставать на страницу, Как человек на площадь.


У окна стоял Есенин. Он слушал. Ему не нужны были сложные объяснения. Он знал: у любого народного слова есть земля, из которой оно выросло.


Секретарь закрыл тетрадь.

И написал:

Протокол № 30.

Литературный суд завершён. Обвинения слову не предъявлены. Защита проведена несколькими поколениями литературы.Окончательное решение: слово признано живым.





ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ЗАСЕДАНИЕ РЕДАКТОРОВ

Scherzo moderato (умеренно игриво)


После решения литераторов возник новый вопрос.

Председатель поднялся:

- Господа. Признать слово живым - это одно. А подготовить его к официальному употреблению - совсем другое.

В зал вошли редакторы. У каждого: карандаш, стопка замечаний, и выражение лица человека, который уже нашёл три ошибки до начала чтения.


Главный редактор поправил очки.

- Мы не собираемся ничего менять. Только немного улучшить.

Все насторожились. Потому что именно после этих слов обычно начинается самое опасное.


- Предлагаю, - сказал он, - сделать слово мягче. Фонетически. Эстетически. Психологически.

Бах поднял бровь.

- А если исчезнет характер?

Редактор улыбнулся:

- Тогда характер можно будет добавить в примечания.


В зале стало тихо.

Бетховен медленно закрыл партитуру. Моцарт посмотрел на потолок. Даль осторожно спрятал свой словарь.


-  А что вы предлагаете? - просил председатель.

Редактор раскрыл папку.

-  Несколько вариантов. Первый вариант: слишком правильный. Второй:слишком красивый.
Третий: настолько аккуратный, что никто уже не понимает, зачем он существует.


Секретарь поднял перо. Но не написал.

Председатель удивился:

- Почему не записываете?

Секретарь ответил:

- Боюсь исказить исторический момент.


- Какой именно?

- Момент, когда слово пытаются спасти от его собственной жизни.


Даль улыбнулся.

- Вот именно. Словарь собирает слова. Но он не имеет права забирать у них характер.


Редакторы задумались. Это была непривычная ситуация. Обычно они исправляли тексты.

А тут текст смотрел на них и отказывался исправляться.


Маяковский постучал пальцем по столу.

- Слово должно стоять. Не лежать после обработки.


Чехов добавил:

- Иногда лишнее исправление делает вещь хуже.

Толстой спросил:

- А цель исправления какая?

И редакторы впервые задумались.



Секретарь записал:

Протокол № 31.

Редакционная комиссия провела попытку улучшения слова.Попытка признана успешной в одном отношении: стало ясно, что улучшать следует не всё. Некоторые вещи уже обладают собственной формой. Особенно если они живые.


В конце заседания главный редактор взял лист. Посмотрел. И сказал:

- Хорошо. Оставляем как есть.


Секретарь удивился.

- Это редкое решение.

Председатель спросил:

- Почему?

Секретарь ответил:

- Потому что впервые за всё заседание ничего не добавили.


И поставил последнюю отметку:

«Сохранить оригинал».





ЧАСТЬ ПЯТАЯ
БОЛЬШОЙ НАРОДНЫЙ ХОР

Andante popolare (неторопливо, народно)


После всех заседаний, после всех докладов, после всех подписей и печатей председатель задал простой вопрос:

- Господа. А где же само слово жило до того, как мы начали его изучать?


Никто не ответил сразу. Потому что вопрос оказался самым трудным.


Тогда Даль закрыл словарь.

- Вот туда и надо идти. Не в архив. Не в кабинет.А на дорогу.


И комиссия вышла. Оставили столы. Оставили бумаги. Оставили чернильницы. Даже секретарь впервые за долгое время взял не тетрадь, а обычную записную книжку.
Они шли по полям. Слушали разговоры. Смотрели, как люди работают, спорят, шутят,
радуются, ругаются, мирятся.

И вдруг стало понятно: язык не сидит в словаре. Он ходит. Работает. Смеётся. Иногда спотыкается. Иногда удивляет. Но никогда не стоит на месте.

Один человек сказал слово. Другой улыбнулся. Третий повторил.Четвёртый запомнил. Так маленькая искра становится частью большого костра.


Секретарь попытался записать всё. Через час остановился. Через два часа поменял тетрадь.
К вечеру признался:

- Господа. Я не успеваю.

Председатель удивился:

- Вы же записывали самые большие заседания.

- Да. Но там говорили несколько человек. А здесь говорит сама жизнь.


Даль улыбнулся.

- Вот теперь начинается настоящий словарь.


И где-то рядом кто-то засмеялся. Кто-то рассказал историю.Кто-то повторил знакомое слово. И вдруг стало ясно: язык не принадлежит кабинетам. Кабинеты принадлежат языку.


Секретарь вечером написал:

Протокол № 32.

Комиссия вышла за пределы помещения.
Установлено: вне стен заседаний язык продолжает работать самостоятельно. Попытки контролировать его полностью признаны невозможными. Язык оставлен под собственным управлением.


В этот день комиссия впервые не вынесла окончательного решения. И это решение оказалось самым правильным.






ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
ПОСЛЕДНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ КОМИССИИ

Finale con sorriso (финал с улыбкой)


Настал последний день. На столе лежали: словари, партитуры,рукописи, старые записи, и тот самый первый лист.

Все вернулись.
Даль положил рядом свой словарь. Писатели принесли перья. Музыканты - ноты.
Редакторы - папки. Секретарь - новую тетрадь. На этот раз самую большую.


Председатель посмотрел на присутствующих.

-  Господа. Мы начали с одного слова. Хотели его определить. Разобрать. Объяснить.
Разложить по полкам.

Он сделал паузу.

- И что же мы получили?


Бах ответил:

- Структуру.

Моцарт сказал:

- Жизнь.

Бетховен добавил:

- Силу.

Даль сказал:

- Память.

Пушкин улыбнулся:

- Музыку.

Чехов тихо произнёс:

- Историю.

Толстой задумался:

- Человека.

Есенин посмотрел в окно:

- Землю.

Маяковский ударил ладонью по столу:

- Энергию.

Оффенбах добавил:

- И повод улыбнуться.


Секретарь записывал. Но вдруг остановился.

Председатель спросил:

- Что случилось?

- Я не знаю, как это сформулировать.



Все посмотрели на него.

Секретарь подумал и написал:

Протокол № 33.

После длительного исследования установлено: слово оказалось не предметом изучения, а участником исследования. Комиссия пришла к выводу: иногда человек ищет смысл в слове,а иногда слово помогает человеку найти смысл в себе.

Наступила тишина. Та самая. Правильная. Музыкальная. Литературная. Человеческая.

Дирижёр поднял палочку. Но не для громкого финала. Для одного последнего звука. Оркестр сыграл. Писатели подняли перья. Даль открыл словарь. Секретарь поставил точку.

И над всем залом осталось: не громкое заявление, не учёное заключение, не строгая формула. А простая мысль: Живое слово живёт.


Председатель закрыл папку.

- Заседание окончено.

Все начали расходиться.

Но секретарь задержался. Он посмотрел на пустой зал. На стол. На последнюю страницу.
И дописал:

Протокол № 34.

 Комиссия закрыта.
Язык продолжает работу. Заседание возобновлять только при необходимости. Вероятность необходимости: очень высокая.


Где-то за окном звучал город. Кто-то говорил. Кто-то смеялся. Кто-то придумывал новое слово. И язык, как всегда, шёл дальше.

Конец.






ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ


Intermezzo conviviale

В Буфете Академии живого слова


Конференция закончилась поздним вечером. Последние аплодисменты ещё глухо отдавались в коридорах, когда двери буфета распахнулись и вся учёная компания постепенно переместилась за длинный дубовый стол.

На белой скатерти уже стояли пироги, солёные грузди, мочёные яблоки, ржаной хлеб, горчица, мёд и большой медный самовар.

В центре стола, словно вещественное доказательство только что завершившейся дискуссии, возвышался запотевший графин с хреновухой.

Хранительница Буфета разлила по маленьким рюмкам.

- Господа, - сказала она, - после такой конференции чай уже не поможет.

Пушкин улыбнулся.

- Вот теперь, сударыня, вы говорите как настоящий академик.

Все рассмеялись.

Рюмки звякнули.

Первый тост был коротким:

- За русский язык!

Выпили.

Хреновуха оказалась крепкой.

Разговор почти сразу стал гораздо свободнее.

Даль поставил рюмку на стол и оглядел собравшихся.

- Вот теперь, господа, можно говорить без протоколов. И, признаться, это гораздо приятнее.

Пушкин, задумчиво вертя в пальцах перо, улыбнулся:

- Знаете, Владимир Иванович, при всей своей физиологической низости это слово обладает удивительной пластикой.

Даль поднял брови.

- Вы, Александр Сергеевич, сейчас опять собираетесь сделать из простонародного глагола литературу?

- А почему бы и нет?

Пушкин откинулся на спинку стула.

- Если очистить его от излишней бытовой грязи и взглянуть очами поэта... ведь в нём есть стремительность!

Он на мгновение задумался.

- «И выскочил, как тигр из засады» - сюда, пожалуй, не подойдёт. А вот...

Он поднял палец:

-  «И вдруг - взбзднул под сению ракит»...

Есенин расхохотался.

-  Вот это уже, Александр Сергеевич, по-нашему!

Лермонтов холодно усмехнулся.

-  Не торопитесь. В этом слове я слышу совсем не то, что вы.

-  А что же? -  спросил Пушкин.

Лермонтов посмотрел в окно.

За стеклом темнели уральские хребты.

- Тоску одинокого путника.

Вокруг стола стало чуть тише.

- Каменная дорога. Холодный ветер. Пустые горы. Когда кругом лишь седой хребет Кавказа или Урала, а душа требует экзистенциального прорыва - человек издаёт этот звук, и вселенская тишина отвечает ему презрительным эхом.

Достоевский, до этого молчавший, вдруг подался вперёд.

-  Вот именно!

Он ударил ладонью по столу так, что звякнули рюмки.

-  Тут глубина! Тут бездна!

Чехов тихо улыбнулся.

- Фёдор Михайлович, вы даже в хреновухе умудряетесь найти бездну.

-  Потому что она там есть!

-  Конечно, - невозмутимо сказал Чехов. -  Особенно если графин уже наполовину пуст.

За столом засмеялись.

Достоевский махнул рукой, но тоже улыбнулся.

Есенин тем временем разломил ещё кусок хлеба.

- А я вам скажу, господа, как оно звучит на самом деле.

Все посмотрели на него.

- На рассвете у плетня.

Он помолчал.

-  Не поэтично?

- Очень, - сухо заметил Толстой.

- А вы вслушайтесь! Это же хруст сухой ветки под сапогом заблудшего пастуха. Оно пахнет прелой соломой, парным молоком и вольным степным ветром.

Есенин поднял рюмку.

- В нём Русь - без лакировки. Без хруста французской булки. Такая, какая есть: с мятыми сапогами и душой нараспашку.

Пушкин одобрительно кивнул.

- Вот теперь я вам верю.

Толстой, до этого молча слушавший спор, отломил кусок ржаного хлеба.

- Всё это романтическое словоблудие, господа.

Есенин возмущённо поднял брови.

- Началось.

- Слово это есть проявление плоти, - продолжал Толстой, совершенно не обращая на него внимания, - а плоть суетна.

Чехов тихо произнёс:

- Но художественной правды ему не откажешь.

Толстой посмотрел на него.

- Именно.

Он сделал паузу.

- Представьте сцену в губернском суде. Заседание затягивается. Духота. Чиновники спят на ходу. Председатель говорит уже двадцатую минуту одно и то же...

Чехов оживился.

- А потом?

Толстой слегка усмехнулся.

- И вдруг - этот раскат.

Чехов прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку.

-  Вся фальшь бюрократического аппарата рушится в одно мгновение.

- Прекрасно, - сказал Чехов.

Он налил себе немного хреновухи.

- У меня в уезде какой-нибудь унтер Пришибеев или отставной ефрейтор именно так выражает своё отношение к цивилизации.

Пушкин засмеялся.

- Молча?

- Разумеется, молча.

Чехов посмотрел на остальных.

- Это слово у меня в рассказах произносят молча - взглядом. Оно заменяет целые страницы интеллигентской рефлексии о судьбах родины.

Наступила короткая тишина.

Даль удовлетворённо кивнул.

- Вот это уже научный результат.

- Не спешите, Владимир Иванович, -  заметил Пушкин. - Мы ещё не добрались до музыки.

В дальнем конце стола Бах, всё это время слушавший разговор с необычайной сосредоточенностью, постучал пальцами по столешнице.

Раз.

Другой.

Третий.

- Полифоническая структура этого слова, - произнёс он строго, - безупречна.

Моцарт расхохотался.

- Иоганн Себастьян, вы действительно собираетесь анализировать его как музыку?

Бах спокойно кивнул.

-  Разумеется.

Он поднял палец.

- Обратите внимание на контрапункт согласных. Здесь налицо строгое проведение темы в четырёх голосах.

Он постучал по столу.

- «Вз» - бас, педаль органа.

Ещё один удар.

- «Бзд» - ударный тенор с акцентом.

Пауза.

- «Нуть» — плавное теноровое затухание.

Бах задумался.

- А мягкий знак...

Моцарт уже смеялся в голос.

- Воздушная фермата!

Бах посмотрел на него.

- Именно.

Моцарт вскочил.

- О, caro mio! Это же готовое рондо-буффа!

Он принялся дирижировать воображаемым оркестром.

- Представьте оперу-буффа, где хор крестьян внезапно выдаёт эту колоратуру на фортиссимо!

Пушкин хлопнул ладонью по столу.

- Вот это я бы послушал.

- Партитура будет трещать по швам от чистого восторга! - воскликнул Моцарт.

Бетховен, до этого сидевший нахмурившись, вдруг поднял голову.

- Нет.

Все замолчали.

Бетховен прислушался к чему-то внутри себя.

- Слишком легко.

Он постучал пальцами по столу.

- Бам-бам-бам-бааам...

Мусоргский посмотрел на него с интересом.

-  Судьба стучится в дверь?

Бетховен покачал головой.

- Нет.

Ещё три удара.

-  Это оно стучится в дверь!

За столом раздался смех.

-  Тот самый мотив из Пятой симфонии, - продолжил Бетховен, - только переложенный на уральский лад.

Он выпрямился.

- Здесь требуется мощная медная группа: валторны, тромбоны и ударные в полный рост. Грохот литавр подчеркнёт всю тектоническую неизбежность момента!

- Слишком много трагедии, - заметил Штраус.

Он легко постучал каблуком по полу.

- А почему бы не завернуть это в лёгкое венское три четверти?

Он тихо пропел:

-  Та-да-дам, та-да-дам...

- Только представьте: вальс «Уральские раскаты»!

Есенин уже улыбался.

- Дамы в кринолинах кружатся в бальном зале, оркестр играет нежно...

Штраус подхватил:

-  И вдруг - бац! - хроматическая гамма на валторнах, имитирующая этот самый...

Он задумался.

- ...москвировок уральской земли!

- Микровзрыв, - подсказал Чехов.

- Именно!

Моцарт хлопнул Штрауса по плечу.

- Браво!

В этот момент вмешался Оффенбах.

Он подмигнул Пушкину.

- Господа, вы забываете о самом очевидном.

- О чём же? - спросил Даль.

- О канкане!

Он вскочил.

- Адский канкан в исполнении парижских куртизанок, завершающийся мощным оркестровым аккордом на этом самом слове!

Мусоргский фыркнул.

- Париж сюда лучше не приглашать.

- Почему? - удивился Оффенбах.

- Потому что мы сейчас покажем им, как это делается.

Мусоргский поднялся.

За ним встали Бородин, Римский-Корсаков, Балакирев и Кюи.

- Слишком мелко берёте, господа! - заявил Мусоргский. - Это же «Картинки с выставки»!

Он оглядел стол.

- Это «Ночь на Лысой горе», когда вся нечисть празднует шабаш!

Бородин поднял рюмку.

-  Добавьте половецких плясок. Да побольше восточного колорита и дикой первобытной силы!

Римский-Корсаков уже слышал что-то своё.

- И колокольный звон.

- В мажоре! - добавил Балакирев.

- Чтобы гудел весь кремлёвский собор! -  подхватил Кюи.

Пушкин оглядел компанию.

- Господа, боюсь, мы несколько удалились от первоначального предмета разговора.

Даль улыбнулся.

-  Напротив.

Он поднял рюмку.

- Мы наконец-то к нему приблизились.

Все посмотрели на него.

- Потому что настоящее слово, - продолжил Даль, - если оно живое, обязательно начинает звучать.

Бах кивнул.

Пушкин поднял перо.

Есенин улыбнулся.

Бетховен снова постучал пальцами по столу.

Моцарт уже отбивал ритм.

Толстой вздохнул.

Чехов налил ещё немного.

Достоевский задумчиво посмотрел на графин.

И тут Хранительница Буфета поставила на стол свежий чайник.

- Господа, — сказала она, - вы можете продолжать сколько угодно.

Все замолчали.

Она посмотрела на остывающие пироги.

- Но пироги уже обиделись.

Наступила тишина.

Первым рассмеялся Чехов.

За ним - Пушкин.

Потом Есенин.

Даже Толстой улыбнулся.

Достоевский поднял рюмку.

- За пироги.

- За русский язык! - поправил Даль.

- За музыку! - сказал Бетховен.

- За дружбу! - добавил Моцарт.

- За то, чтобы всё это однажды услышали! - произнёс Бородин.

Хранительница вздохнула:

- Вот теперь правильно.

Рюмки снова звякнули.

А за окнами, где темнели уральские хребты,ветер прошёл по камням и словно тоже
вступил вэтот странный и совершенно русский оркестр.

Секретарь, сидевший немного в стороне, открыл свою записную книжку. Подумал. И вместо очередного протокола написал всего одну строку:
В этот вечер слово перестало быть предметом разговора. Оно само село за стол.

Но графин с хреновухой всё ещё стоял посреди стола. И, судя по его содержимому, вечер явно не собирался заканчиваться.

Штраус посмотрел на Бетховена.

- Людвиг, Вы всё-таки слишком трагично смотрите на вещи.

- А Вы слишком легко относитесь к неизбежному, - буркнул Бетховен.

- Потому что неизбежное можно танцевать.

- Нельзя танцевать тектонику.

- Почему же? - вмешался Моцарт. - Если хорошо подобрать размер.

Оффенбах поднял палец.

- Вот! Наконец-то разумная мысль.

Он повернулся к Штраусу.

- Три четверти?

- Три четверти.

- С канканом?

- С канканом.

- С валторнами?

Бетховен нахмурился.

- С валторнами.

- И с хором?

Мусоргский поднял рюмку.

- С хором.

- Тогда, господа, - торжественно произнёс Оффенбах, - я снимаю все свои возражения.

- А я их и не слышал, - заметил Даль.

Моцарт рассмеялся.

- Господа, вы упускаете главное! Это слово невозможно просто исполнить один раз. Оно требует повторения.

Бах посмотрел на него поверх очков.

- Повторение темы должно быть мотивировано.

- А если публика просит на бис?

- Тогда тема возвращается.

- Вот!

Моцарт хлопнул ладонью по столу.

- Рондо!

Бах задумался.

- Рондо...

Он постучал пальцами по столу.

- С полифоническим развитием.

- И с неожиданной модуляцией! - добавил Римский-Корсаков.

- В какой тональности? -  спросил Бородин.

Римский-Корсаков посмотрел на него так, будто вопрос был слишком прост.

- В уральской.

На мгновение все замолчали.

Кюи первым нарушил тишину:

- Такой тональности пока не существует.

Балакирев пожал плечами.

- Значит, пора создать.

Есенин поднял рюмку.

- Вот это я понимаю - национальная школа.

Толстой покачал головой.

- Вы сейчас действительно собираетесь создавать новую музыкальную систему из одного слова?

Мусоргский повернулся к нему.

- А почему нет?

- Потому что это безумие.

- Именно поэтому и стоит попробовать.

Достоевский, до этого молчавший, вдруг оживился.

- В этом есть нечто страшно русское.

Чехов посмотрел на него.

- Что именно?

- Попытка создать новую эстетическую систему после третьей рюмки.

Чехов улыбнулся.

- После второй, Фёдор Михайлович. После третьей система уже обычно существует сама.

Раздался дружный смех.

Хранительница Буфета молча посмотрела на графин.

Потом на Достоевского.

Потом снова на графин.

- Господа, - сказала она, - я начинаю опасаться за вашу эстетику.

- Напрасно, - ответил Моцарт. - Эстетика держится прекрасно.

Он посмотрел на графин.

- А вот хреновуха...

- Хреновуха тоже держится, - спокойно сказала Хранительница.

Председатель, до сих пор наблюдавший за происходящим с некоторой отеческой снисходительностью, наконец поднял руку.

- Господа!

Шум постепенно стих.

- Мы начали сегодняшний вечер с филологического анализа одного глагола.

Даль кивнул.

- Потом обнаружили в нём поэзию.

Пушкин улыбнулся.

- Затем философию.

Достоевский серьёзно кивнул.

- После этого - драматургию.

Чехов поднял рюмку.

- А теперь, судя по всему, обнаружили симфонию.

Бах одобрительно кивнул.

Председатель продолжил:

- Причём симфонию, в которой уже присутствуют рондо, фуга, вальс, канкан, хор, литавры, медь, половецкие пляски и, если дать вам ещё десять минут, вероятно, балалайка с органом.

Мусоргский поднял бровь.

- Почему вероятно?

- Потому что я вас знаю.

Все засмеялись.

Председатель взял графин.

Хранительница подала ему рюмку.

Он наполнил её и поднялся.

Разговоры стихли.

Даже Моцарт перестал постукивать пальцами по столу.

- Господа, -  сказал Председатель, - сегодня мы пытались определить, чем является это слово.

Он посмотрел на Даля.

- Даль увидел в нём народную силу.

На Пушкина.

- Пушкин -  пластическую энергию.

На Лермонтова.

- Лермонтов - протест против тишины.

На Есенина.

- Есенин - запах земли.

На Толстого.

- Толстой -  правду жизни.

На Чехова.

- Чехов - человеческий характер.

На Достоевского.

- Достоевский - бездну.

Затем Председатель повернулся к композиторам.

- А наши маэстро услышали в нём всё остальное.

Бах слегка поклонился.

- Полифонию.

Моцарт поднял палец.

- Рондо!

Бетховен:

- Судьбу.

Штраус:

- Вальс.

Оффенбах:

- Канкан.

Мусоргский:

- Шабаш.

Бородин:

- Половецкую силу.

Римский-Корсаков:

- Колокола.

Балакирев:

- Национальную школу.

Кюи:

- И историческую перспективу.

Председатель улыбнулся.

- Вот только одного мы так и не выяснили.

Он выдержал паузу.

- Зачем человеку вообще понадобилось это слово?

За столом стало тихо.

Председатель посмотрел на всех.

- И, знаете, господа...

Он поднял рюмку.

- Мне кажется, именно поэтому оно и прекрасно.

Пушкин приподнял бровь.

- Это уже почти философия.

- Нет, Александр Сергеевич.

Председатель улыбнулся.

- Это уже жизнь.

Он поднял рюмку выше.

- Поэтому предлагаю последний тост.

Достоевский тихо сказал:

- Последний?

Хранительница Буфета посмотрела на него с укором.

- В смысле последний официальный.

Достоевский удовлетворённо кивнул.

Председатель продолжил:

- За русский язык. За его величие. За его простоту. За его непредсказуемость. За слова, которые входят в академические словари... И за слова, которые туда пока не пускают.

За Пушкина и Даля.

За Чехова и Достоевского.

За Баха и Моцарта.

За Бетховена, Штрауса и Оффенбаха.

За «Могучую кучку».

За Урал.

За землю, которая умеет молчать так, что хочется говорить.х

И за человека, коорый даже в самой нелепой ситуации остаётся человеком, пока способен смеяться, слушать и говорить.

Он поднял рюмку.

- И, наконец, господа...

Председатель посмотрел на графин.

- За то, чтобы русский язык никогда не становился слишком приличным.

Повисла секунда молчания.

Потом Пушкин поднял свою рюмку.

- Вот это я поддерживаю.

-  Единогласно! - заявил Мусоргский.

-  Фортиссимо! - крикнул Бетховен.

- Три четверти! -  добавил Штраус.

-  Рондо! - подхватил Моцарт.

-  Фуга! - сказал Бах.

- Канкан! - крикнул Оффенбах.

- Половецкие пляски! - прогремел Бородин.

- Колокола! - добавил Римский-Корсаков.

- Господа! -  засмеялся Председатель. - Я ещё не закончил!

Но было уже поздно.

Все подняли рюмки.

- За русский язык!

Рюмки звякнули. Хреновуха исчезла.

На несколько секунд наступила абсолютная тишина.

А потом Бетховен тихо постучал пальцами по столу:

- Бам...

Моцарт ответил:

- Бам-бам...

Бах добавил третий голос.

Мусоргский подхватил.

Штраус отбил ногой три четверти.

И весь этот невероятный, невозможный ансамбль снова заговорил - каждый на своём языке,
каждый в своём ритме, но почему-то совершенно согласно.

Секретарь медленно закрыл записную книжку. На этот раз он ничего не записал. Потому что некоторые вещи протоколу не подлежат.




ЭПИЛОГ


Ночь уже давно вступила в свои права. В коридорах Академии погасли почти все лампы.

За столом оставались только крошки, пустые рюмки, несколько недопитых чашек и одинокая тарелка с последним пирогом.

Гости расходились постепенно.

Пушкин задержался у двери и что-то тихо сказал Далю. Есенин вышел на крыльцо и долго смотрел на ночное небо. Толстой спорил с Чеховым уже где-то в коридоре. Достоевский, как всегда, ушёл последним из тех, кто собирался уйти первым.

Композиторы разошлись шумнее. Моцарт что-то напевал. Штраус отбивал такт тростью. Бетховен сердито ворчал, что всё это можно было сделать гораздо громче. Оффенбах предложил продолжить разговор завтра. Мусоргский заявил, что завтра будет уже поздно и начинать надо сегодня. И только Бах ушёл совершенно спокойно.

Секретарь проводил всех взглядом и вернулся в Буфет.

Хранительница уже собирала посуду.

- Оставьте, - сказал он. - Я помогу.

- Вы сегодня достаточно записывали.

Секретарь улыбнулся.

-  Сегодня я почти ничего не записал.

Хранительница посмотрела на него.

- И правильно.

Она взяла последнюю рюмку.

-  Не всё надо записывать.

Секретарь оглядел стол.

-  А если забудется?

Хранительница поставила рюмку на поднос.

- Хороший разговор не забывается.

Она сняла с самовара крышку.

Внутри ещё оставалось немного тепла.

-  Видите?

Секретарь подошёл ближе.

- Ещё тёплый.

- Конечно.

Она улыбнулась.

-  Разве могло быть иначе?

Они помолчали.

За окнами медленно падал снег.

Где-то далеко, за тёмными крышами, угадывались очертания уральских хребтов.

Секретарь взял со стола свою записную книжку. Открыл последнюю страницу. Долго смотрел на неё. Потом написал: «Сегодня заседание завершилось без окончательного вывода».

Подумал. Зачеркнул. Написал снова: «Вывод найден». И ниже: «Русский язык невозможно закончить». Он закрыл книжку.

Хранительница уже погасила большую лампу. Остался только небольшой свет над самоваром.

-  Идёмте, - сказала она.

Секретарь кивнул.

Они вышли.

Дверь Буфета закрылась. Академия погрузилась в тишину. Несколько секунд ничего не происходило. Потом где-то далеко, в глубине пустого коридора, будто кто-то перелистнул страницу. Одну. Потом другую.

И снова наступила тишина.

Утром сюда придут новые люди. Кто-то принесёт новое слово. Кто-то будет с ним спорить. Кто-то засмеётся.

Кто-то обязательно скажет:

- Это невозможно!

А кто-то ответит:

- Почему невозможно?

И разговор начнётся снова.

Потому что у живого языка нет последней страницы.


На столе в пустом Буфете остался только самовар.
Он ещё хранил тепло.
Самовар ещё тёплый.





ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО


Не всё, что сказано, уходит в тишину.
Не всякий звук растворится без следа.
Одни слова переживают нас,
Другие - нас с собой уносят.

Но есть слова, что пахнут мокрой глиной,
Углём, берёзой, хлебом и дождём,
И есть слова,которых ветер длинный
Идёт над Уралом тяжёлым гребнем.

И есть язык. Он не смиряется с таблицами и рамками,
С печатями, с правилами, с приказами.
Он то говорит басами старого Баха,
То вдруг смеётся моцартовским смехом,

То бьёт судьбой по бетховенской двери,
То кружится в вальсе, то пляшет канкан,
То гремит половецким хором,
То вдруг замолкает - чтобы услышать,

Как русская ночь дышит за окном.
В нём Пушкин перо не выпускает,
Даль собирает рассыпанные слова,

Лермонтов смотрит в дальнюю дорогу,
Есенин трогает ладонью траву.
Толстой спорит с собственной совестью,
Чехов улыбается краешком губ,

Достоевский ищет бездну там,
Где другие видят только звук.
А потом они садятся за стол.

Без титулов. Без кафедр. Без протоколов. И спорят. Смеются.Перебивают друг друга.

И снова наливают.

Потому что слово, если оно живое, не любит одиночества.
Ему нужен собеседник. Ему нужен взгляд. Ему нужна тишина, вкоторой его услышат.

И, может быть, в этом вся наша тайна:

мы приходим в этот мир, чтобы научиться называть его.

Реку - рекой.

Землю - землёй.

Любовь - любовью.

Дом - домом.

Друга - другом.

А потом всю жизнь ищем то единственное слово, которого нам не хватало. И иногда
находим его совершенно случайно - за старым столом, в шумном разговоре, в смешке, в песне, в чужой рюмке, в запахе хлеба, в ветре с Урала, в тишине после смеха.

И тогда понимаем:

язык - это не словарь. Не грамматика. Не кафедра. Не архив.

Язык - это когда один человек говорит другому:

«Я тебя слышу».

И другой

отвечает:

«Я здесь».

А за окном темнеют горы. Остывает вечер. Стихают голоса. Закрываются двери.

И только где-то в самом сердце дома ещё живёт тепло.

Не спрашивай, откуда оно. Не ищи последнего слово. Его нет. Пока есть тот, кто говорит.
Пока есть тот, кто слушает. Пока смеются, спорят, любят и помнят.

Пока над Уралом проходит ветер и русский язык не боится быть живым.



И если поздним вечером ты вдруг откроешь эту книгу на любой странице,не удивляйся, если услышишь тихий звон рюмок,смех, чей-то голос, удар пальцев по столу и старое:

- Господа...

а потом - пауза. И в этой паузе останется самое главное.
Самовар ещё тёплый.