Круговорот времён

       Случай в Макдональдсе
       Мы с матушкой сидим за столом в «Макдошке», общаемся и пьём кофе. Через проход от нас за соседним столиком сидят несколько девчонок, на вид чуть старше нашей Алисы. Рядом автобусная остановка. Автобус до железнодорожной станции отправляется каждые полчаса. Вот ученики из педучилища вместе со студентами из филиала университета и коротают время, греясь внутри заведения. Слушают музыку, болтают, смеются. И сейчас ближайшая к проходу девочка сидит, закинув нога на ногу, ест мороженое и от удовольствия в такт музыке пристукивает ногой.

      Наблюдая за ней сразу представил, сколько впереди у этого ребёнка всяких сложностей и опасностей. А ещё сколько в них, этих ребятах, необъяснимого гонора и самоуверенности. Как хочется предупредить их всех, научить, уберечь. Но разве кто-нибудь меня послушает? Делюсь с матушкой своими мыслями, та улыбается:
     - Твой взгляд очень смурной. У неё, у этой девочки сейчас, может, самое беззаботное время её жизни. И сколько всего интересного и радостного ей ещё предстоит пережить. А ты сразу о плохом.

     Наверное, это отпечаток профессии, к нам мало кто приходит с хорошим.   
Наблюдаю за подросшими детьми и задаюсь вопросом, почему им всем так хочется казаться взрослыми? Сам же себе и отвечаю. Потому что они вошли в силу, и они её почувствовали. У них есть то, чего уже не хватает нам пожилым – энергии и здоровья. Родители о них заботятся. Одевают, кормят. Всё, что от них сейчас требуется – учись и веди себя по-человечески. А они будто не понимают, утверждаясь в спорах со старшими, хотят казаться независимыми. Таков человек.
 
      - Но время идёт и расставляет всё по своим местам.
      - Это ты о чём?
      - Да так, вспомнилось. На днях перед субботней всенощной вызывают меня из алтаря. Выхожу, передо мной мужчина. Солидный такой, лет пятидесяти. Одет по моде, ухожен, внешне вполне благополучен. А на лице растерянность и в глазах слёзы.

      - Батюшка, мне предстоит тяжёлая операция. В понедельник первая химия. Потом будут решать, когда возьмут на операцию, и возьмут ли вообще. Вот. – И заплакал. Беззвучно, лбом уткнувшись мне в плечо. – Поддержите меня, батюшка, мне страшно.
      - Как ваше имя?
      - Моё? Витя. Меня зовут Витя, фамилия Маслов.

      Понимаешь, так отвечают дети детсадовского возраста, когда подходят на причастие, и я прошу их назвать своё имя. Меня больно резануло это несоответствие. Ещё вчера взрослого солидного человека звали Виктором Ивановичем, или положим Виктором Петровичем. А сегодня перед лицом угрозы смерти он снова маленький беззащитный Витя. «Мальчик» плачет и просит его утешить. Но мамы нет, и Витя пришёл в храм, может впервые и пришёл. Я обещал, что обязательно помогу. И сказал ему прийти на завтрашнюю литургию. Хотел соборовать его и причастить. Но он не пришёл.
      - Получается, зря приходил?
      - Почему же зря? Он назвал своё имя. Теперь я молюсь, чтобы он снова стал взрослым.

      Хлеб на земле
      Простившись со своими москвичами, я, забросив на плечо сумку с пустыми банками, не спеша направился к станции метро. Времени до ближайшей электрички в сторону Петушков у меня было достаточно, и я мог позволить себе не спешить. Шёл, вспоминая общение с внучками, и неожиданно, буквально рядом со входом в метро увидел кусок белого хлеба. Хлеб валялся на земле и на него никто не обращал внимания. Я увидел и остановился в замешательстве, не представляя, как правильно поступить. Вернее, я знал, как надо поступить, но не знал, как поступить конкретно в этой ситуации, находясь в окружении множества людей, спешащих попасть в метро.

      Когда-то много-много лет назад, только не в Москве, а в Улан - Баторе я увидел такой же кусочек белой булки. Мы тогда жили в самом центре монгольской столицы. Хлеб лежал не на земле, а на каменной отмостке рядом с нашим четырёхэтажным домом. До сих пор перед глазами, как я поднял хлеб. Стою и вот как сейчас не знаю, что мне с ним делать.
 
      Мой отец ещё мальчиком пережил голод тридцать третьего года на Украине, а потом во время войны ещё и три года жил под немцами в оккупации. Он хорошо знал, что такое хлеб.  Да и мама порой нет- нет, да и вспоминала свою хлебную пайку, что была положена ей, семнадцатилетней девочке, с винтовкой на плече охранявшей железнодорожный мост через реку Клязьму. Что было делать, отца, путейского бригадира, арестовали ещё до войны, а жильё служебное. Пришлось вместо школы отправляться сторожить мост. А немец в это время уже подходил к Москве.

      Я, шестилетний ребёнок, сын своих родителей, держал в руках кусок белого хлеба, а потом, не зная, что мне с ним делать, взял и съел. Я не был голоден, просто это был хлеб, и он лежал на земле.

      На этот раз, оказавшись в той же ситуации, поглядел на хлеб и, как все, прошёл мимо. В шесть лет я его поднял и съел, а в шестьдесят испугался косого взгляда или насмешки, а может просто побрезговал, и не стал.
 
      Потом уже в электричке, вспоминая этот эпизод с хлебом, ехал и думал: всё-таки, дети лучше нас, стариков.