4 стр

                4

   Сто верст по сопкам, сорок лье по гватемальским болотам. Ты представить себе не можешь, как вкусны личинки жуков и тритоны, которых не успели описать ихнии биологи. И под сумрачным и влажным лиановым навесом представляешь себе прекрасноногую маркизу в перламутровом халате, исторгнутую из танталовых судорог ночного перехода, из мозгового желе, из кошмара паучьих пробежек по потному телу.

   Странные прихоти сознания. Хочется промахнуться увесистым мачете и полоснуть по блестящей коричневой спине, маячащей впереди. Маркиза сидит на карликовом пуфике, блестя гладкими лядвиями, сосет кальяновый мудштук и смеется, обнажая плотоядные зубы. "Мы учим вас выживать, а жить учитесь сами". Давно это было, в сумасбродные годы обмена ненужным и излишним опытом...

   В человеке все должно быть прекрасно... Какая чушь. В человеке все должно быть приспособленно к выживанию, а значит коряво и членистоного, с ядовитыми жвалами. Филантропия - маска приспособленца или фиговыйлисток закоренелого нудиста. Слепая безжалостность творит свободу. Чур меня, я не Макиавелли, меня слишком мало, чтобы творить штампы и научать наивных последователей.

   Мне достаточно моей бультерьерской норы и пыли Млечного Пути над ней. Я свернулся клубком, соплю нечувствительным носом, а погремушка на конце моего хвоста тускла и неподвижна. Тих, бледен, слеп и ничто не растормашит меня избежать грядущего, ибо оно уже свершилось, я тихо умер где-нибудь под Козельском или в Мехико (какое это имеет значение?), а по свету гуляет моя светотень, плазменый слепок неприкаянной души, тщащейся обряжать себя в неприкаянное тело... Такое вот резюме-реноме.

   Мне бывает весело и пьяно, грустно и пустынно, но каким-то мозжечковым подсознанием я понимаю всю паутиную зыбкость своих чувств, их сквозчатую прозрачность, но через которую - опять чур меня - ни одна муха не пролетит.

   Я делаю вид, что думаю, хотя на самом деле оскверняю своим вмешательством это почтенное занятие ученых идиотов; я совершаю поступки, от которых всплескивают фиглярскими руками благородные обыватели и наследственные филистеры; обожаю свою сладостную немощь перед пороком и уверенность в святости убеждений.

   Я крупинка мира, пыль, объемлющая этот мир. Метеоритная шелуха, пронзающая м
Пустое небо. Иногда так хочется перестать быть призраком и умереть по-настоящему: приглядываюсь к веревке на лестничной перекладине, смотрю в холод колодезной воды, приспосабливаю дуло к виску. Дурная и беспощадная игра с известным концом... Умею я надоесть. Самому себе прежде всего.

   Жизнь прекрасна и мучительна, а смерть очаровательно коротка - небытие не имеет времени, там все - миг. Беззаботный, счастливейший миг... И как-то я к себе приспособился, оснащенному укоризненными идеями, набитому матюгами, как пасхальный кулич изюмом, вверился себе и сущ с изрядным процентом переломанных костей и забывшими свое происхождение шрамами. Обо мне мало кто знает, а скоро и сам забуду, кто же я такой...

   Чем же двоякодышащий писатель отличается от подспудного варвара, насилующего во дни тяжкого провала сознательности горбатых старушек, с гальваническим трепетом впещряя в их аналы - анатомические и психоделические - свой нетребовательный перл? Не разностью чувств, а лишь умением более подробно и подло описать их.

   Грубо говоря, дар писательства дается не избранникам, а жертвам: что в иной безгрешной голове остается светлым или темным пятном в жизни, то у художника облекается в такие дезавуирующие эвфемизмы и фокусы, что только диву даешься. Расчленяя свои и чужие душевные порывы и позывы, он невольно становится психоаналитиком, причем плохим, от которого потом тоже нужно долго процедурно лечиться.

   Говорю о настоящих писателях, которые в трудах и с терновым венцом на челе, о якобы классиках, властелинах душ, породивших и погубивших целые поколения своими псевдопацифическими, псевдоморалистическими, подстрекающими измышлениями. Жертвы порождают жертв.

  Теперь я спокоен, я отдал свою дань очернительству.

   Иногда мой взгляд свеж, антрепренерски приметчив, как бы отделен от добрейшей прослойки квази-Я. Самая сущность моего эго кристаллизуется, оно не способно ни любить, ни возненавидеть, оно скурпулезно отделяет хляби от тверди, зерна от плевел, а меня истинного от призрачного. И настоящий, и умозрительный - не смешиваюсь однородным омлетом, становлюсь чистым разумом в немощном своем понимании этого определения; безжалостный творец, делатель, размышляльщик, лишенный выраженных нервических порывов и не замечающий очевидных вещей, если они не входят в круг сиюминутного интереса. Выполняю работу. Но только иногда и по самопринуждению.

   В остальном обесцвеченная бытовыми мелочами личность, ищущая хотя бы внешнего покоя. Одиночества... Начало спирали Мебиуса встретилось со своим концом. Призрак вылезает из покаянной тени неприкаянного замка...

   Под Ливерпулем в колючем сливовом садике я за сдержанную цену снял флигилек у ирландско-немецкой четы.

   Она, в меру обрюзгшая дама, дочь не то гестаповца, не то коммуниста ("Папе одно время приходилось скрываться от новых властей''.), плавная, успокоенная размеренной жизнью и диетами, не сующая никуда свой нос, флегматичная поклонница Битлз.

   Он - бывший военный, майор, большебрюхий, загорелый, с крашеными усами, сизым носом, сизыми глазами, с щетинистым подбородком. Его лысую голову покрывала армейская пилотка бог знает какой армии. Ходил он в зеленых бриджах, показывая ужасно волосатые голени.

   Обоим прилично за 60, у них не было ни детей, ни сколько-нибудь близких родственников. Кажется, эти жизненные обстоятельства нисколько их не смущали, они жили вполне мирно, во всяком случае, не мешали друг другу: ему пить свой ежевечерний скотч и дымить трубкой с удивительно ароматным табаком, ей - присматривать за усадьбой, вернее, за двумя приходящими работниками и девушкой (не хочу называть ее служанкой), которая жила в соседнем флигеле, на этот раз окруженном вишневыми деревьями, и которая исполняла неторопливые обязанности кухарки и уборщицы.

   Ей, Маргарет, - тяжелое имя - стукнуло 22 года, она оставила какой-то скучный и обреченный на вымирание колледж, а теперь, в свободное время, изучала юриспруденцию, по какому-то обреченному же наитию полагая, что штудирование права занятие более веселое, чем какое бы то ни было.

   Маргарет помещалась в незрелой для ее лет фигурке, которая подразумевала легкость и быстроту, но все-то она делала степенно, а подметание дорожки, ведущей к ее домику показалось мне задумчивым вальсом с шуршащей метлой.

след. стр. 5