5 стр

                5

   По вечерам, если я оказывался у себя, хозяева неизменно приглашали меня на ужин, в остальное время я питался вне дома. Вид буржуазных столовых приборов и конусом стоящих салфеток, соусников, розеток с приправами, отличной ветчины, поджаренного хлеба и прочей вкусной, не вкусной и вообще непонятной всячины поначалу напрягали меня.

   Я не любитель ритуалов, а уж церемониальное принятие пищи вообще считаю извращением, даже домашние обеды с пустыми разговорами о насущном немного раздражают. Когда я голоден, то бабуин внутри меня рычит: '«Кончайте болтавню, черт возьми, дайте пожрать».
Вспоминается пионер-лагеревское: Когда я ем я глух и нем. Точка.

   Но мои германо-ирландцы оказались вовсе не снобами, а вполне себе неряшливыми едоками. Мадам поглащала длинную бутылку домашнего вина, вояка кидал лед в наши с ним стаканы с хорошим виски, он дымил трубкой, я Кэмелом, а леди с улыбкой жевала отварную куропатку, обильно политую чесночным соусом и обсыпаную молодыми листьями базилика. 
Почтенный глава семейства налегал на жареную картошку, приобщая к ней все, до чего могли дотянуться его короткопалые руки. Мой ущербный интеллект внушал: еды много, выпивки достатке, хорошее семейство.

   «Мы познакомились на Гибралтаре, - говорил мистер. -- Розу увозили от генерала Франко, меня привезли пугать Франко, но этот мерзавец оказался не из пугливых, провлавствовал еще пять лет и умер, уверенный в своей непогрешимости».  «Он до сих пор на него сердится, -- поясняла жена, -- считает, что генерал помешал моему герою участвовать в более перспективных кампаниях, жалеет, что не дослужился до полковника».  «Зато дослужился до звания твоего мужа», --- без иронии проговорил майор и налил нам еще по стаканчику. 

   «Вы, кажется, приехали из Швеции?»  --- поинтересовалась леди.  «Он прилетел из Осло, Норвегия, впрочем, тебя поздно учить географии».  «Да, именно из Норвегии, изучал опыт шельфовой нефтедобычи, немножко лютеранство, чуть династические унии».  «Что толку в этих униях, если какой-нибудь козел-кайзер возьмёт и сожрёт любого почти короля вместе с его короной... Только не Британскую...».  «Вот, мистер Поль (это я), ирландец стал святее папы. Британскую...».
 
   За такими разглагольстваваниями проходил вишнево-сливовый с сивушной отдушкой вечер, в слоистых табачных дымах, с писком загулявшего комара.

   Мои дневные дела, ничуть не сопрягавшиеся с полетом их фантазии, домохозяев не интересовали, или интерес их скрывался за еле заметной чопорностью, да и мало ли чем может заниматься полуумный инженер, изучающий шельфовое бурение и еретические каноны. Меня все устраивало, их, похоже, тоже. Я вносил эклектику в их счастливое прозябание, мои слова служили толчком к отдаленному прошлому, я был свидетелем, спутником, пришедшим погреться у костра милых воспоминаний.

   Спустя пять или шесть таких вечеринок я уже с долей нетерпения ждал приглашения на ужин и, изрядно под хмельком, возвращаясь, неизменно видел в освещенном окне Маргарет, читающую или пишущую какое-нибудь юридическое словоблудие.

   Так прошло три недели. Днем я был бабником, профессором агломератных наук; ковбоем, подпалившим собственное ранчо и теперь скрывающийся от страховых агентов, словом, всем, чем заставляла быть паскудная рука провидения, а по вечерам тихо пьянствовал в уютном семействе с неизменным прошлым и коротким будущим. Слишком коротким, как оказалось...
 
   На кону стояли такие интересы и такие высокопоставленные головы, что жалости не было места. Милосердия ли просить у тех, кто управляет всем этим, у господ с лакированными ногтями и внушительным урчанием под накрахмаленной сорочкой, у этих гладко выбритых упырей?

   Три трупа: два в столовой с прострелянными головами и один в вишневом флигеле со сломанной шеей. Они живы, покуда жив я, и потому так много и, возможно, нудно пишу о них. Два старика и девушка. Почтим их память, они безвинны.

   Я пишу диссонансные, почти алогичные заметки, не лишая логику титула царицы знаний, но в искусстве она всего лишь фрейлина капризного вдохновения, докучливая суфражистка, знающая свои права, подбирающая и пристраивающая к месту там и сям разбросанные остатки пиршества творца.

   Она покрыта чириями правил и штампов, от которых бежит всякий, кто мало-мальски ощущает себя художником, а не графомански одаренным бытописателем. Опасайся логических сквозняков... И -- не прислушивайся к болтавне прокуренных дилетантов, грубоголосых созерцателей, вкрапливающих в менторское занудство благоухающие брызги самоуничижения...

    «Я убью тебя!» -- не драматургически, а с неподдельными нотками безысходности, с соплей, свисавшей и маячавшей на носу у господина во фланелевой, бельевой, клетчатой, дачной, пикниковой рубашке (почему фланель у меня ассоциируется не с женскими халатами?) воскричал приземистый господин недалече от ГЭС Кариба, -- это в Юной Африке, - прости съеденую «ж», -- поводя вокруг себя дьявольски не страшным, коротконосым Браунингом. За его круглыми плечами зеленела взбугрившаяся Замбези; белый, с кучей маломестных яхт, залив; одутловатое, темнее обычного, небо, и все это казалось смешным и нереальным, потому что здесь- то не могло ничего произойти.

   Мне посчастливилось поласкать надоедливого и вонючего африканского пингвина, нахального, как рязанский гусь; умная птица тащила меня к своему выводку: глянь, сколько у меня некормленных выпрасков, кинь пару гульденов в шляпу нуждающимся, - вся эта сухая вьюнковая ерундень выражалась в пустоте слов: Я убью тебя, ай килл ю, уил киллед, ми...ю, это голландское произношение выветривало суть происходящего.

   Я страшный трус, боюсь быть изувеченным исповедальной дланью капского иеромонарха, которого, помочась, послал в их непричесанный рай на краю безусловно бессмертной Сахары, ибо, - в райских терминах, - нет ничего справедливее и невезучее крокодиловых следов и окаменевшего слоновьего говна среди песка, бесконечного, дюнного, обесчервивленного, смертоносного... Я писал... нет, это в других слогаемых, - как умирал мой друг... Я писал об этом, фавнически отделенный от себя, поросшего волосьем и мудростью, писал, чтобы избавиться от...

след. стр. 6