Рецензия на книгу М. Вайскопфа Пропащая грамота

В московском издательстве "Студия «Другое Небо»" в 2026 году вышла в свет   небольшая книга Михаила Вайскопфа «Пропащая грамота».
Несколько слов об авторе.  Михаил Яковлевич Вайскопф – израильский филолог, литературовед, славист, переводчик, комментатор библейских текстов. Он родился в 1948 г. в Муроме в семье бывшего зэка и фронтовика и узницы фашистских концлагерей. Учился на филологическом отделении Тартуского университета, затем продолжил образование в Израиле, куда репатриировался в 1972 году. Преподавал вначале в Тель-Авивском,  а сейчас – в Иерусалимском университетах. Он – автор девяти книг – о Гоголе, Маяковском, Бабеле, «писателе Сталине», романтизме  («Влюблённый демиург», «Агония и возрождение романтизма» –  о творчестве Лермонтова, Фета, Булгакова,  Набокова и других). Приложением к этой последней книге и является «Пропащая грамота», которая, впрочем, является вполне самостоятельным произведением.
«Пропащая грамота» – это сборник из тринадцати небольших новелл, стилизаций и пародий.
Название сборника перекликается со знаменитой мистической повестью Н.В. Гоголя «Пропавшая грамота». М.Вайскопф глубоко изучал творчество писателя.
Открывает книгу новелла «Галилея». Перед нами проходят картины ночной и утренней Галилеи. Природа оживает, сон мешается с явью. Нет ни одного «проходного» предложения, каждое  наполнено своими, неповторимыми звуками и красками.
Новелла «Хеврон» – это воспоминания автора о службе в армии, о взаимоотношениях солдат и охраняемых ими религиозных евреев. Язык – образный, с элементами сказочности: «улица вползает на какой-то новый холм, казарма с призраками автобусов кочует по городу». Город «ворочается и расползается по ночам».  Стиль местами прямо раблезианский.
В пародии «Конец света» Вадим Курицкис, крещёный репатриант из Балашихи, со своим сыном Родионом, «неспособным к труду и учёбе», отправляются продавать кастрюли, примус, пионерский горн,  траченое молью знамя и прочие реликвии. Чего стоят только «испанские сапоги на меху»! И под звуки горна начинается светопреставление...
«За стеной» и «Письмо госпоже Икс» – стилизации под  мистические романтические новеллы.
Фантастические стилизации «Лунная грязь» и «Памяти Мурра» изящны и неожиданны.
Пародия «Капля мёда» повествует о страданиях титулярного советника, инвалида Ферапонта Промокашина, который стал жертвой жестокого фокусника.
«Страшная ночь, или Экзекутор» – восхитительная пародия на произведения Гоголя, составленная из его прямых цитат.
Пародия «Графиня», кажется, на самом деле вышла из-под пера Зощенко.
В стилизации «Сколопендра» оживают образы красавицы-полячки Крыси и её отца – алхимика и чернокнижника.
Книга завершается травестийным мираклем «Вертепное действо от Архангела Гавриила».
При всей своей карнавальности, смешении времён и стилей, разрушении литературных условностей, произведения, включённые в книгу, принадлежат к романтическому направлению, что объединяет и скрепляет их. Возвышенные сюжеты переосмысляются, пародируются и предстают в шутовском, сниженном ключе («Конец  света», «Прекрасная Елиза», «Страшная ночь, или Экзекутор»). Особое внимание уделяется внутреннему миру героев, их переживаниям. Природа – не фон, а одухотворённое начало: «Ночью, когда шумел ветер, ему всё чаще чудилось, будто кто-то грозный шёл по кронам тутовых деревьев – а потом кто-то другой, слабо вторя ему, шёл по земле. В саду, должно быть, отцвели яблони – теперь их аромат забивала резеда, и, когда поднималась луна, Каспар, внимая шелесту шагов, слышал из-за стены чьё-то пение, до того неуловимое, что оно казалось ему прекрасным и трогательным» («За стеной»). Язык персонажей строго соответствует времени действия и часто архаичен.
Книга оригинально иллюитрирована художником Максимом Ореховым.

Для ознакомления публикую с согласия автора один из рассказов книги - "Галилея".


                ГАЛИЛЕЯ

Сюжет этой вступительной новеллы развертывается в Израиле, что требует
хотя бы минимальных комментариев. Действие приурочено к тому времени,
когда после срочной армейской службы (1973-1974) автор немало
путешествовал по стране, часто все еще в военной униформе – как бы по
инерции, заданной службой и облегчавшей такие странствия. К тогдашним
реалиям относится генерал-киббуцник: социалистические поселяне долгие
годы составляли военную элиту. Денежной единицей была пока израильская
лира, которую позднее заменит шекель. Свиную отбивную портье вполне мог
есть на Фаворской горе, поскольку неподалеку оттуда расположен
свиноводческий киббуц Мизра. С другой стороны, любой израильтянин без
труда увидит мистификацию в «университете Афулы» - вообще-то это город
вроде Кинешмы. А Кфар-Нахум – это евангельский Капернаум.

– Какую свиную отбивную ел я на Фаворской горе! – сказал портье. – Вспомнишь
– плакать хочется. Слышь, солдат, в Иерусалиме нет, видать, таких ресторанов – у вас
там сплошной кошер, никакой жизни, одни ортодоксы да чиновники. А здесь, в
Галилее, народ добрый, приветливый. Ты вот на меня посмотри.

Он стоял в проеме, как веселая кариатида, подпирая косяк мохнатой рукой. Лицо
его, оживленное мелкой асимметрией – намек на флюс, легкое косоглазие, –
гармонировало с фасадом этой маленькой гостиницы, правое крыло которой
сдвигалось в галилейскую полумглу, поросшую кустами. Запах цветов смешивался с его
дезодорантом. Сумерки настигли меня в пути, ближайший Солдатский дом находился в
часе езды отсюда, в Тверии, а где тут поймаешь попутку! Номер стоил шестьдесят лир,
но портье (старшина запаса, уважавший армию) взял с меня двадцать, пообещав
уладить это дело с хозяйкой.

– У нас тут постояльцы не чета тебе – солидные люди, - похвастался он, когда мы
поднимались по темной лестнице. – На днях гостил профессор, археолог из
университета Афулы, за обедом столько всего нам наплел! Сказал, совсем неподалеку, в
Кфар-Нахуме, Иисус ходил пешком по воде и ловил рыбу руками. А может, гои и врут.
Слышь, солдат, оказывается, кого только в нашей Галилее не было – и финикийцы, и
греки, и римляне, и хрен знает кто. Это еще до всяких арабов было. Такую погань тут
расковыряли, не поверишь – каменные херы, размером с огнетушитель, только без яиц.
Весь край в развалинах – красота! Хочешь – любуйся ихней Венерой или Мадонной, не
хочешь, посети могилы праведников, благословенной памяти. Я тебе говорю, мы люди
радушные, это тебе не ваш Иерусалим.

За что он так взъелся на мой город, я так и не понял. Наверху было темно,
сломался выключатель, а окно в конце коридора заслонял широкий шкаф, стоявший
спиной ко мне, прямо у двери в номер. Постель, покрытая свежим бельем,
симулировала девственность. На одной стене светилась фотография начальника
генштаба (суровый берет, задумчивые глаза, усы военного цвета), на другой рекламно
синел Кинерет в фате утреннего тумана. Торшер произрастал между креслом и грубым
письменным столом, пригодным для аграрных мемуаров. На столе пузырилась зеленая
пластмассовая ваза с разномастной флорой.

Снаружи к дому сползались холмы, усаженные серебряными валунами, над
которыми тяжело кружилось рваное галилейское небо с подтеками заката. С
приземистой оливы взлетали вороны, а поодаль, сквозь мглу, нежно розовело иудино
дерево. Все это я уже видел, видел в одном из прежних странствий – и увижу еще не
раз.

Приняв душ, я погасил свет и лег на кровать, до пружинных судорог заезженную
туристскими парочками. Почти сразу меня обступили зыбкие, бессюжетные сны – в
них, ликуя, журчала вода, светившаяся изнутри каким-то кобальтовым свечением, пахло
травой и влажными камнями – вероятно, смешанный эффект душа и плаката с
Галилейским морем. Кто-то бедный и безликий окликал меня – но не по имени, а как-
то иначе. Зов был тихий, тревожный, ночная душа спряталась от него в явь – вскоре я
проснулся.

Ветер, задрав занавеску, наотмашь бил по окну, в конусе абажура плясала
лампочка, и ее тени с шуршанием носились по потолку, мешаясь с бликами
истлевающей предрассветной луны. Простые киббуцные очи генерала сверкали сухим
пистолетным блеском, усы топорщились. По полу, разливая воду, катилась пластиковая
ваза с припадочным громыханием.

А за стеной с озером сквозь шум струились странные и милые голоса. Казалось,
переговаривались мать с дочерью, и дочь что-то торопливо и сбивчиво рассказывала, а
та перебивала ее восклицаниями, – веселое недоумение, не может быть, неужели, – и
обе изнемогали от смеха. Потом я услышал, как вода лилась там в кувшин – с таким
звуком, будто кувшин был каменный, и в этой воде снова плескался и расходился со
стеклянным звоном летучий смех, и девушка все болтала и смеялась, и все это походило
на быстрый лепет маленького римского фонтана, выбрасывающего тонкие струи в
бассейн с бронзовыми львятами. Я совсем не различал слов, порой они напоминали
мне греческий, иногда испанский или ладино, чуть-чуть итальянский, но все это было
не то, какой-то другой язык, который я, быть может, слышал в детстве – но в каком, в
каком детстве мог я его слышать? Только одно слово уловил я, и это было мое
собственное имя, но прозвучало оно иначе, другое, забытое мною имя, беглый контур
души. Я не сразу его опознал и не успел отозваться, имя прошелестело уже так тихо и
невесомо, словно его назвали напоследок, как пароль, уходя от меня в неведомый
легкий путь. А потом все смолкло, и затих ветер.

В окне я увидел торопливую киноварь зари, мельхиоровые камни громоздились на
холмах, как черепа неведомой и бессчетной родни, как светлые кости отринутых
поколений, готовые пробудиться к текучей и беспечальной жизни. Под самым окном,
будто на голос незримой свирели, выступали гомеровские овцы, облезлые овцы цвета
хаки. Комната уже успела восстановить свою безличную гармонию, вчерашняя ваза с
цветами как ни в чем не бывало стояла на письменном столе. Генеральское лицо
больше не отделялось от стены, и зазывно синел Кинерет.

Внизу в вестибюле завтракали портье и хозяйка, вялая женщина в потрепанной
кофте со спелыми пуговицами. Они пили кофе, отставив мизинцы.
– Садись с нами, - сказал портье, подвигая ко мне баночку йогурта и тарелку с
каким-то гербарием. Хозяйка налила кофе.

– Что это у вас там за постояльцы, какие-то женщины в последней комнате справа?
– Женщины? – портье озадаченно взглянул на хозяйку, которая слизывала
простоквашу с указательного пальца. – Да нет там никого. И никого быть не может.

– Но ведь я слышал голоса…
– Господи, это ж надо, – вздохнула хозяйка, сдвинув брови. – Не знаю, что ты там
слышал, только там нет никакой комнаты. Твой номер крайний, угловой. Не пойму,
как таких чудиков на службу берут.

– Погоди, ты где, собственно, служишь, парень? – привстал со стула портье. – Где
твоя часть? В каких ты войсках?

Не ответив, я поднял рюкзак и вышел в галилейское небо, подбитое травой и
камнями. Долгая, изнурительно долгая служба досталась мне, Бог весть, когда она
кончится, но я не откажусь от нее, потому что не знаю большего счастья, чем с
рюкзаком за плечами и в солдатских ботинках идти по Галилее.
1980

Книгу можно заказать по электронному адресу Studiadn@gmail.com в России,
а в Израиле - michweisskopf@gmail.com