Глава 1. Дима

— Эй, народ! Парни, девчонки! Что дарим нашей классной на выпускной?
Голос старосты перекрыл обычный шум перемены: хлопанье дверей, скрип стульев, чей-то смех, возню у подоконника. В классе сразу стало оживлённо, будто кто-то подбросил в толпу спичку.
Я знал, что этот разговор однажды начнётся. Даже ждал его — с тем же чувством, с каким ждут неприятного визита к врачу: вроде бы ничего страшного, но внутри всё равно тянет холодом.
Выпускной.
Последний звонок.
Подарки учителям.
Общее фото, на котором все будут улыбаться так, будто эти одиннадцать лет были лучшими в их жизни.
Мне от одной мысли становилось тошно.
Я сидел за партой у окна и смотрел не на старосту, а куда-то сквозь него. За стеклом висело серое весеннее небо. На школьном дворе младшеклассники носились вокруг лавочек, орали, толкались, смеялись. У них всё ещё было впереди: контрольные, родительские собрания, первые двойки, первые влюблённости, первые предательства, первые попытки понять, что мир устроен вовсе не так честно, как взрослые любят рассказывать детям.
У нас всё это уже было позади.
По крайней мере, так считали мои одноклассники.
Они оживились мгновенно. Кто-то предложил сертификат в спа-салон, кто-то — набор посуды, кто-то вспомнил про ювелирный магазин. Разговор быстро превратился в привычный школьный базар: все говорили одновременно, никто никого не слушал, зато каждый был уверен, что именно его идея — самая гениальная.
Я молчал.
Во-первых, мне было всё равно.
Во-вторых, денег у меня почти не осталось.
Карманные, которые родители когда-то выдавали более-менее регулярно, за последние месяцы превратились в редкое явление. Не потому, что мы внезапно обеднели. Нет. Просто дома теперь никто толком не помнил, что у меня тоже есть какие-то расходы: проезд, еда, тетради, телефон, жизнь.
Мама жила своей работой и своей усталостью.
Отец — своей работой, своим молчанием и вечным раздражением.
А я жил между ними, как между двумя стенами, которые медленно сдвигаются и однажды всё равно раздавят.
— Князев, ты чего молчишь? — спросила Алёна, наша староста. — Тебе вообще всё равно?
Я посмотрел на неё.
— Угадала.
— Очень смешно.
— Я и не шутил.
Алёна поджала губы. Она всегда так делала, когда кто-то выбивался из общего строя. Для неё класс был чем-то вроде маленького государства, где всё должно идти по плану: собрались, обсудили, решили, сдали деньги, улыбнулись, отчитались. И если кто-то не хотел участвовать, он автоматически становился предателем родины.
— Между прочим, это наш общий выпускной, — сказала она. — Можно хотя бы сделать вид, что тебе не плевать.
— А зачем? Чтобы всем было комфортнее?
Кто-то фыркнул.
Я почувствовал на себе несколько взглядов. Разных. Одни — раздражённые, другие — насмешливые, третьи — равнодушные. Самые честные были как раз равнодушные: им действительно было без разницы, сдам я деньги или нет. Главное, чтобы общая сумма сошлась.
— Князев опять в образе, — протянул Козлов с соседнего ряда.
Артур Козлов был из тех людей, которые воспринимают чужое молчание как личное оскорбление. Ему всегда нужно было кого-нибудь задеть, толкнуть, выставить смешным. Видимо, иначе он не чувствовал себя живым.
Я медленно повернулся к нему.
— А ты опять без образа. Как обычно.
— Чё сказал?
— Ничего сложного. Не напрягайся.
Класс оживился. Кто-то прыснул со смеху. Козлов резко выпрямился, и я увидел знакомое выражение: сейчас он начнёт изображать из себя опасного человека.
— Ты за языком следи, Князь.
Князь.
Эта кличка приклеилась ко мне давно — от фамилии. Князев. Сначала звучало почти нормально. Потом стало удобным способом уколоть: мол, барин, не такой, как все, нос воротит.
— А ты за руками, — спокойно ответил я. — Вдруг пригодятся. Например, траву косить.
— Повтори.
— Запиши, если с первого раза не дошло.
— Козлов! Князев!
Голос Зои Марковны прозвучал резко, как щелчок указки по столу. Она вошла в кабинет незаметно для нас, но явно успела услышать достаточно.
Зоя Марковна преподавала физику. Невысокая, сухая, всегда с собранными в тугой пучок волосами и таким взглядом, будто весь мир лично перед ней недоучил параграф. Она умела одним движением брови заставить замолчать даже самых шумных.
Почти всех.
— Урок начался, — сказала она. — Если вы не заметили.
Все нехотя расселись. Стулья заскрипели, разговоры стихли, тетради открылись с таким видом, будто от них требовали невозможного.
Я тоже достал тетрадь, хотя прекрасно понимал: толку не будет.
Физика была для меня чужим языком. Нет, даже хуже. С иностранным языком можно договориться: выучить слова, почувствовать ритм, поймать смысл. А здесь формулы стояли перед глазами, как забор. Сухие, мёртвые, бессмысленные.
Меня всегда тянуло к другому — к истории, литературе, языкам. Туда, где были люди, выбор, вина, память, слова. Где можно было понять, почему человек предаёт, почему терпит, почему врёт себе, почему однажды уходит и не возвращается.
Физика на такие вопросы не отвечала.
Зоя Марковна что-то писала на доске, объясняла про электромагнитные колебания, задавала вопросы. Я смотрел в окно и думал о том, что через пару месяцев всё это закончится.
Школа.
Класс.
Родительские собрания.
Вечное «надо потерпеть».
Только вот дальше было не легче. Дальше была взрослая жизнь, к которой я, кажется, совершенно не был готов.
— Князев!
Я вздрогнул.
— Я вас внимательно слушаю, — сказал я.
— Правда? Тогда повтори, что я только что объяснила.
Я посмотрел на доску. На ней были формулы, график и несколько слов, которые не складывались у меня ни во что живое.
— Можете сразу ставить два, — сказал я. — Я всё равно ничего не понял.
По классу прокатился смешок.
Зоя Марковна сняла очки и медленно положила их на стол.
— Ты даже не попытался.
— Возможно.
— Что значит «возможно»?
— Значит, я не уверен, что попытка что-то изменила бы.
— Князев, — её голос стал холоднее, — твои демонстративные выступления уже надоели. Если тебе неинтересен мой предмет, это не значит, что ты имеешь право срывать урок.
— Я не срываю. Я честно признаю, что ничего не понимаю.
— Для начала можно было бы слушать.
— Слушал. Не помогло.
Снова смешки.
Козлов, конечно, не удержался:
— Барину просто скучно с простыми смертными.
Я повернул голову.
— Артур, ты сегодня удивительно разговорчив. Весна действует или словарь новый подарили?
Он вскочил.
— Да я тебе сейчас…
— Сядь! — Зоя Марковна ударила ладонью по столу. — Оба замолчали. Козлов — на место. Князев — к доске.
Я поднялся.
Подошёл к доске.
Взял мел.
Посмотрел на формулы.
Они смотрели на меня в ответ с полным равнодушием.
— Ну? — спросила Зоя Марковна.
Я положил мел обратно.
— Не буду тратить ваше время.
— То есть?
— То есть я не решу.
— Ты даже не попробуешь?
— Нет.
В классе стало тихо.
Иногда людям не нравится не грубость. К грубости они как раз быстро привыкают. Им не нравится спокойствие. Особенно если оно означает отказ играть по их правилам.
Зоя Марковна долго смотрела на меня.
— Выйди из класса.
— С удовольствием.
— И без сарказма.
— Постараюсь.
Я взял рюкзак и пошёл к двери.
— Князев, — сказала она уже тише. — Контрольные и самостоятельные ты всё равно будешь писать. И поблажек не будет.
Я остановился у порога.
— Я и не просил.
В коридоре было пусто и прохладно. После душного кабинета даже запах школьной краски показался почти приятным.
Я прошёл несколько шагов и сел на подоконник у лестницы. Внизу кто-то из младших классов бегал по коридору, пока дежурная учительница не прикрикнула на них. Где-то хлопнула дверь. Из соседнего кабинета доносился голос историка — глухой, ровный, убаюкивающий.
Телефон завибрировал.
Потом ещё раз.
И ещё.
Я достал его из кармана.
Классный чат.
Разумеется.
________________________________________
ВЫПУСКНОЙ — 11 «Б»
Алёна, 13:15:
Предлагаю сертификат в спа. Нормальный подарок, всем нравится.
Денис, 13:15:
А если она подумает, что мы намекаем на возраст?
Диана, 13:16:
Господи, Денис.
Тимофей, 13:16:
Может, что-нибудь для дома?
Артур, 13:16:
Сервиз. Или приборы.
Эдуард, 13:17:
Сначала бюджет посчитайте.
Алёна, 13:17:
Сейчас 24 000. Если Князев сдаст, будет 25 000.
Алёна, 13:17:
@Князев, ты сдаёшь деньги?
Я посмотрел на экран.
Потом нажал на настройки чата.
Князев покинул беседу.
Стало тихо.
Глупо, конечно. Через пять минут они создадут новый чат без меня или начнут обсуждать меня в старом. Алёна напишет, что я веду себя по-детски. Козлов добавит что-нибудь тупое. Остальные поставят реакции.
И всё.
В этом была вся школьная жизнь: тебя вроде бы знают одиннадцать лет, но на самом деле всем достаточно пары слов, чтобы решить, кто ты.
Странный.
Высокомерный.
Сложный.
Псих.
Мне надоело объяснять, что я не сложный. Я просто устал.
Устал от школы, где всем нужно изображать дружный коллектив. Устал от дома, где родители делали вид, что семья ещё существует. Устал от себя — от собственной злости, от постоянного ощущения, что я всем мешаю.
Особенно дома.
Когда-то я пытался понять, с какого момента всё испортилось. Может, когда отец стал задерживаться на работе. Может, когда мама перестала спрашивать, как прошёл мой день. Может, когда их разговоры превратились сначала в колкие замечания, потом в ссоры, потом в длинные молчания, от которых было хуже, чем от крика.
Они не разводились.
Не потому, что любили друг друга.
Из-за меня.
Это было самое мерзкое.
Они никогда не говорили прямо: «Мы терпим ради тебя». Но я слышал это между строк. В каждом вздохе. В каждом хлопке двери. В каждом мамином «не сейчас» и отцовском «потом поговорим».
Ради меня они продолжали жить вместе.
Ради меня ненавидели друг друга на одной кухне.
Ради меня превращали дом в место, куда не хотелось возвращаться.
А меня кто-нибудь спрашивал?
Хотел ли я быть причиной их мученичества?
Хотел ли каждый вечер слушать, как за стеной снова начинается одно и то же?
Хотел ли думать, что, если бы меня не было, они давно разошлись бы и, может быть, стали счастливее?
Телефон снова завибрировал.
На этот раз это был не чат.
Мама.
Я смотрел на входящий звонок, пока экран не погас.
Через несколько секунд пришло сообщение.
Мама:
«Ты где?»
Я усмехнулся.
Очень вовремя.
Обычно она не спрашивала. Обычно ей было достаточно знать, что я где-то существую: в школе, дома, на дополнительных, в комнате. Главное — не создавать проблем.
Я набрал:
«В школе.»
Потом стёр.
Написал:
«На уроке.»
Снова стёр.
В итоге просто убрал телефон в карман.
Пусть подождёт.
Я тоже много раз ждал.
Когда меня заметят.
Когда со мной поговорят не между делом.
Когда спросят не «ты поел?», а «как ты?».
Когда хотя бы кто-нибудь из них поймёт, что я не мебель в их разрушенной квартире.
Звонок с урока прозвенел неожиданно громко.
Двери кабинетов распахнулись, коридор сразу наполнился голосами. Я спрыгнул с подоконника и пошёл к лестнице, решив, что на следующий урок не вернусь. Сегодня с меня хватит.
На первом этаже меня догнала Алёна.
— Князев!
Я остановился.
— Что?
Она подошла ближе. В руках у неё был телефон, лицо раздражённое, но не злое. Скорее уставшее.
— Ты зачем из чата вышел?
— Чтобы не читать чат.
— Очень остроумно.
— Я старался.
— Слушай, если у тебя проблемы с деньгами, можно было нормально сказать.
Мне стало неприятно.
Не потому, что она сказала что-то ужасное. Наоборот — почти по-человечески. Но иногда сочувствие звучит хуже насмешки. Особенно когда оно прилетает при свидетелях.
— У меня нет проблем.
— Тогда сдашь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Не хочешь сдавать на подарок классной?
— Не хочу участвовать в спектакле.
Алёна нахмурилась.
— В каком ещё спектакле?
— В выпускном. В подарках. В этом вашем «мы все такие дружные, нам будет что вспомнить». Вам будет. Мне — нет.
Она посмотрела на меня уже иначе. На секунду мне даже показалось, что она хочет сказать что-то нормальное. Без старостиного тона, без команд.
Но тут за её спиной появился Козлов.
— Да оставь ты его, Алён. Князь у нас особенный. Ему простые смертные не компания.
Я посмотрел на него.
— Артур, ты без меня жить не можешь?
— А ты без понтов?
— Видимо, оба страдаем.
Он шагнул ближе.
— Хочешь проверить, как я страдаю?
Алёна встала между нами.
— Хватит! Вы как дети.
— Так мы ещё вчера ими были, — сказал я. — Просто сегодня всем выдали взрослые лица.
Алёна ничего не ответила.
Я обошёл их и вышел из школы.
На улице пахло мокрым асфальтом и пылью. Небо висело низко, тяжело. Я застегнул куртку и пошёл куда глаза глядят.
Домой не хотелось.
На уроки — тем более.
Иногда я думал, что свобода выглядит как-то красиво: дорога, ветер, музыка в наушниках, чувство, что всё впереди. На деле свобода больше напоминала пустой день, в котором никто тебя не ищет по-настоящему.
Я шёл по тротуару мимо остановки, мимо продуктового, мимо старой аптеки с облупившейся вывеской. Телефон молчал. Мама больше не звонила.
Вот и отлично.
Я свернул к небольшому парку за торговым центром. Там обычно было мало людей: несколько пенсионеров на лавочках, мамы с колясками, школьники, которые тоже решили, что учёба сегодня переоценена.
У входа в парк я услышал:
— Князь!
Я обернулся.
У кофейни стоял Егор.
Сначала я даже не поверил.
Егор Сомов. Для всех — просто Егор. Для меня — Кощей.
Когда-то мы были почти братьями. В детстве торчали вместе во дворе до темноты, строили штабы из коробок, делили один самокат, дрались с соседним двором и мирились через пять минут. Потом его семья переехала, мы стали видеться реже, а после девятого класса почти перестали общаться.
Но есть люди, которых ты всё равно узнаёшь сразу.
Даже если они изменились.
А Егор изменился.
Он вытянулся, стал суше, резче. Волосы короче, взгляд внимательнее. На нём была тёмная куртка, дешёвые кроссовки и выражение человека, который давно привык оглядываться.
— Кощей? — я не сдержал улыбку. — Ты откуда взялся?
— Из жизни, — сказал он и усмехнулся.
Мы неловко обнялись. Точнее, хлопнули друг друга по плечу, как это делают парни, которым вроде бы рады, но они уже не знают, насколько близко можно подойти.
— Ты куда пропал? — спросил я. — Я тебя сто лет не видел.
— Да так. Дела были.
Он сказал это слишком быстро.
Я заметил, но не стал цепляться.
— Кофе будешь?
— Буду. Латте.
— С фисташковым?
Он посмотрел на меня и впервые улыбнулся по-настоящему.
— Помнишь?
— У меня не настолько плохая память.
Мы взяли кофе и пошли в парк. Сначала говорили о ерунде: кто где учится, кто кого видел, кто куда собирается после выпускного. Егор отвечал коротко. Смеялся не там, где надо. Всё время крутил стаканчик в руках.
Что-то было не так.
Я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить.
— Ладно, — сказал я, когда мы сели на лавочку у пустой детской площадки. — Выкладывай.
— Что?
— Кощей, не начинай. Ты не просто так меня позвал.
Он отвёл взгляд.
— Может, просто соскучился.
— Может. Но ты всё равно что-то хочешь сказать.
Он помолчал.
Ветер шевелил сухие прошлогодние листья под лавкой. Где-то за деревьями проехала машина, глухо бухнула музыка из открытого окна.
— У тебя как с деньгами? — спросил Егор.
Я насторожился.
— Плохо. А что?
— Есть вариант подзаработать.
Вот так всегда и начинается.
Не с преступления.
Не с крови.
Не с наручников.
А с простой фразы: есть вариант подзаработать.
— Какой вариант?
— Нормальный.
— Если бы он был нормальный, ты бы так не начинал.
Егор поморщился.
— Ты всё такой же.
— Осторожный?
— Занудный.
— Это называется инстинкт самосохранения.
Он сделал глоток кофе, хотя тот, наверное, уже остыл.
— Нужно просто ходить по городу и фоткать места. Подъезды, дворы, лавки, мусорки. Потом отправлять снимки на номер.
Я медленно поставил стаканчик рядом с собой.
— Мусорки?
— Ну да.
— Егор.
— Что?
— Ты сам понимаешь, как это звучит?
— Нормально звучит.
— Нет. Это звучит как закладки.
Он резко посмотрел на меня.
— Ты тише можешь?
— Значит, я угадал.
— Ты ничего не угадал.
— Тогда объясни.
Он сжал стаканчик так, что пластиковая крышка хрустнула.
— Мне самому подробностей не говорили.
— Прекрасно.
— Я просто делаю фотки.
— А потом кто-то по этим фоткам что-то раскладывает.
— Может, и нет.
— Не ври хотя бы себе.
Егор встал.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я как раз понимаю.
— Да ни хрена ты не понимаешь! — Он сорвался так резко, что женщина с коляской на соседней дорожке обернулась. Егор понизил голос: — Не у всех есть папа с мамой, которые всё решат.
Я тоже поднялся.
— У меня они ничего не решают.
— Конечно. Бедный Князь. Денег на выпускной нет — трагедия века.
— Дело не в выпускном.
— А в чём? В том, что тебя дома не гладят по голове?
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось.
Егор знал, куда бить.
Потому что когда-то я сам ему рассказывал.
— Не лезь туда, — сказал я тихо.
— А ты не лезь ко мне.
— Ты сам пришёл.
— Потому что думал, что друг поможет.
— Помочь — это не значит влезть вместе с тобой в дерьмо.
Он смотрел на меня зло. Но за злостью было другое — страх. Настоящий. Такой, который человек пытается спрятать, потому что, если признать его вслух, придётся что-то менять.
— Сколько? — спросил я.
— Что?
— Сколько тебе платят?
Он молчал.
— Егор.
— Десятку за неделю.
Я выдохнул.
Для взрослого, может, не такие уж большие деньги. Для нас — почти состояние. Особенно если дома пусто, если нужны кроссовки, телефон, еда, если хочется хоть раз не считать каждую мелочь.
— Завязывай, — сказал я. — Пока можешь.
Он усмехнулся.
— Ты так говоришь, будто у меня очередь из нормальных вариантов.
— Лучше никакого варианта, чем статья.
— Да пошёл ты.
— Кощей…
— Не называй меня так.
Я замолчал.
Он бросил недопитый кофе в урну, но промахнулся. Стаканчик упал на асфальт, крышка отлетела в сторону, коричневая лужица расползлась по плитке.
Егор даже не оглянулся.
— Как был правильным, так и остался, — сказал он. — Только правильность твоя никому не нужна.
Он ушёл.
Я остался стоять у лавочки и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за деревьями.
В горле стоял ком.
Я хотел догнать его. Сказать что-нибудь другое. Нормальное. Не поучать, не давить, не строить из себя умного.
Но что?
«Я рядом»?
«Я помогу»?
«Не делай глупостей»?
Все эти слова звучали слишком поздно ещё до того, как были сказаны.
Телефон снова завибрировал.
На экране высветилось: «Мама.»
На этот раз я сбросил.
Потом выключил звук.
И пошёл прочь из парка, сам не понимая куда.